Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Вильгельм Карлович Кюхельбекер

Вильгельм Карлович Кюхельбекер (1797-1846)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    19 октября 1828 года

    Какой волшебною одеждой
    Блистал пред нами мир земной!
    С каким огнем, с какой надеждой,
    С какою детской слепотой
    Мы с жизнию вступали в бой.
    Но вскоре изменила сила,
    И вскоре наш огонь погас;
    Покинула надежда нас,
    И жизнь отважных победила!
    Моих друзей далекий круг!
    Под воплями осенних вьюг,
    Но благостным хранимый небом,
    При песнях, вдохновенных Фебом,
    От бурь и горя вдалеке,
    В уютном, мирном уголке
    Ты празднуешь ли день священный,
    День, сердцу братьев незабвенный?
    Моих друзей далекий круг!
    Воспомнит ли в сей день священный,
    В день, сердцу братьев незабвенный,
    Меня хотя единый друг?
    Или судьба меня лишила
    Не только счастья - и любви?
    И не взяла меня могила,
    И кончилися дни мои?


    1828

    19 октября 1837 года

    Блажен, кто пал, как юноша Ахилл,
    Прекрасный, мощный, смелый, величавый,
    В средине поприща побед и славы,
    Исполненный несокрушимых сил!
    Блажен! лицо его всегда младое,
    Сиянием бессмертия горя,
    Блестит, как солнце вечно золотое,
    Как первая эдемская заря.
    
    А я один средь чуждых мне людей
    Стою в ночи, беспомощный и хилый,
    Над страшной всех надежд моих могилой,
    Над мрачным гробом всех моих друзей.
    В тот гроб бездонный, молнией сраженный,
    Последний пал родимый мне поэт...
    И вот опять Лицея день священный;
    Но уж и Пушкина меж вами нет!
    
    Не принесет он новых песней вам,
    И с них не затрепещут перси ваши;
    Не выпьет с вами он заздравной чаши:
    Он воспарил к заоблачным друзьям.
    Он ныне с нашим Дельвигом пирует;
    Он ныне с Грибоедовым моим:
    По них, по них душа моя тоскует;
    Я жадно руки простираю к ним!
    
    Пора и мне!- Давно судьба грозит
    Мне казней нестерпимого удара:
    Она меня того лишает дара,
    С которым дух мой неразлучно слит!
    Так! перенес я годы заточенья,
    Изгнание, и срам, и сиротство;
    Но под щитом святого вдохновенья,
    Но здесь во мне пылало божество!
    
    Теперь пора!- Не пламень, не перун
    Меня убил; нет, вязну средь болота,
    Горою давят нужды и забота,
    И я отвык от позабытых струн.
    Мне ангел песней рай в темнице душной
    Когда-то созидал из снов златых;
    Но без него не труп ли я бездушный
    Средь трупов столь же хладных и немых?


    1838

    Memento mori

    Здесь, между падших столпов, поросших плющом
                                       и крапивой,
    Здесь, где ветер свистит между разрушенных стен,
    Я, одинок на холме, под тению тлеющей башни,
    С древнего камня взгляну в даль, на равнину, на лес;
    Солнце, взгляну на тебя! на пламенный запад, на небо.
    О, как синева там, там надо мною тиха!-
    Здесь я сокроюсь от жизни на миг, на миг позабуду
    Горечь ее! или нет: скуку, и грусть, и тоску,
    Все обманы судьбы и предательства смертных
                                        воспомню,
    Чувства в себе пробужу, плачем живым наслажусь!
    Но почему заструилась ковыль и вдруг засребрилась?
    Слышу сладостный стон, сладостный шепот и вздох!
    Ты ли со мной говоришь, тишина? Я слух преклоняю;
    Холод по мне пробежал, слезы блеснули в очах!
    Где же ты прежде дышал, о зефир? где, сладостный, веял?
    Ты заунывен и тих: урны ли ты облетал?
    "Урны я облетал! по безмолвным веял могилам:
    Там не стонет печаль! там непробудный покой!"
    О ветерок! о голос из дальней отчизны, помедли!
    Но кругом все молчит! все в темноту облеклось!-
    Солнце с лазури скатилось давно; носясь над туманом,
    Месяц простер по лугам бледный, трепещущий свет;
    Звезды сияют, манят и сон на глаза низсылают -
    Башня, седой великан, дремлет над спящей землей.


    1817

    Амур живописец

    До зари сидел я на утесе,
    На туман глядел я, недвижимый;
    Простирался, будто холст бесцветный,
    Покрывал седой туман окрестность.
    Вдруг подходит незнакомый мальчик.
    "Что сидишь ты, - говорит мне, - праздный?
    Что глядишь на этот холст бесцветный,
    Или ты навек утратил жажду
    Бодрой кистью вызывать картины?"
    На него взглянул я и помыслил:
    "Ныне уж учить и дети стали!"
    "Брось тоску, - сказал он, - лень и скуку!
    Или с ними в чем успеть мечтаешь? -
    Посмотри, что здесь я нарисую;
    Перейми, мой друг, мои картины!"
    Тут он поднял пальчик, алый пальчик,
    Схожий цветом с юной, свежей розой:
    Им он водит по ковру тумана,
    Им он пишет на холсте бесцветном.
    Сверху пишет ясный образ солнца
    И слепит мой взор его сияньем,
    И лучи сквозь облака проводит,
    И огнем края их обливает;
    Он рисует зыбкие вершины
    Леса, напоенного росою;
    Протянув прелестный ряд пригорков,
    Не забыл он и воды сребристой;
    В даль он пролил светлый ручеечек,
    И, казалось, в нем сверкали блески,
    В нем струи кипели, будто жемчуг.
    Вдруг цветочки всюду распустились:
    Берег ими, дол, холмы пестреют,
    В них багрец, лазурь и злато блещут;
    Дерн под ними светит изумрудом,
    Горы бледной сединой оделись,
    Свод небес подъялся васильковый...
    Весь дрожал я - и, восторга полный,
    На творца смотрел и на картину.
    "Не совсем дурной я живописец, -
    Молвил он, - признайся же, приятель!
    Подожди: конец венчает дело".
    Вот он снова нежною ручонкой
    Возле леса рисовать принялся:
    Губки закусил, трудился долго,
    Улыбался, и чертил, и думал.
    Я взглянул, - и что же вдруг увидел?
    Возле рощи милая пастушка:
    Лик прелестный, грудь под снежной дымкой;
    Стройный стан, живые щечки с ямкой;
    Щечки те под прядью темных кудрей
    Отражали сладостный румянец,
    Отражали пальчик живописца.
    "Мальчик! мальчик! - я тогда воскликнул, -
    Так писать, скажи, где научился?" -
    Восклицанья продолжать хотел я;
    Но зефир повеял вдруг и, тронув
    Рощу и подернув рябью воду,
    Быстрый, заклубил покров пастушки, -
    И тогда (о, как я изумился!)
    Вдруг пастушка поднимает ножку,
    Вдруг пошла и близится к утесу,
    Где сидел я и со мной проказник!
    Что же тут, когда все всколебалось -
    Роща и ручей, цветы и ножка,
    Дымка, кудри, покрывало милой?
    Друга, верьте, что и я не пробыл
    На скале один скалой недвижной!


    Бакхическая песнь

    Что мне до стишков любовных?
    Что до вздохов и до слез?
    Мне, венчанному цветами,
    С беззаботными друзьями
    Пить под тению берез!
    
    Нам в печалях утешенье
    Богом благостным дано:
    Гонит мрачные мечтанья,
    Гонит скуку и страданья
    Всемогущее вино,
    
    Друг воды на всю природу
    Смотрит в черное стекло,
    Видит горесть и мученье,
    И обман и развращенье,
    Видит всюду только зло!
    
    Друг вина смеется вечно,
    Вечно пляшет и поет!
    Для него и средь ненастья
    Пламенеет солнце счастья,
    Для него прекрасен свет.
    
    О вино, краса вселенной,
    Нектар страждущих сердец!
    Кто заботы и печали
    Топит в пенистом фиале,
    Тот один прямой мудрец.


    Между 1815 и 1817

    Бессмертие есть цель жизни человеческой

          Из туч сверкнул зубчатый пламень.
          По своду неба гром протек,
          Взревели бури — челн о камень;
          Яряся, океан изверг
             Кипящими волнами
             Пловца на дикий брег.
    Он озирается — и робкими очами
          Блуждает ночи в глубине;
    Зовет сопутников,— но в страшной тишине
    Лишь львов и ветра вопль несется в отдаленьи.
    
          Увы! так жизни в треволненьи
    Единый плач я зрю, стенанья полон слух;
    Безвестность мрачная, мучительно сомненье
          Колеблют мой смущенный дух!
    
       Как море зла волнуется повсюду!
          Венцов и скипетров на груду
          Воздвигнул изверг свой престол,—
    И кровью наводнил и град, и лес, и дол,
    И области покрыл отчаянья туманом!
    Герой, невинных щит, гоним, повержен в прах,
    Неблагодарности, неистовства в ногах
    Его безглавый труп терзаем хищным враном;
    С сверкающим мечом на брата брат восстал,
    И на родителя десницу сын подъял.
    О небо! где ж перун, злодеям мститель?
    Всевышний судия! почто твой глас утих?
          Иль нет тебя, каратель злых,
             И случай нам властитель?
    
          Могила, знать, всему предел,
    И извергов она, и добрых — всех удел!
          Увянут благость и пороки,
    И тленья лишь текут за гробом мрачны токи!
    И совесть, и закон, и честь, и долг — мечты!
    
          К чему ж заботы и труды?
    Не льстися за добро, безумец, воздаяньем
          И не внимай слезам, стенаньям!
          Дух сладострастию предай
          И сердце негой упояй!
    Нет бога!— внемлешь ли?— нет вечныя награды
             И буйству нет преграды!
    
    Но что! возможно ли? и солнце и луна
          Родились ли сами собою?
          С угрюмой, хладною зимою
             Цветущая весна
    Сменяются по собственной ли воле?
          Кому послушны ночь и день,
    Когда то свет зари, то сумрачная тень
             Объемлют холм и поле?
    
          Кто одарил меня душой?
          С ее сравненны быстротой
    Недвижны ветр, и звук, и самый свет, и время:
          Телесности отбросив бремя,
          Сверкает молниной стрелой,
          Миры мгновенно пролетает,
          Вселенную в себе вмещает!
    
             И случаем она
          Во мне средь мрака возжена?
          И случай сей не бог всесильный,
          Благий, премудростью обильный?
    Егова, случай ли, Ормузд или Зевес
                Царя небес
             Святое имя?— Но вовеки
          Всему начало он, всему конец,
             На нас лиет щедрот он реки,
                Он чад своих отец!
    Я мыслю, я тебя, творец мой, постигаю,
          Горячия мольбы поток
          Перед тобою изливаю,
          Ума на крыльях возлетаю
             В твой выспренной чертог!
                И смерть в твоем бессмертном лоне
          Дерзнет пожать меня, как злак,
          И при моем последнем стоне,
          Отец! твой не смутится зрак?
          Ужель столь пышными дарами
          Меня, как первенца цветами,
          Ты на закланье увенчал?
    О, если так! кляну тот час, где я мученья
          С мгновенной жизнию приял.
    Ах! лучше бы вовек я мрачного забвенья
          Из недра не был извлечен,
    Для бедствий лишь одних вовеки не рожден!
    Почто глас совести влиян во грудь мою?
    
    Почто моим страстям положены препоны?
          Почто, лишь преступить дерзну
          Суровые ее законы,
          Вторгается в меня весь ад?
       Счастливые, счастливей во сто крат
          Попранный червь моей ногою!
    
          Но да исчезнет с страшной мглою
          Воображения призрак!
          Источник слез да иссушится —
          Иль нет! да не престанет литься
          Он благодарности во знак!
       Бессмертие! о мысль неизреченна!
    К престолу вышнего возносишь ты меня:
             Погибнет вся вселенна,—
          Но невредим пребуду я!
    
    Воскреснет юный мир, порядок воцарится
          И снова в бездну погрузится —
    Но средь развалин сих стою неколебим,
    Средь общей гибели рукой отца храним!
    О сын земли, воспрянь, воспрянь от заблужденья
                   И мрак сомненья
                От веждей отряси,
             И глас природы вопроси!
    Ужели он тебя, слепец, не убеждает?
                «Бессмертен ты,— вещает,—
    В бессмертии с самим равняешься творцом,
    Конец твой сопряжен лишь вечности с концом!
    Се червь, се образ твой лежит перед тобою,
             Недвижим, заключен
             Во гроб самим собою;
          Но лишь весеннею порою
          От животворного луча
    Вдруг рощи восшумят, одежду получа,
          С брегами реки пробудятся,
          От склянных свободясь оков,
          И тенью рощи осенятся,
          И прекратится царство льдов,—
             Оставя дом свой тесный,
    Он явится в лугах сильфидою прелестной,
          Распустит крылья, воспарит,
          От розы к розе полетит!»
    
    Почто, коль жизни луч пожрется тьмою вечной,
    Почто же пламенным желанием томим?
    Почто же от утех ты жаждой бесконечной
          К утехам новым век гоним?—
          Вот сибарит перед тобою;
          Рабов он шумною толпою,
          Прислужниц роем окружен,—
    Но пресыщением, как некою горою,
          Печалью, грустью угнетен;
    Ему совиного страшнее клика
          Лидии неясная музыка,
          Ему вино златое — яд;
          Рукой он кубок отвращает
          И томный, страждущий свой взгляд
          Во мрак хитона погружает!
          На честолюбца взор простри,
          На вихря бранного воззри,
    Кого кровавый след и днесь еще дымится!
    С его могуществом дерзал ли кто сравниться?
    Он цепью приковал блестящий сонм царей
          К своей победной колеснице;
    Всесокрушающей покорствуя деснице,
          Тирана грозного очей
    Все племена страшились, трепетали
    И молча жизнь иль смерть из уст его внимали!
             А он? он клял судьбу
    И из торжеств своих и сердцу и уму
          Единую извлек отраву;
    И вот — утратил трон, и счастие, и славу!
       И что ж?— он дней своих не прекратил!
    Грозящей вечности злодея вид страшил
             Что слез и воплей дани,
    Мученья нес ему в неумолимой длани,
    И гласом громовым: «О трепещи!» вещал —
    И ум ужасного вдруг ужас обуял!


    1814

    Бурное море при ясном небе

    Дикий Нептун роптал, кипел и в волнах рассыпался,
    А с золотой высоты, поздней зарей освещен,
    Радостный Зевс улыбался ему, улыбался вселенной:
    Так, безмятежный, глядит вечный закон на мятеж
    Шумных страстей; так смотрит мудрец на ничтожное
                                              буйство:
    Сила с начала веков в грозном величьи тиха.


    15 (27) сентября 1820, Мемель

    В альбом Илличевскому

    Прощай, товарищ в классе!
    Товарищ за пером!
    Товарищ на Парнасе!
    Товарищ за столом!
    Прощай, и в шуме света
    Меня не позабудь,
    Не позабудь поэта,
    Кому ты первый путь,
    Путь скользкий, но прекрасный,
    Путь к музам указал.
    Хоть к новизнам пристрастный,
    Я часто отступал
    От старорусских правил,
    Ты в путь меня направил,
    Ты мне сказал: "Пиши",
    И грех с моей души -
    Зарежу ли Марона,
    Измучу ли себя -
    Решеньем Аполлона
    Будь свален на тебя.


    Первая половина 1817

    Ветер

    Слышу стон твой, ветер бурный!
    Твой унылый, дикий вой:
    Тьмой ненастной свод лазурный,
    Черным саваном покрой!
    
    Пусть леса, холмы и долы
    Огласит твой шумный зык!
    Внятны мне твои глаголы,
    Мне понятен твой язык.
    
    Из темницы безотрадной
    Преклоняю жадный слух:
    За тобою, ветер хладный,
    Рвется мой стесненный дух!
    
    Ветер! ветер! за тобою
    К необъятной вышине
    Над печальной мглой земною
    В даль бы понестися мне!
    
    Был бы воздух одеянье,
    Собеседник - божий гром,
    Песни - бурей завыванье,
    Небо - мой пространный дом.
    
    Облетел бы круг вселенной,
    Только там бы отдохнул,
    Где семьи, мне незабвенной,
    Речи вторит тихий гул;
    
    Среди летней светлой ночи,
    У часовни той простой,
    Им бы там мелькнул я в очи,
    Где почиет их родной!
    
    К милым я простер бы pyки,
    Улыбнулся бы, исчез,
    Но знакомой лиры звуки
    Потрясли бы близкий лес.
    


    <1829>

    Вознесение

    Божественный на божием престоле;
    Христос на небо, высше всех светил,
    В свое отечество, туда, отколе
    Сошел на землю, в славе воспарил.
    
    Своих же не покинул он в неволе,
    Их не оставил в узах темных сил;
    Нет! слабых их и трепетных дотоле
    Неколебимым сердцем одарил.
    
    И всех стремящихся к его святыне,
    Горе на крыльях душ ему вослед,
    Он свыше укрепляет и поныне:
    
    Им песнь Эдема слышится средь бед,
    Средь бурь, в юдоли слез, в людской пустыне,
    И так вещает: "Близок день побед!"


    Возраст счастия

    Краток, но мирен и тих младенческий, сладостный возраст!
    Но - ах, не знает цены дням безмятежным дитя.
    Юноша в буре страстей, а муж, сражаяся с буйством,
    По невозвратном грустят в тяжкой и тщетной тоске.
    Так из объятий друзей вырывается странник; но вскоре
    Вздрогнет, настижен грозой, взглянет в унылую даль:
    Ищет - бедный!- любви, напрасно хижины ищет;
    Он одинок - и дождь хлещет навстречу ему,
    Ветер свистит, гремят и рокочут сердитые громы,
    И, осветя темноту, молния тучи сечет!


    <1820>

    Вопросы

    Ужель и неба лучшие дары
    В подлунном мире только сновиденье?
    Ужель по тверди только до поры
    Свершают звезды дивное теченье?
    Должно ли ведать гнев враждебных лет,
    Душа души, святое вдохновенье,
    Должно ли опадать в одно мгновенье,
    Как в осень сорванный со стебля цвет?
    Увы мне! с часу на час реже, реже
    Живительным огнем согрет мой дух!
    И тот же мир, и впечатленья те же,
    Но прежних песней не уловит слух,
    Но я не тот;- уж нет живого чувства,
    Которым средь свободных, смелых дум
    Бывал отважный окрыляем ум:
    Я робкий раб холодного искусства;
    Седеет волос, в осень скорбных лет,
    Ни жару, ни цветов весенних нет.
    


    1832

    * * *

       Вот, слава богу, я опять спокоен:
    Покинула меня тяжелая хандра;
       Я снова стал доступен для добра,
    И верить и любить я снова стал достоин.
       Охотно руку протяну врагу,
       Скажу охотно: будем жить друзьями,
    Мой добрый Б[асаргин], и с вами я могу
          Теперь беседовать стихами...
          Как ангел божий, милый друг,
          Вы предо мной явились вдруг
          С радушным, искренним участьем;
       Был истомлен житейским я ненастьем:
          Опальный и больной слепец,
    Обманутый людьми, растерзанный страданьем...
    Но вот опять согрет я тихим упованьем,-
    И этим одолжен вам труженик певец!
       О, да услышит бог мои молитвы,
          Пусть будут вам не трудны битвы
       С коварным миром и с самим собой;
    Пусть сохраните вы средь бурь души покой;
    Не разлучайтеся с Любовью животворной,
    С святою Верою, с Надеждой неземной,-
    И да не встретитесь с любовию притворной,
       Ни с суетной надеждою-мечтой,
    Ни с верой мертвою, надменной и холодной,
       Подобной той смоковнице бесплодной,
       Которую сухую проклял Спас...
          Их трудно отличить подчас
       От дивных дочерей Софии... Искупитель
       И тут единственный наш друг-руководитель,
          И он вещает ясно нам:
          "Познайте их по их делам".


    13 апреля 1846, Тобольск

    Герой и певец

    1-й сонет
    
    Герой, кому венец дарован бранный,
    Муж, совершивший смелые дела,
    Живет в столетьях, славой осиянный;
    Пусть поразит могущего стрела, -
    
    За гроб восхитит лавр, однажды данный!
    Расступится завистливая мгла:
    Он разорвет времен покров туманный
    Сиянием бессмертного чела.
    
    Но без хвалы и битвы и победа
    Как шумная река бы протекли
    И в мире не оставили бы следа,
    
    Да чтят витию племена земли!
    Спасает подвиги его беседа:
    Бойцы бы без него, как сон, прошли.
    
    
    2-й сонет
    
    Подобится златому оку мира
    Спаситель братьев, радостный боец;
    Но пастырю полночных стад эфира,
    Луне подобен - сладостный певец.
    
    А тот, кому даны и меч и лира,
    Кто на главу взложил двойной венец,
    В войне перун, в объятиях же мира
    Души обворожитель, врач сердец, -
    
    Тому подобья нет: его судьбина,
    Священных, дивных полная чудес,
    Гора сокровищ и богатств пучина.
    На землю прямо пала от небес:
    
    Он выше всех; так скал крутых вершина
    Златая превышает темный лес.


    * * *

    Горько надоел я всем,
    Самому себе и прочим:
    Перестать бы жить совсем!
    Мы о чем же здесь хлопочем?
    Ждешь чего-то впереди...
    Впереди ж все хуже, хуже;
    Путь грязней, тяжеле, уже -
    Ты же все вперед иди!
    То ли дело лоно гроба!
    Там безмолвно и темно,
    Там молчат мечты и злоба:
    В гроб убраться бы давно!


    13 апреля 1846, Тобольск

    Греческая песнь

       Века шагают к славной цели;
       Я вижу их: они идут!
       Уставы власти устарели;
       Проснулись, смотрят и встают
       Доселе спавшие народы.
    О радость! грянул час, веселый час Свободы!
    
       Друзья! нас ждут сыны Эллады!
       Кто даст нам крылья? полетим!
       Сокройтесь горы, реки, грады!
       Они нас ждут: скорее к ним!
       Судьба, услышь мои молитвы,
    Пошли, пошли и мне минуту первой битвы!
    
       И пусть я, первою стрелою
       Сражен, всю кровь свою пролью:
       Счастлив, кто с жизнью молодою
       Простился в пламенном бою,
       Кто убежал от уз и скуки
    И славу мог купить за миг короткий муки!
    
       Ничто, ничто не утопает
       В реке катящихся веков:
       Душа героев вылетает
       Из позабытых их гробов
       И наполняет бардов струны
    И на тиранов шлет народные перуны!


    1821

    * * *

    Да! ровно через год мы свиделись с тобою,
    Но, друг и брат, тогда под твой приветный кров
    Вступил я полн надежд, и весел и здоров —
    Теперь, измученный и телом и душою,
    Беспомощным, больным, трепещущим слепцом
    Поник я под своим страдальческим венцом
    И смерти говорил: приди же, избавитель!
    Вот я вошел в твою смиренную обитель.
    И ожил вдруг душой; и вера и любовь
    Вновь встретили меня: уж не бунтует кровь,
    И сердце улеглось, и тешусь я мечтою,
    И с богом я мирюсь, и с миром, и с собою!


    5 марта 1846

    Дифирамб

    Сладкая сила
    В чаше сокрытая
    Дух увлекает;
    В кубок украдкою
    Вливши желания,
    Пафия греет
    Сердце надеждою:
    Царь Дионисий
    Ум усыпляет,
    Гонит печаль!
    Так! упоенному
    Грады покорствуют;
    Он над народами
    Многими властвует;
    Златом, резьбою,
    Мрамором светится
    Дом беззаботного!
    Лишь пожелает он
    В радостном сердце:
    Вот из Египта
    По морю синему,
    Всеми богатствами
    Обремененные,
    Мчатся суда!


    Ермолову

       О! сколь презрителен певец,
       Ласкатель гнусный самовластья!
       Ермолов, нет другого счастья
       Для гордых, пламенных сердец,
       Как жить в столетьях отдаленных
    И славой ослепить потомков изумленных!
    
       И кто же славу раздает,
       Как не любимец Аполлона?
       В поэтов верует народ;
       Мгновенный обладатель трона,
       Царь не поставлен высше их:
    В потомстве Нерона клеймит бесстрашный стих!
    
       Но мил и свят союз прекрасный
       Прямых героев и певцов -
       Поет Гомер, к Ахиллу страстный:
       Из глубины седых веков
       Вселенну песнь его пленила -
    И не умрет душа великого Ахилла!
    
       Так пел, в Суворова влюблен,
       Бард дивный, исполин Державин;
       Не только бранью Сципион,
       Он дружбой песнопевца славен:
       Единый лавр на их главах,
    Героя и певца равно бессмертен прах!
    
       Да смолкнет же передо мною
       Толпа завистливых глупцов,
       Когда я своему герою,
       Врагу трепещущих льстецов,
       Свою настрою громко лиру
    И расскажу об нем внимающему миру!
    
       Он гордо презрел клевету,
       Он возвратил меня отчизне:
       Ему я все мгновенья жизни
       В восторге сладком посвящу;
       Погибнет с шумом вероломство,
    И чист предстану я пред грозное потомство!
    


    1821

    * * *

    Еще прибавился мне год
    К годам унылого страданья;
    Гляжу на их тяжелый ход
    Не ропща, но без упованья -
    
    Что будет, знаю наперед:
    Нет в жизни для меня обмана.
    Блестящ и весел был восход,
    А запад весь во мгле тумана.


    1845

    Жизнь

    Юноша с свежей душой выступает на поприще жизни,
    Полный пылающих дум, дерзостный в гордых мечтах;
    С миром бороться готов и сразить и судьбу и печали!
    Но, безмолвные, ждут скука и время его;
    Сушат сердце, хладят его ум и вяжут паренье.
    Гаснет любовь! и одна дружба от самой зари
    До полуночи сопутница избранных неба любимцев,
    Чистых, высоких умов, пламенно любящих душ!


    8 марта 1820

    Зима

    Взор мой бродит везде по немой, по унылой пустыне;
    Смерть в увядшей душе, всё мёртво в безмолвной природе
    Там на сосне вековой завыванию бури внимает
                   Пасмурный вран.
    
    Сердце заныло во мне, средь тягостных дум я забылся:
    Спит на гробах человек и видит тяжелые грезы;
    Спит - и только изредка скорбь и тоска прилетают
                     Душу будить!
    
    "Шумная радость мертва; бытие в единой печали,
    В горькой любви, и в плаче живом, и в растерзанном сердце!" -
    Вдруг закачал заскрипевшею елию ветер: я, вздрогнув,
                     Очи подъял!
    
    Всюду и холод и блеск. Обнаженны древа и покрыты
    Льдяной корой. Иду; хрустит у меня под ногою
    Светлый, безжизненный снег, бежит по сугробам тропинка
                    В белую даль!


    1816 или 1817

    Из романа в стихах «Сирота»

                 ...кто наш герой?
    Софа, в углу комод, а над софой
    Не ты ль гордишься рамкой золотою,
    Не ты ль летишь на ухарском коне,
    В косматой бурке, в боевом огне,
    Летишь и сыплешь на врагов перуны,
    Поэт-наездник, ты, кому и струны
    Волшебные и меткий гром войны
    Равно любезны и равно даны?
    С тобою рядом, ужас супостатов,
    Наш чудо-богатырь, бесстрашный Платов.
    Потом для пользы боле, чем красы,
    Простой работы стенные часы;
    Над полкой с книгами против портретов
    Кинжал и шашка с парой пистолетов;
    Прибавьте образ девы пресвятой
    И стол и стулья.— «Кто же он?» — «Постой!
    Чубук черешневый, халат бухарский,
    Оружье, феска, генерал гусарский
    И атаман казачий... Об заклад...»
    Кто спорит? я догадке вашей рад:
    Да! он в наряде стройном и красивом
    Еще недавно на коне ретивом
    Пред грозным взводом храбрых усачей
    Скакал, но, видно, суженой своей
    Не обскакал: в отставке.


    1833-1834

    К А.Т. Пушкиной

    Цветок увядший оживает
    От чистой, утренней росы;
    Для жизни душу воскрешает
    Взор тихой, девственной красы.
    
    Когда твои подернет щеки
    Румянец быстрый и живой,-
    Мне слышны милые упреки,
    Слова стыдливости немой,
    И я, отринув ложь и холод,
    Я снова счастлив, снова молод,
    Гляжу: невинности святой
    Прекрасный ангел предо мной!


    1823 или 1824

    К друзьям, на Рейне

    Мир над спящею пучиной,
    Мир над долом и горой;
    Реин гладкою равниной
    Разостлался предо мной.
    
    Легкий челн меня лелеет,
    Твердь небесная ясна,
    С тихих вод прохлада веет:
    В сердце льется тишина!
    
    Здесь, над вечными струями,
    В сей давно желанный час,
    Други! я в мечтаньях с вами;
    Братия! я вижу вас!
    
    Вам сей кубок, отягченный
    Влагой чистой и златой;
    Пью за наш союз священный,
    Пью за русский край родной!
    
    Но волна бежит и плещет
    В безответную ладью;
    Что же грудь моя трепещет,
    Что же душу тьмит мою?
    
    Встали в небе великаны -
    Отражает их река:
    Солнце то прорвет туманы,
    То уйдет за облака!
    
    Слышу птицу предвещаний,
    Дик ее унылый стон -
    Светлую толпу мечтаний
    И надежду гонит он!
    
    О, скажи, жилец дубравы,
    Томный, жалобный пророк:
    Иль меня на поле славы
    Ждет неотразимый рок?
    
    Или радостных объятий
    К милым мне не простирать
    И к груди дрожащей братий
    При свиданье не прижать?
    
    Да паду же за свободу,
    За любовь души моей,
    Жертва славному народу,
    Гордость плачущих друзей!


    1820 или 1821

    К Матюшкину

    Скоро, Матюшкин, с тобой разлучит нас шумное море:
       Челн окрыленный помчит счастье твое по волнам!
    Юные ты племена на брегах отдаленной чужбины,
       Дикость узришь, простоту, мужество первых времен;
    Мир Иапета, дряхлеющий в страшном бессильи, Европу
       С новым миром сравнишь,- мрачную тайну Судеб
    С трепетом сердца прочтешь в тумане столетий грядущих;
       Душу твою изумит суд жизнедавцев богов!
    В быстром течении жаждущий взгляд остановишь на льдинах
       К небу стремящихся гор, на убегающих в даль
    Пышных брегах; ты пояс земли преплывешь, и познаешь
       Сон недвижных зыбей, ужас немой тишины;
    Рев и боренье стихий, и вёдро, и ужасы встретишь,
       Но не забудешь друзей! нашей мольбою храним,
    Ты не нарушишь обетов святых, о Матюшкин! в отчизну
       Прежнюю к братьям любовь с прежней душой принесешь!


    Первая половина 1817

    К моему гению

    Приди, мой добрый, милый Гений,
    Приди беседовать со мной!
    Мой верный друг в пути мучений,
    Единственный хранитель мой!
    
    С тобой уйду от всех волнений,
    От света убегу с тобой,
    От шуму, скуки, принуждений!
    О, возврати мне мой покой!
    
    Главу с тяжелыми мечтами
    Хочу на грудь твою склонить
    И на груди твоей слезами
    Больную душу облегчить!
    
    Не ты, не ты моим страданьем
    Меня захочешь упрекать,
    Шутить над теплым упованьем
    И сердце разумом терзать!
    
    Но было время - разделенья
    От братии ждал я, от друзей,-
    Зачем тоски и наслажденья
    Я не берег от их очей!
    
    Безмолвный страж моей святыни,-
    Я стану жить в одном себе:
    О ней я говорю отныне,
    Хранитель, одному тебе!
    
    О ней! ее я обожаю,
    Ей жизнь хотел бы я отдать!
    Чего же я, чего желаю?
    Чего желать?- любить, страдать!
    
    Приди, о ты, мой добрый Гений,
    Приди беседовать со мной,
    Мой верный друг в пути мучений,
    Единственный сопутник мой!


    1818

    К музе

    Что нужды на себя приманивать вниманье
    Завистливой толпы и гордых знатоков?
    О Муза, при труде, при сладостном мечтанье
    Ты много на мой путь рассыпала цветов!
    Вливая в душу мне и жар и упованье,
    Мой Гений от зари младенческих годов,
    Поешь - и не другой, я сам тебе внимаю,
    И грусть, и суету, и славу забываю!


    <1819>

    К Пушкину (Счастлив, о Пушкин...)

    Счастлив, о Пушкин, кому высокую душу Природа,
       Щедрая Матерь, дала, верного друга - мечту,
    Пламенный ум и не сердце холодной толпы! Он всесилен
       В мире своем; он творец! Что ему низких рабов,
    Мелких, ничтожных судей, один на другого похожих,-
       Что ему их приговор? Счастлив, о милый певец,
    Даже бессильною завистью Злобы - высокий любимец,
       Избранник мощных Судеб! огненной мыслию он
    В светлое небо летит, всевидящим взором читает
       И на челе и в очах тихую тайну души!
    Сам Кронид для него разгадал загадку Созданья,-
       Жизнь вселенной ему Феб-Аполлон рассказал.
    Пушкин! питомцу богов хариты рекли: "Наслаждайся!"-
       Светлою, чистой струей дни его в мире текут.
    Так, от дыханья толпы все небесное вянет, но Гений
       Девствен могущей душой, в чистом мечтаньи - дитя!
    Сердцем высше земли, быть в радостях ей не причастным
       Он себе самому клятву священную дал!


    1818

    К Пушкину и Дельвигу

           Из Царского Села
    
    Нагнулись надо мной родимых вязов своды,
    Прохлада тихая развесистых берез!
    Здесь нам знакомый луг; вот роща, вот утес,
    На верх которого сыны младой свободы,
    Питомцы, баловни и Феба и Природы,
    Бывало, мы рвались сквозь густоту древес
    И слабым ровный путь с презреньем оставляли!
       О время сладкое, где я не знал печали!
    Ужель навеки мир души моей исчез
    И бросили меня воздушные мечтанья?
    Я радость нахожу в одном воспоминанье,
       Глаза полны невольных слез!
    Увы, они прошли, мое весенни годы!
    Но не хочу тужить: я снова, снова здесь!
    Стою над озером, и зеркальные воды
    Мне кажут холм, лесок, и мост, и берег весь,
    И чистую лазурь безоблачных небес!
    Здесь часто я сидел в полуночном мерцанье,
    И надо мной луна катилася в молчанье!
    Здесь мирные места, где возвышенных муз,
    Небесный пламень их и радости святые,
    Порыв к великому, любовь к добру впервые
    Узнали мы и где наш тройственный союз,
    Союз младых певцов, и чистый и священный,
       Волшебным навыком, судьбою заключенный,
       Был дружбой утвержден!
    И будет он для нас до гроба незабвен!
       Ни радость, ни страданье,
    Ни нега, ни корысть, ни почестей исканье —
    Ничто души моей от вас не удалит!
    И в песнях сладостных и в славе состязанье
    Друзей-соперников тесней соединит!
    Зачем же нет вас здесь, избранники харит?—
    Тебя, о Дельвиг мой, поэт, мудрец ленивый,
    Беспечный и в своей беспечности счастливый?
    Тебя, мой огненный, чувствительный певец
       Любви и доброго Руслана,
    Тебя, на чьем челе предвижу я венец
    Арьоста и Парни, Петрарки и Баяна?
    О други! почему не с вами я брожу?
    Зачем не говорю, не спорю здесь я с вами,
    Не с вами с башни сей на пышный сад гляжу?
       Или, сплетясь руками,
    Зачем не вместе мы внимаем шуму вод,
    Биющих искрами и пеною о камень?
    Не вместе смотрим здесь на солнечный восход,
    На потухающий на крае неба пламень?
    Мне здесь и с вами все явилось бы мечтой,
       Несвязным, смутным сновиденьем,
    Все, все, что встретил я, простясь с уединеньем,
    Все, что мне ясность, и покой,
    И тишину души младенческой отъяло
       И сердце мне так больно растерзало!
    При вас, товарищи, моя утихнет кровь.
    И я в родной стране забуду на мгновенье
    Заботы, и тоску, и скуку, и волненье,
    Забуду, может быть, и самую любовь!


    1818

    К Пушкину из его нетопленной комнаты

    К тебе зашел согреть я душу;
    Но ты теперь, быть может, Грушу
    К неистовой груди прижал
    И от восторга стиснул зубы,
    Иль Оленьку целуешь в губы
    И кудри Хлои разметал;
    Или с прелестной бледной Лилой
    Сидишь и в сладостных глазах,
    В ее улыбке томной, милой,
    Во всех задумчивых чертах
    Ее печальный рок читаешь
    И бури сердца забываешь
    В ее тоске, в ее слезах.
    Мечтою легкой за тобою
    Моя душа унесена
    И, сладострастия полна,
    Целует Олю, Лилу, Хлою!
    А тело между тем сидит,
    Сидит и мерзнет на досуге:
    Там ветер за дверьми свистит,
    Там пляшет снег в холодной вьюге;
    Здесь не тепло; но мысль о друге,
    О страстном, пламенном певце,
    Меня ужели не согреет?
    Ужели жар не проалеет
    На голубом моем лице?
    Нет! над бумагой костенеет
    Стихотворящая рука...
    Итак, прощайте вы, пенаты
    Сей братской, но не теплой хаты,
    Сего святого уголка,
    Где сыну огненного Феба,
    Любимцу, избраннику неба,
    Не нужно дров, ни камелька;
    Но где поэт обыкновенный,
    Своим плащом непокровенный,
    И с бедной Музой бы замерз,
    Заснул бы от сей жизни тленной
    И очи, в рай перенесенный,
    Для вечной радости отверз!


    1819 (?)

    Клен

    Скажи, кудрявый сын лесов священных,
    Исполненный могучей красоты,
    Средь камней, соков жизненных лишенных,
        Какой судьбою вырос ты?
    
    Ты развился перед моей тюрьмою...
    Сколь многое напоминаешь мне!
    Здесь не с кем мне... поговорю с тобою
        О милой сердцу старине:
    
    О времени, когда, подобно птице,
    Жилице вольной средь твоих ветвей,
    Я песнь свободную певал деннице
        И блеску западных лучей;
    
    Тогда с брегов смиренной Авиноры,
    В лесах моей Эстонии родной,
    Впервые жадно в даль простер я взоры,
        Мятежной мучимый тоской.
    
    Твои всходящие до неба братья
    Видали, как завешанную тьмой
    Страну я звал, манил в свои объятья,-
        И покачали головой.
    
    А ныне ты свидетель совершенья
    Того, что прорицали братья мне;
    О ты, последний в мраке заточенья
        Мой друг в далекой стороне! 1
    


    1832, Свеаборгская крепость

    Кофе

    Пусть другие громогласно
    Славят радости вина:
    Не вину хвала нужна!
    Бахус, не хочу напрасно
    Над твоей потеть хвалой:
    О, ты славен сам собой!
    
    И тебе в ней пользы мало,
    Дар прямой самих богов,
    Кофе, нектар мудрецов!
    Но сколь многих воспевало
    Братство лириков лихих,
    Даже не спросясь у них!
    
    Жар, восторг и вдохновенье
    Грудь исполнили мою -
    Кофе, я тебя пою;
    Вдаль мое промчится пенье,
    И узнает целый свет,
    Как любил тебя поэт.
    
    Я смеюся над врачами!
    Пусть они бранят тебя,
    Ревенем самих себя
    И латинскими словами
    И пилюлями морят -
    Пусть им будет кофе яд.
    
    О напиток несравненный,
    Ты живешь, ты греешь кровь,
    Ты отрада для певцов!
    Часто, рифмой утомленный,
    Сам я в руку чашку брал
    И восторг в себя впивал.


    Между 1815 и 1817

    Лес

    Во сыром бору
    Ветер завывает;
    На борзом коне
    Молодец несется.
    
    Позади сидит
    Красная девица;
    Вороной скакун
    Мчит их в лес дремучий.
    
    «Гой еси ты, конь,
    Гой еси, ретивый!
    В лес не мчи меня,
    Не неси в дремучий!
    
    В том темном лесу,
    В черной той дубраве,
    Нет волков, ни лис,
    Ходит, бродит леший!
    
    В том темном лесу,
    В черной той дубраве,
    Не услышишь птиц,
    А поют русалки!»
    
    Гаснет среди туч,
    Гаснет светлый месяц;
    Конь несет их в глушь,
    В лес и в глушь немую.
    
    Молодец глядит,
    Видит клен да ветлы;
    Бодрый слух вострит,
    Слышит — воет ветер.
    
    Вся как лист дрожит
    Позади девица:
    «Вон, он там стоит!
    Чу, хохочут, свищут!»
    
    Занялась заря,
    Буйный ветер стихнул:
    Молодец рыдал
    Над бездушным телом!


    Конец 1810-х или начало 1820-х годов

    Луна

    Тебя ли вижу из окна
    Моей безрадостной темницы,
    Златая, ясная луна,
    Созданье божней десницы?
    
    Прими же скорбный мой привет,
    Ночное мирное светило!
    Отраден мне твой тихий свет:
    Ты мне всю душу озарило.
    
    Так! может быть, не только я,
    Страдалец, узник в мраке ночи,-
    Быть может, и мои друзья
    К тебе теперь подъемлют очи!
    
    Быть может, вспомнят обо мне;
    Заснут; с молитвою, с любовью
    Мой призрак в их счастливом сне
    Слетит к родному изголовью,
    
    Благословит их... Но когда
    На своде неба запылает
    Передрассветная звезда,-
    Мой образ, будто пар, растает.


    <1828>

    Любовь

    Податель счастья и мученья,
    Тебя ли я встречаю вновь?
    И даже в мраке заточенья
    Ты обрела меня, любовь!
    
    Увы! почто твои приветы?
    К чему улыбка мне твоя?
    Твоим светилом ли согретый
    Воскресну вновь для жизни я?
    
    Нет! минула пора мечтаний,
    Пора надежды и любви:
    От мраза лютого страданий
    Хладеет ток моей крови.
    
    Для узника ли взоров страстных
    Восторг, и блеск, и темнота?-
    Погаснет луч в парах ненастных:
    Забудь страдальца, красота!


    <1829>

    М.А.Дохтурову (Так, знаю...)

          Так, знаю: в радужные дни
       Утех и радостей, в круженьи света
       Не вспомнишь ты изгнанника поэта;
       Хоть в непогоду друга помяни!
       Молюсь, чтобы страданья и печали
    Летели и тебя в полете миновали;
       Но не был никому дарован век
          Всегда безоблачный и ясный:
          Холоп судьбы суровой человек.
          Когда нависнет мрак ненастный
          И над твоею головой,—
       Пусть об руку с надеждою и верой,
    Как просвет среди мглы взволнованной и серой,
          Тебе предстанет образ мой!


    22 июня 1840

    Море сна

    Мне ведомо море, седой океан:
    Над ним беспредельный простерся туман.
    Над ним лучезарный не катится щит;
    Но звездочка бледная тихо горит.
    
    Пускай океана неведом конец,
    Его не боится отважный пловец;
    В него меня манит незанятый блеск,
    Таинственный шепот и сладостный плеск.
    
    В него погружаюсь один, молчалив,
    Когда настает полуночный прилив,
    И чуть до груди прикоснется волна,
    В больную вливается грудь тишина.
    
    И вдруг я на береге - будто знаком!
    Гляжу и вхожу в очарованный дом:
    Из окон мне милые лица глядят
    И речи приветные слух веселят,
    
    Не милых ли сердцу я вижу друзей,
    Когда-то товарищей жизни моей?
    Все, все они здесь! Удержать не могли
    Ни рок их, ни люди, ни недра земли!
    
    По-прежнему льется живой разговор;
    По-прежнему светится дружеский взор...
    При вещем сиянии райской звезды
    Забыта разлука, забыты беды.
    
    Но ах! пред зарей наступает отлив -
    И слышится мне не отрадный призыв...
    Развеялось все - и мерцание дня
    В пустыне глухой осветило меня.
    


    1832

    На смерть Чернова

    Клянемся честью и Черновым:
    Вражда и брань временщикам,
    Царя трепещущим рабам,
    Тиранам, нас угнесть готовым!
    
    Нет! не отечества сыны -
    Питомцы пришлецов презренных!
    Мы чужды  их семей надменных,
    Они от нас отчуждены.
    
    Так, говорят не русским словом,
    Святую ненавидят Русь;
    Я ненавижу их, клянусь,
    Клянуся честью и Черновым!
    
    На наших дев, на наших жен
    Дерзнешь ли вновь, любимец счастья,
    Взор бросить, полный сладострастья,-
    Падешь, перуном поражен.
    
    И прах твой будет в посмеянье!
    И гроб твой будет в стыд и срам!
    Клянемся дщерям и сестрам:
    Смерть, гибель, кровь за поруганье!
    
    А ты, брат наших ты сердец,
    Герой, столь рано охладелый,
    Взнесись в небесные пределы:
    Завиден, славен твой конец!
    
    Ликуй: ты избран русским богом
    Всем нам в священный образец!
    Тебе дан праведный венец!
    Ты чести будешь нам залогом!


    1825

    На смерть Якубовича

    Все, все валятся сверстники мои,
    Как с дерева валится лист осенний,
    Уносятся, как по реке струи,
    Текут в бездонный водоем творений,
    Отколе не бегут уже ручьи
    Обратно в мир житейских треволнений!..
    За полог все скользят мои друзья:
    Пред ним один останусь скоро я.
    
    Лицейские, ермоловцы, поэты,
    Товарищи! Вас подлинно ли нет?
    А были же когда-то вы согреты
    Такой живою жизнью! Вам ли пет
    Привет последний, и мои приветы
    Уж вас не тронут?- Бледный тусклый свет
    На новый гроб упал: в своей пустыне 
    Над Якубовичем рыдаю ныне.
    
    Я не любил его... Враждебный взор
    Вчастую друг на друга мы бросали;
    Но не умрет он средь Кавказских гор:
    Там все утесы - дел его скрижали;
    Им степь полна, им полон черный бор;
    Черкесы и теперь не перестали
    Средь родины заоблачной своей
    Пугать Якубом плачущих детей.
    
    Он был из первых в стае той орлиной,
    Которой ведь и я принадлежал...
    Тут нас, исторгнутых одной судьбиной,
    Умчал в тюрьму и ссылку тот же вал...
    Вот он остался, сверстник мне единый,
    Вот он мне в гроб дорогу указал:
    Так мудрено ль, что я в своей пустыне
    Над Якубовичем рыдаю ныне?
    
    Ты отстрадался, труженик, герой,
    Ты вышел наконец на тихий берег,
    Где нет упреков, где тебе покой!
    И про тебя не смолкнет бурный Терек
    И станет говорить Бешту седой...
    Ты отстрадался, вышел ты на берег;
    А реет все еще средь черных волн
    Мой бедный, утлый, разснащенный челн!


    1846

    Надгробие

    Сажень земли мое стяжанье,
    Мне отведен смиренный дом:
    Здесь спят надежда и желанье,
    Окован страх железным сном,
    Заснули горесть и веселье,-
    Безмолвно всё в подземной келье.
    И я когда-то знал печали,
    И я был счастлив и скорбел,
    Любовью перси трепетали,
    Уста смеялись, взор светлел;
    Но взор и сердце охладели:
    Растут над мертвым пеплом ели.
    
    И уж никто моей гробницы
    Из милых мне не посетит;
    Их не разбудит блеск денницы:
    Их прах в сырой земле зарыт;
    А разве путник утружденный
    Взор бросит на мой гроб забвенный.
    
    А разве сладостной весною,
    Гонясь за пестрым мотыльком,
    Дитя бессильною рукою
    Столкнет мой каменный шелом,
    Покатит, взглянет и оставит
    И в даль беспечный бег направит.


    1815, начало 1820-х годов

    Ночь (Ночь,- приди...)

    Ночь,- приди, меня покрой
    Тишиною и забвеньем,
    Обольсти меня виденьем,
    Отдых дай мне, дай покой!
    
    Пусть ко мне слетит во сне
    Утешитель мой ничтожный,
    Призрак быстрый, призрак ложный,
    Легкий призрак милых мне!
    
    Незабвенных, дорогих
    Наслажуся разговором:
    Повстречаюся с их взором,
    Уловлю улыбку их!
    
    Предо мной моя семья:
    Позабыты все печали,
    Узы будто не бывали,
    Будто не в темнице я!


    <1828>

    * * *

    Объяты сладким сном, благоуханья
    Таятся в лоне нежного шипка:
    Так и любви всесильная тоска
    В закрытом сердце дремлет без желанья.
    
    Развили розу солнцевы лобзанья;
    Вдаль аромат лиется, как река:
    Эрот, который, прикорнув, пока
    Казался без движенья, без дыханья,
    
    Тут вдруг вскочил и сердце вдруг расторг;
    Он пробужден ее очей лучами, -
    Но им не греть, нет! властвовать рабами.
    
    Умри же, сердце, и прости, восторг
    И ты, надежда, с сладкими мечтами:
    Увы! я предан, я обманут вами!


    Они моих страданий не поймут

    Они моих страданий не поймут,
    Для них смешон унылый голос боли,
    Которая, как червь, таится тут
    В груди моей.— Есть силы, нет мне воли.
    Хоть миг покоя дайте!— нет и нет!
    Вот вспыхнуло: я вспрянул, я поэт;
    Божественный объемлет душу пламень,
    Толпятся образы, чудесный свет
    В глазах моих,— и всё напрасно: нет!
    Пропало всё!— Добро бы с неба камень
    Мне череп раздвоил, или перун
    Меня сожег: последний трепет струн
    Разорванных вздохнул бы в дивных звуках
    И умер бы, как грома дальный гул;
    Но я увяз в ничтожных, мелких муках,
    Но я в заботах грязных утонул!
    Нет! не страшусь убийственных объятий
    Огромного несчастья: рок, души!
    Ты выжмешь жизнь, не выдавишь души
    Но погибать от кумушек, от сватий,
    От лепета соседей и друзей!..
    Не говорите мне: «Ты Промефей!»
    Тот был к скале заоблачной прикован,
    Его терзал не глупый воробей,
    А мощный коршун.— Был я очарован
    Когда-то обольстительной мечтой;
    Я думал: кончится борьба с судьбой,
    И с нею все земные испытанья;
    Не будет сломан, устоит борец,
    Умрет, но не лишится воздаянья
    И вырвет напоследок свой венец
    Из рук суровых,— бедный я слепец!
    Судьба берет меня из стен моей темницы,
    Толкает в мир (ведь я о нем жалел) —
    А мой-то мир исчез, как блеск зарницы,
    И быть нулем отныне мой удел!


    15 января 1839

    Осень

    Ветер протек по вершинам дерев; дерева зашатались -
    Лист под ногою шумит; по синему озеру лебедь
    Уединенный плывет; на холмах и в гулкой долине
                   Смолкнули птицы.
    
    Солнце, чуть выглянув, скроется тотчас: луч его хладен.
    Все запустело вокруг. Уже отголосок не вторит
    Песней жнецов; по дороге звенит колокольчик унылый;
                   Дым в отдаленьи.
    
    Путник, закутанный в плащ, спешит к молчаливой деревне.
    Я одинокий брожу. К тебе прибегаю, Природа!
    Матерь, в объятья твои! согрей, о согрей мое сердце,
                    Нежная матерь!
    
    Рано для юноши осень настала.- Слезу сожаленья,
    Други! я умер душою: нет уже прежних восторгов,
    Нет и сладостных прежних страданий - всюду безмолвье,
                     Холод могилы!


    23 сентября 1816

    Оссиан

    Воспоминание о картине Жироде
    
    Пастух
    
    Сын отдаленной чужбины,
    Муж иноземный, - куда?
    В бездне лазурной пучины
    Теплится искра-звезда;
    Там же в парах белоснежных
    Спит золотая луна;
    Нет еще вихрей мятежных,
    Всюду еще тишина.
    Но уже пали на очи
    Брови седой полуночи;
    Бурь просыпается дух.
    
    Странник
    
    Жаждут и сердце и слух
    Песней Улина и Гала:
    Дом благодатный Фингала
    Близко ли, древний пастух?
    
    Пастух
    
    Хладный, немой, обгорелый,
    В сизой трепещущей мгле,
    Остовом дом опустелый
    Черный стоит на скале;
    Смотрит на синие волны:
    Из дружелюбной страны
    Уж не приносятся челны
    Шумно к подножью стены;
    Уж за трапезой Фингала
    Арфа давно замолчала:
    Рино и Гал и Улин,
    Да и мужей властелин,
    Сам он, отец Оссиана,
    Все они в царстве тумана;
    Сын только бродит один.
    
    Скорбью ведом и мечтами,
    Бродит унылый певец
    Между родными гробами,
    Сирый и дряхлый слепец.
    Строгой судьбой пораженный,
    Он полонен темнотой;
    Но его дух дерзновенный
    Мир созидает иной,
    Мир сладкозвучья и стона:
    Там еще дышит Минона,
    Юноша Рино не пал,
    Жив и Оскар и Фингал;
    Кровные барда обстали,
    Слушают песни печали
    Призраки с облак и скал.
    
    Пастырь умолкнул, и взоры
    Муж иноземный подъял
    С дола на мрачные горы:
    Камни мостов и забрал,
    Своды упавшей бойницы,
    Сельму и поле могил
    Змий быстротечной зарницы
    Белым огнем серебрил;
    Грома огромные струны
    Задребезжали; перуны
    Весь очертили обзор;
    Вздрогнул от ужаса бор,
    Скалы трепещут от гула...
    Чу! чья-то арфа дерзнула
    С арфой небесною в спор!
    
    Смелы и резки удары,
    Тверд повелительный глас,
    Грозны священные чары:
    С дивных и пламень угас
    И улеглися стихии;
    В лоно безмолвья и сна
    Пали воздушные змии,
    Снова на небе луна;
    Старца луна осветила:
    Будто широкие крыла,
    Вьется с рамен его плед;
    Молча и прадед, и дед,
    Сын, и отец, и клевреты,
    В лунное злато одеты,
    Слушают барда побед...
    
    Помню эфирное племя...
    Некогда зрел их и я
    В юное, мощное время
    (Где оно? где вы, друзья?).
    В райские годы, когда мы
    Из упованья и снов
    Строили пышные храмы
    Для небывалых богов!
    Часто я в светлые лета
    Вдруг из святыни поэта
    Гнедича, сына Камен,
    Несся ко гробу племен;
    Поли необъятного чувства,
    В дивном созданьи искусства
    Видел воскресший Морвен! -
    
    Ах! и мой Дельвиг, Вильгельму
    Он с вдохновенным челом
    В Лору вождем был и Сельму,
    В радостный, царственный дом.
    Рек же владыка: "Чужбина
    В Сельму послала певцов;
    Чашу привета, Мальвина,
    Дева, царица пиров!"
    Гнедич и Дельвиг! и оба
    В дверь безответного гроба,
    Оба и вдруг вы ушли! -
    В глубь беспредельной дали
    Ухо вперяю напрасно;
    Все и темно и безгласно:
    Там они, высше земли!
    
    Тихо; по звездному своду
    Ходит немая луна;
    Ночь обаяла природу
    Маками мертвого сна;
    Дремлют и стоны и бури.
    Вдруг... по дрожащим лучам
    Что-то скользнуло с лазури,
    Зримое вещим очам...
    Холодно! млею; мой волос
    Весь поднялся, как живой;
    Всею моею душой
    Делятся радость и трепет;
    Песнью становится лепет...
    Братья! не вы ли со мной?
    


    Отчизна

    В утренний час бытия, когда еще чувство восторгов,
      Чувство страданий живых тихо дремало во мне,-
    Ум, погруженный во мрак, не снимал с Природы покрова,
       С детской улыбкой еще я на вселенну глядел.
    Но и тогда волшебною силой задумчивый месяц
       Неизъяснимой красой взоры мои привлекал:
    Часто я, вечор сидя пред окном, исчезал в океане
       Неизмеримых небес, в бездне миров утопал.
    Игры, бывало, покину: над ропотом вод тихоструйных
       Сладкой исполнен тоски, в даль уношуся мечтой,-
    Тайна сам для себя, беспечный младенец, я слезы
       (Их я причины не знал), слезы священные лил;
    В полночь немую на мирном одре предчувствовал
                                          вечность;
       При колыханьи лесов сладостным хладом объят,
    Рано я слушать любил унылую жалобу бури.
       Шорох падущих листов трепет во мне разливал;
    Слышу, казалося, в воздухе голос знакомый,-
                                       безмолвен,
       Слух устремляю в даль,- всюду молчанье, но даль
    В тайной беседе со мной.- О сонмы светил неисчетных!
       К вам улетал я душой, к вам я и ныне лечу:
    Или над вами отчизна моя? над вами с родною
       Чистой душой съединен, к богу любви вознесусь?


    1817, Царское Село

    Памяти Грибоедова

    Когда еще ты на земле
    Дышал, о друг мой незабвенный!
    А я, с тобою разлученный,
    Уже страдал в тюремной мгле,-
    Почто, виденьем принесенный,
    В отрадном, благодатном сне
    Тогда ты не являлся мне?
    Ужели мало, брат мой милый,
    Я, взятый заживо могилой,
    Тоскуя, думал о тебе?
    Когда в боязненной мольбе
    Слова в устах моих коснели,
    Любезный образ твой ужели
    Без слез, без скорби звал к себе?
    Вотще я простирал объятья,
    Я звал тебя, но звал вотще;
    Бессильны были все заклятья,
    Ты был незрим моей мечте.
    Увы мне! только раз единый
    Передо мной полночный мрак
    Воззвал возлюбленный призрак -
    Не в страшный ль час твоей кончины?
    Но не было глубоких ран,
    Свидетелей борьбы кровавой,
    На теле избранного славой
    Певца, воспевшего Иран *
    И - ах!- сраженного Ираном!-
    Одеян не был ты туманом,
    Не искажен и не уныл,
    Не бледен... Нет, ты ясен был:
    Ты был в кругу моих родимых,
    Тобой незнанных, но любимых,
    Тебя любивших, не видав.
    В виденьи оной вещей ночи
    Твои светлее были очи,
    Чем среди смехов и забав,
    В чертогах суеты и шума,
    Где свой покров нередко дума
    Бросала на чело твое,-
    Где ты прикрыть желал ее
    Улыбкой, шуткой, разговором...
    (Но дружбе взор орлиный дан:
    Великодушный твой обман
    Орлиным открывала взором.)
    Так! мне однажды только сон
    Тебя представил благотворный;
    С тех пор, суровый и упорный,
    Отказывал мне долго он
    Привлечь в обитель испытанья
    Твой дух из области сиянья.
    И между тем мои страданья
    Копились и росли.- Но вдруг
    Ты что-то часто, брат и друг,
    Златую предваря денницу,
    Спускаться стал в мою темницу.
    Или зовешь меня туда,
    Где ты, паря под небесами,
    Ликуешь с чистыми духами,
    Где вечны свет и красота,
    В страну покоя над звездами?
    Или же (много я любил!)
    Те, коих взор и в самом мраке,
    Как луч живительных светил,
    Как дар былого, я хранил,
    Все, все в твоем слиялись зраке?
    
    Примечание Кюхельбекера: Относится к
    поэме Грибоедова, схожей по форме своей
    с Чайлдом-Гарольдом; в ней превосходно
    изображена Персия. Этой поэмы, нигде не
    напечатанной, не надобно смешивать с
    драмой, о которой упоминает Булгарин.
    


    1829

    Песни из повести «Адо»

               1
    
    Государь ты, светлый месяц,
    Что сверкаешь в облаках?
    Не блистай, отец, над нами,
    Не открой пришельцу нас!
    
    Волк за хатой завывает,
    Но я волка не боюсь!
    Мне ужасен барский голос,
    Голос твой, железный муж!
    
    Мадли, дней моих подруга,
    В Майцме вместе мы росли.
    Ах, убит жених твой, Мадли,
    Ты ж — убийц его раба.
    
    Ты для немца ложе стелешь,
    На него прядешь и ткешь!
    Что ж еще ты, Мадли, дышишь?
    Мадли, я бы умерла!
    
               2
    
    Ах, не чайка, кружася, носится,
    Не лебедь крыльями взмахивает,—
    Плывут молодцы корабельщики,
    Корабельщики, гости русские,
    Плывут молодцы к Новугороду,
    К Новугороду, ко великому!
    Гой ты, батюшка, славный Новгород,
    Гой ты, город наш белокаменный,
    Изукрашен церквями божьими,—
    Ко святым мощам мы приложимся,
    Образам святым мы помолимся;
    Мы на детушек полюбуемся,
    Полюбуемся на сожительниц,
    На младых девиц, на невест своих!
    Красным девушкам подареньице —
    Серьги светлые красна золота;
    Женам ласковым подареньице —
    Платье новое, камки хрущятой!
    Гой ты, батюшка, славный Новгород!
    Кто поднимется против стен твоих?
    Кто восстанет на бога русского?
    
               3
    
    Вдаль плыву по Пейпусу,
       Горестный изгнанник.
    Воспою Отечество —
       Слушай, слушай, странник!
    
    Наши нивы тучные
       Кони немцев топчут,
    Под бичом мучителя
       Старцы тщетно ропщут;
    
    Девы обесславлены,
       Юноши в неволе,
    Кости наших витязей
       Тлеют в чистом поле!
    
    Вдаль плыву по Пейпусу,
       Горестный изгнанник.
    Воспою Отечество —
       Слушай, слушай, странник!
    
               4
    
    На брегу чужой реки
       Одинок тоскую;
    Грустно в дальней стороне
       Воду пить чужую!
    
    Ах, зачем я не сокол?
       Полетел бы к милым!
    В их дремучие леса,
       К их холмам унылым!
    
    В те места, где злой пришлец
       Зрит, смеясь, их слезы,
    Где одна глухая ночь
       Слышит их угрозы!
    
    Полетел бы я туда,
       К ним, к родным, в объятья!
    На пришельцев бы восстал!
       С вами б умер, братья!
             _____
    
    На брегу чужой реки
       Ты почто тоскуешь?
    Нор, воздвигнись! потеки!
       Вспомни край родимый!
    
    Что ты медлишь, храбрый Нор?
       Нас пришлец терзает!
    Варвар долы, луг и бор
       Кровью напояет!
    
               5
    
    Душа моя полна боязни!
    Однажды долгу изменив,
    Злодей не минет поздней казни:
       Суд божий справедлив!
    
    Пусть был решителем сражений,
    Высокой башней среди сеч:
    Вдруг сломится, как лед весенний,
       В его деснице меч!
    
    Как жатву зрелую, Каратель
    Пожнет главы его друзей;
    Их жизнь неведомый предатель
       Погубит в цвете дней!
    
    Увы! почто певец оставил
    Твои струи, родной поток?
    Почто в чужбину путь направил?
       Я раб твой, грозный рок!
    
    Деля беспечно хлеб надменных,
    Смиренный делит жребий их,—
    Судьбу на гибель обреченных,
       Возданье дел чужих!
    
               6
    
    Что ты, Машенька, призадумалась?
    Что, голубушка, пригорюнилась?
    Ах! пришла пора тебе, Машенька,
    Пора бросить житье девичье,
    Расплести свои косы черные,
    Дом покинуть родного батюшки!
    Не за тем ли ты пригорнюнилась?
    Не на то ли, свет, призадумалась?
    
               7
    
    Уж вы девицы, вы затейницы,
    Вы, головушки неразумные!
    Что вы шутите над невестою?
    Что смиренницу в краску вводите?
    
    Вы зачем сами льете олово?
    Петуха овсом зачем кормите?
    За ворота те, за широкие,
    Вы зачем вечор выбегаете?
    
    Имя молодца зачем просите:
    «Расскажи ты нам, добрый молодец!
    Как зовешься, сударь, по имени?
    Как по отчеству, сударь, кличешься?>


    1822 или 1823

    Песня дорожная

    Без лишних денег, без забот,
       Окрылены мечтою,
    Мы, юноши, идем вперед,
       Мы радостны душою.
    
    Нас в тихий сумрак манит лес,
       В объятия прохлады!
    Для нас прелестен свод небес,
       Нас призывают грады;
    
    Для нас, журча, бегут ручьи
       Под темными древами,
    Нас, нас зовут в свои струи
       И блещут меж цветами.
    
    Для нас поет пернатых глас,
       Шумят и шепчут рощи,
    Светило дня блестит для нас,
       Для нас светила нощи!
    
    И грусть не смеет омрачать
       Невинных наслаждений:
    Ее от сердца отогнать
       Нам послан дружбы Гений!
    
    Его священная рука
       Мои отерла слезы;
    И спит в моей груди тоска;
       И вновь цветут мне розы!


    Конец 1810-х или начало 1820-х годов

    Послание к брату

    Минули же и годы заточенья;
    А думал я: конца не будет им!
    Податели молитв и вдохновенья,
    Они парили над челом моим,
    И были их отзывом песнопенья.
    И что ж? обуреваем и томим
    Мятежной грустию, слепец безумный,
    Я рвался в мир и суетный и шумный.
    
    Не для него я создан: только шаг
    Ступить успел я за священный праг
    Приюта тихих дум — и уж во власти
    Глухих забот, и закипели страсти,
    И дух земли, непримиримый враг
    Небесного, раздрал меня на части:
    Затрепетали светлые мечты
    И скрылися пред князем темноты.
    
    Мне тяжела, горька мне их утрата:
    Душа же с ними свыклась, жизнь срослась —
    Но пусть!— И я без них любовью брата
    Счастлив бы был; с ним вместе, не страшась,
    Вступил бы я в борьбу — и сопостата
    Мы побороли бы; нет, дружных нас
    Не одолел бы!— Может быть, и лира
    Вновь оживилась бы на лоне мира!
    
    О! почему, неопытный борец,
    Рукой неосторожной грудь родную
    Я сжал и ранил?— пусть восторжествую,
    Пусть и возьму столь лестный мне венец,—
    Ах! лучше бы я положил, певец,
    Забытый всеми, голову седую
    В безвестный темный гроб, чем эту грудь
    И без того больную оттолкнуть!
    
    Где время то, когда, уединенный,
    К нему я вдаль объятья простирал,
    Когда и он, любовью ослепленный,
    Меня к себе под кров свой призывал?
    Я наконец перешагнул Урал,
    Перелетел твой лед, Байкал священный;
    И вот свою суровую судьбу
    Я внес в его смиренную избу!
    Судьбу того, кто с самой колыбели
    Был бед звездою всем своим друзьям...
    За них подъемля руки к небесам,
    Моляся, чтобы скорби пролетели
    Над милыми,— сердца их я же сам,
    Бывало, растерзаю! Охладели,
    Заснули многие; ты не отъят,
    Ты мне один остался, друг и брат!
    
    А между тем... Покинем и забудем,
    Забудем бури, будто злые сны!
    Не станем верить ни страстям, ни людям:
    Оставь мне, отпусти мои вины;
    Отныне в жизни неразлучны будем!
    Ведь той же матерью мы рождены.
    Сотрем все пятна с памятной скрижали;
    Всё пополам: и радость, и печали!


    3 сентября 1837, Баргузин

    Пробуждение

    Благодатное забвенье
    Отлетело с томных вежд;
    И в груди моей мученье
    Всех разрушенных надежд.
    
    Что несешь мне, день грядущий?
    Отцвели мои цветы;
    Слышу голос, вас зовущий,
    Вас, души моей мечты!
    
    И взвились они толпою
    И уносят за собой
    Юных дней моих с весною
    Жизнь и радость и покой.
    
    Но не ты ль, Любовь святая,
    Мне хранителем дана!
    Так лети ж, мечта златая,
    Увядай, моя весна!


    <1820>

    Проклятие

    Проклят, кто оскорбит поэта
    Богам любезную главу;
    На грозный суд его зову:
    Он будет посмеяньем света!
    
    На крыльях гневного стиха
    Помчится стыд его в потомство:
    Там казнь за грех и вероломство,
    Там не искупит он греха.
    
    Напрасно в муках покаянья
    Он с воплем упадет во прах;
    Пусть призовет и скорбь и страх,
    Пусть на певца пошлет страданья;
    
    Равно бесстрашен и жесток,
    Свой слух затворит заклинанью,
    Предаст злодея поруганью
    Святый, неистовый пророк.
    
    Пройдет близ сумрачного гроба
    Пришелец и махнет рукой,
    И молвит, покивав главой:
    "Здесь смрадно истлевает злоба!"
    
    А в жизни - раб или тиран,
    Поэта гнусный оскорбитель,-
    Нет, изверг,- не тебе был дан
    Восторг, бессмертья похититель!
    
    Все дни твои тяжелый сон,
    Ты глух, и муз ты ненавидишь,
    Ты знаешь роковой закон,
    Ты свой грядущий срам предвидишь.
    
    Но бодро радостный певец
    Чело священное подъемлет,
    Берет страдальческий венец
    И место меж богов приемлет!
    


    1822

    Прощание

    Прости, отчизна дорогая!
    Простите, добрые друзья!
    Уже сижу в коляске я,
    Надеждой время упреждая.
    Уже волшебница Мечта
    Рисует мне обитель Славы,
    Тевтонов древние дубравы
    И их живые города!
    А там встают седые горы,
    Влекут и ослепляют взоры
    И, хмурясь, всходят до небес!
    О гроб и колыбель чудес,
    О град бессмертья, муз и брани!
    Отец народов, вечный Рим!-
    К тебе я простираю длани,
    Желаньем пламенным томим.
    Я вижу в радужном сиянье
    И Галлию и Альбион!
    Кругом меня очарованье,
    Горит и блещет небосклон.
    Пируй и веселись, мой Гений!
    Какая жатва вдохновений!
    Какая пища для души -
    В ее божественной тиши
    Златая дивная природа...
    Тяжелая гроза страстей,
    Вооруженная свобода,
    Борьба народов и царей!
    Не в капище ли Мельпомены
    Я, ожиданий полн, вступил?
    Не в храм ли тайных, грозных сил,
    Взирающих на жизнь вселенны,-
    Для них все ясно, все измены,
    Все сокровенности сердец,
    Всех дел и помыслов конец!
    Святые, страшные картины!
    Но, верьте! и в странах чужбины,
    И там вам верен буду я,
    О вы, души моей друзья!-
    И пусть поэтом я не буду,
    Когда на миг тебя забуду,
    Тебя, смиренная семья,
    Где юноши-певцы сходились,
    Где их ласкали как родных,
    Где мы в мечтаньях золотых
    Душой и жизнию делились!
    


    Август или сентябрь 1820

    * * *

    Работы сельские приходят уж к концу,
    Везде роскошные златые скирды хлеба;
    Уж стал туманен свод померкнувшего неба
       И пал туман и на чело певцу...
    Да! недалек тот день, который был когда-то
    Им, нашим Пушкиным, так задушевно пет!
    Но Пушкин уж давно подземной тьмой одет,
       И сколько и еще друзей пожато,
    Склонявших жадный слух при звоне полных чаш
    К напеву дивному стихов медоточивых!
    Но ныне мирный сон товарищей счастливых
       В нас зависть пробуждает.- Им шабаш!
    
    Шабаш им от скорбей и хлопот жизни пыльной,
    Их не поднимет день к страданьям и трудам,
    Нет горю доступа к остывшим их сердцам,
       Не заползет измена в мрак могильный,
    Их ран не растравит; их ноющей груди
    С улыбкой на устах не растерзает злоба,
    Не тронет их вражда: спаслися в пристань гроба,
       Нам только говорят: "Иди! иди!
    Надолго нанят ты; еще тебе не время!
    Ступай, не уставай, не думай отдохнуть!" -
    Да силы уж не те, да всё тяжеле путь,
       Да плечи всё больнее ломит бремя!


    26 августа 1845

    Разлука

    Длань своенравной Судьбы простерта над всею вселенной!
       Ей, непреклонной, ничто слезы печальной любви;
    Милого хладной рукой отторгнув от милого друга.
       Рок безмятежен, без чувств, неомрачаем вовек
    Ропот до слуха его не доходит!- Будем же тверды:
       Боги покорны ему, высше Судьбы человек;
    Мы никому, друзья, не подвластны душою; в минувшем,
    В будущем можем мы жить, в сладостной, светлой мечте.


    Первая половина 1817

    Разочарование (Скажи: совсем ли...)

    Скажи: совсем ли ты мне изменил,
    Доселе неизменный мой хранитель?
    Для узника в волшебную обитель
    Темницу превращал ты, Исфраил.
    Я был один, покинут всеми в мире,
    Всего страшился, даже и надежд...
    Бывало же, коснешься темных вежд —
    С них снимешь мрак, дашь жизнь и пламень лире,—
    И снова я свободен и могуч:
    Растаяли затворы, спали цепи,
    И, как орел под солнцем из-за туч
    Обозревает горы, реки, степи,—
    Так вижу мир, раскрытый под собой,
    И, радостен, сквозь ужас хладной ночи,
    Бросаю полные восторга очи
    На свиток, писанный судьбы рукой!..
    А ныне пали стены предо мной:
    Я волен: что же? Бледные заботы,
    И грязный труд, и вопль глухой нужды,
    И визг детей, и стук тупой работы
    Перекричали песнь златой мечты,
    Смели, как прах, с души моей виденья,
    Отняли время и досуг творить —
    И вялых дней безжизненная нить
    Прядется мне из мук и утомленья.


    1837

    Разуверение

    Не мани меня, надежда,
    Не прельщай меня, мечта!
    Уж нельзя мне всей душою
    Вдаться в сладостный обман:
    Уж унесся предо мною
    С жизни жизненный туман!
    
    Неожиданная встреча
    С сердцем, любящим меня,-
    Мне ль тобою восхищаться,
    Мне ль противиться судьбе?-
    Я боюсь тебе вверяться!
    Я не радуюсь тебе!
    
    Надо мною тяготеет
    Клятва друга первых лет!-
    Юношей связали музы,
    Радость, молодость, любовь -
    Я расторг святые узы!
    Он в толпе моих врагов!
    
    "Ни любовницы, ни друга
    Не иметь тебе вовек!"-
    Молвил гневом вдохновенный
    И пропал мне из очей -
    С той поры уединенный
    Я скитаюсь меж людей!
    
    Раз еще я видел счастье,
    Видел на глазах слезу,
    Видел нежное участье,
    Видел - но прости, певец!
    Уж предвижу я ненастье:
    Для меня ль союз сердец?
    
    Что же роковая пуля
    Не прервала дней моих?
    Что ж для нового изгнанья
    Не ведут ко мне коня?
    В тихой тьме воспоминанья
    Ты б не разлюбил меня!


    1821

    Родство со стихиями

    Есть что-то знакомое, близкое мне
    В пучине воздушной, в небесном огне;
    Звезды полуночной таинственный свет
    От духа родного несет мне привет.
    
    Огромную слышу ли жалобу бурь,
    Когда умирают и день и лазурь,
    Когда завывает и ломится лес,-
    Я так бы и ринулся в волны небес.
    
    Донельзя постыли мне тина и прах;
    Мне там в золотых погулять бы полях:
    Туда призывают и ветер и гром,
    Перун прилетает оттуда послом.
    
    Туман бы распутать мне в длинную нить,
    Да плащ бы широкий из сизого свить,
    Предаться бы вихрю несытой душой,
    Средь туч бы лететь под безмолвной луной!
    
    Все дале и дале, и путь бы простер
    Я в бездну, туда - за сафирный шатер!
    О, как бы нырял в океане светил!
    О, как бы себя по Вселенной разлил!
    


    1834

    Рождество

    Сей малый мир пред оными мирами,
    Которые бесчисленной толггой
    Парят и блещут в тверди голубой,
    Одна пылинка; мы же - что мы сами?
    
    Но солнцев сонм, катящихся над нами,
    Вовеки на весах любви святой
    Не взвесит ни одной души живой;
    Не весит вечный нашими весами.
    
    Ничто вселенна пред ее творцом;
    Вещал же так творец и царь вселенной:
    "Сынов Адама буду я отцом;
    
    Избавлю род их, смертью уловленный, -
    Он не погибнет пред моим лицом!" -
    И бог от девы родился смиренной.


    Ручей

    Мальчик у ручья сидел,
    Мальчик на ручей глядел;
       Свежий, краснощекий,
    Он тоскующей душой
    За бегущею волной
       Несся в край далекий.
    
    "Как здесь стало тесно мне!
    Здесь в унылой тишине
       Чуть влачатся годы.
    Ах, умчусь ли я когда
    В даль волшебную, куда
       Льются эти воды?"
    
    Льются, льются токи вод,
    Миновал за годом год.
       Он узнал чужбину;
    Полетел, исполнен сил,
    Жадно наслажденье пил,
       Жадно пил кручину.
    
    Быстрым пламенем любовь
    В нем зажгла и гонит кровь.
       Сердце в нем вспылало:
    Как горит он все обнять,
    Все к груди, к душе прижать.
       Все для сердца мало.
    
    Он за славой полетел,
    Полетел навстречу стрел,
       В шум и ужас боя;
    Разгромил врагов герой,-
    Но насытился войной:
       Мрачен лик героя.
    
    Льются, льются токи вод.
    Миновал за годом год;
       Бросил он чужбину
    И, согбенный над клюкой,
    Вот понес в свой край родной
       Дряхлость и кручину.
    
    Над ручьем старик сидел,
    На ручей старик глядел:
       Дряхлый, одинокий.
    Он растерзанной душой
    За бегущею волной
       Несся в край далекий!


    30 июля 1819

    * * *

    Суров и горек черствый хлеб изгнанья;
    Наводит скорбь чужой страны река,
    Душа рыдает от ее журчанья,
    И брег уныл, и влага не сладка.
    В изгнаннике безмолвном и печальном -
    Туземцу непостижная тоска;
    Он там оставил сердце, в крае дальном,
    Там для него все живо, все цветет;
    А здесь... не все ли в крове погребальном,
    Не все ли вянет здесь, не все ли мрет?
    Суров и горек черствый хлеб изгнанья;
    Изгнанник иго тяжкое несет.


    1829

    * * *

       Счастливицы вольные птицы:
       Не знают они ни темницы,
       Ни ссылки, ни злой слепоты.
    Зачем же родился не птицею ты?
    
       Да! ласточкой, легкой касаткой!
       Глядел бы на мир не украдкой,
       Весь видел бы вдруг с высоты.
    Зачем же родился не птицею ты?
    
       Счастливицы вольные птицы:
       Купаются в море денницы,
       Им прах незнаком суеты.
    Зачем же родился не птицею ты?
    
       Нет божией птичке работы,
       Ни страха, ни слез, ни заботы,
       Не слышит она клеветы!
    Зачем же родился не птицею ты?
    
       С утра и до вечера бога
       Ты славил бы в выси чертога
       Чудесной святой красоты.
    Зачем же родился не птицею ты?
    
       Ты пел бы с утра до зарницы
       Созданье премудрой десницы,
       И звезды, и луг, и цветы,
    Зачем же родился не птицею ты?
    
       Ты грязь ненавидишь земную,
       Ты просишься в твердь голубую,
       Ты рвешься из уз темноты,
       Верь: некогда птицею будешь и ты!
    
       Прильнут к раменам тебе крылья,
       Взлетишь к небесам без усилья,
       И твой искупитель и бог
    Возьмет тебя в райский нетленный чертог!


    29 апреля 1846

    Тени Пушкина

    Итак, товарищ вдохновенный,
    И ты!— а я на прах священный
    Слезы не пролил ни одной:
    С привычки к горю и страданьям
    Все высохли в груди больной.
    Но образ твой моим мечтаньям
    В ночах бессонных предстоит,
    Но я тяжелой скорбью сыт,
    Но, мрачный, близ жены, мне милой,
    И думать о любви забыл...
    Там мысли, над твоей могилой!
    Смолк шорох благозвучных крыл
    Твоих волшебных песнопений,
    На небо отлетел твой гений;
    А визги желтой клеветы
    Глупцов, которые марали,
    Как был ты жив, твои черты,
    И ныне, в час святой печали,
    Бездушные, не замолчали!
    Гордись! Ей-богу, стыд и срам
    Их подлая любовь!— Пусть жалят!
    Тот пуст и гнил, кого все хвалят;
    За зависть дорого я дам.
    Гордись! Никто тебе не равен,
    Никто из сверстников-певцов:
    Не смеркнешь ты во мгле веков,—
    В веках тебе клеврет Державин.


    24 мая 1837

    Тоска по Родине

    На булат опершись бранный,
    Рыцарь в горести стоял,
    И, смотря на путь пространный,
    Со слезами он сказал:
    
    "В цвете юности прелестной
    Отчий кров оставил я,
    И мечом в стране безвестной
    Я прославить мнил себя.
    
    Был за дальними горами,
    Видел чуждые моря;
    Век сражался я с врагами
    За отчизну и царя.
    
    Но душа моя страдала -
    В лаврах счастья не найти!
    Всюду горесть рассыпала
    Терны на моем пути!
    
    Без отчизны, одинокий,
    Без любезной и друзей,
    Я грущу в стране далекой
    Среди вражеских полей!
    
    Ворон сизый, быстрокрылый,
    Полети в родимый край;
    Жив ли мой отец унылый -
    Весть душе моей подай.
    
    Старец, может быть, тоскою
    В хладну землю положен;
    Может быть, ничьей слезою
    Гроб его не орошен!
    
    Сядь, мой ворон, над могилой,
    Вздох мой праху передай;
    А потом к подруге милой
    В древний терем ты слетай!
    
    Если ж грозный рок, жестокой,
    Мне сулил ее не зреть,
    Ворон! из страны далекой
    Для чего назад лететь?.."
    
    Долго рыцарь ждал напрасно:
    Ворон все не прилетал;
    И в отчаяньи несчастный
    На равнине битвы пал!
    
    Над высокою могилой,
    Где страдальца прах сокрыт,
    Дремлет кипарис унылый
    И зеленый лавр шумит!


    <1819>

    Усталость

    Мне нужно забвенье, нужна тишина:
    Я в волны нырну непробудного сна,
    Вы, порванной арфы мятежные звуки,
    Умолкните, думы, и чувства, и муки.
    
    Да! чаша житейская желчи полна;
    Но выпил же эту я чашу до дна,-
    И вот опьянелой, больной головою
    Клонюсь и клонюсь к гробовому покою.
    
    Узнал я изгнанье, узнал я тюрьму,
    Узнал слепоты нерассветную тьму
    И совести грозной узнал укоризны,
    И жаль мне невольницы милой отчизны.
    
    Мне нужно забвенье, нужна тишина
    . . . . . . . . . . . . . . . . .


    Ноябрь 1845

    Участь русских поэтов

    Горька судьба поэтов всех племен;
    Тяжеле всех судьба казнит Россию;
    Для славы и Рылеев был рожден;
    Но юноша в свободу был влюблен...
    Стянула петля дерзостную выю.
    
    Не он один; другие вслед ему,
    Прекрасной обольщенные мечтою,-
    Пожалися годиной роковою...
    Бог дал огонь их сердцу, свет уму,
    Да! чувства в них восторженны и пылки:
    Что ж? их бросают в черную тюрьму,
    Морят морозом безнадежной ссылки...
    
    Или болезнь наводит ночь и мглу
    На очи прозорливцев вдохновенных;
    Или рука любезников презренных
    Шлет пулю их священному челу;
    
    Или же бунт поднимет чернь глухую,
    И чернь того на части разорвет,
    Чей блещущий перунами полет
    Сияньем облил бы страну родную.


    1845

    Элегия (Склонился на руку...)

       «Склонился на руку тяжелой головою
       В темнице сумрачной задумчивый Поэт...
       Что так очей его погас могущий свет?
       Что стало пред его померкшею душою?
       О чем мечтает? Или дух его
          Лишился мужества всего
       И пал пред неприязненной судьбою?»
       — Не нужно состраданья твоего:
       К чему твои вопросы, хладный зритель
       Тоски, которой не понять тебе?
       Твоих ли утешений, утешитель,
       Он требует? оставь их при себе!
    Нет, не ему тужить о суетной утрате
          Того, что счастием зовете вы:
    Равно доволен он и во дворце и в хате;
    Не поседели бы власы его главы,
       Хотя бы сам в поту лица руками
    Приобретал свой хлеб за тяжкою сохой;
       Он был бы тверд под бурей и грозами
       И равнодушно снес бы мраз и зной.
    Он не терзается и по златой свободе:
    Пока огонь небес в Поэте не потух,
    Поэта и в цепях еще свободен дух.
       Когда ж и с грустью мыслит о природе,
    О божьих чудесах на небе, на земле:
    О долах, о горах, о необъятном своде,
    О рощах, тонущих в вечерней, белой мгле,
       О солнечном, блистательном восходе,
          О дивном сонме звезд златых,
    Бесчисленных лампад всемирного чертога,
       Несметных исповедников немых
       Премудрости, величья, славы бога,—
          Не без отрады всё же он:
       В его груди вселенная иная;
    В ней тот же благости таинственный закон,
          В ней та же заповедь святая,
    По коей высше тьмы и зол и облаков
    Без устали течет великий полк миров.
    Но ведать хочешь ты, что сумрак знаменует,
       Которым, будто тучей, облегло
          Певца унылое чело?
          Увы! он о судьбе тоскует,
    Какую ни Гомер, ни Камоенс, ни Тасс,
       И в песнях и в бедах его предтечи,
       Не испытали; пламень в нем погас,
    Тот, с коим не были ему ужасны встречи
    Ни с скорбным недугом, ни с хладной нищетой
          Ни с ветреной изменой
       Любви, давно забытой и презренной,
          Ни даже с душною тюрьмой.


    18 июня 1832

    Элегия (Цвет моей жизни, не вянь...)

    Цвет моей жизни, не вянь! О время сладостной скорби,
    Пылкой волшебной мечты, время восторгов,- постой!
    Чем удержать его, друг мой? о друг мой, могу ли
                                            привыкнуть
    К мысли убийственной жить с хладной, немою душой,
    Жить, переживши себя? Почто же, почто не угас я
    С утром моим золотым? Дельвиг, когда мы с тобой
    Тайными мыслями, верою сердца делились и смело
    В чистом слиянии душ пламенным летом неслись
    В даль за пределы земли, в минуту божественной
                                               жажды
    Было мне умереть, в небо к отцу воспарить,
    К другу созданий своих, к источнику вечного света!-
    Ныне я одинок, с кем вознесуся туда,
    В области тайных знакомых миров? Мы розно, любезный,
    С грозной судьбою никто, с жизнью меня не мирит!
    Ты, о души моей брат! Затерян в толпе равнодушной,
    Твой Вильгельм сирота в шумной столице сует,
    Холод извне погашает огонь его сердца: зачем же
    Я на заре не увял, весь еще я не лишен
    Лучшей части себя - благодатных святых упований?
    В памяти добрых бы жил рано отцветший певец!


    6 октября 1817, С.-Петербург; начало 1820-х годов



    Всего стихотворений: 69



  • Количество обращений к поэту: 9010





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия