Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Дон Аминадо

Дон Аминадо (1885-1957)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    1917

    Какой звезды сиял нам свет? 
    На утре дней, в истоках лет, 
    Больших дорог минуя стык, 
    Куда нас мчал лихой ямщик? 
    Одним черед. Другим черед. 
    За взводом взвод. И -- взвод, вперед! 
    Теплушек смрад, махорки дым. 
    Черед одним. Черед другим. 
    Один курган. Другой курган. 
    А в мире ночь. Седой туман. 
    Протяжный вой. Курганов цепь. 
    Метель. Пурга. Татары. Степь.


    1920

    Стекло и медь. В мерцании витрин
    Поют шелка, которым нет названья.
    В них собраны сокрытые желанья
    И все цвета. Пустой аквамарин.
    Рубин, огонь нетленного пыланья,
    И синий цвет, любимый цвет Орканья.
    И розовый, как цвет Бургундских вин.
    
    Оранжевый, как светлый мараскин.
    Зеленый, как блаженная Кампанья.
    И пепельный, как серебро седин.
    И черный цвет, печальный цвет незнанья.
    
    О, галстуки, поющие без слов,
    Роняющие пламенные вздохи!
    
    Все суета, весь тлен моей эпохи,
    И свист гранат ее, и шум ее балов,
    И все, что создано, и распылилось в крохи,
    Поет без слов и расточает вздохи.
    
    И я, приехавший из северной страны,
    Зачеркнутой на европейской карте,
    Я созерцаю вас в убийственном азарте,
    Но знаю, что и вы обречены!
    
    Чтоб растоптать дразнящую красивость
    И покарать великолепный грех,
    Вас соберет святая Справедливость,
    Которая уравнивает всех.
    
    И вас сожгут в какой-нибудь Вандее,
    Сровняв бугор с сентябрьскою землей.
    И облекут намыленные шеи
    Общедоступною веревочной петлей.


    <1921>

    Ame slave

    Не углем краснится домик,
    А совсем от пирожков.
    И живет в нем русский комик,
    Микаэлевич Душков.
    
    На печи его супружка
    Вяжет белый парусин.
    А вокруг сидит Ванюшка,
    Их законный сукин сын.
    
    Вдруг приходят все крестьяне
    И приносят чернозем,
    И садятся на диване
    Перед ласковым огнем.
    
    После вежливой попойки
    Каждый милый мужичок
    Отправляется на тройке
    В свой любезный кабачок.
    
    И везде мелькают гривы
    Темно-карих жеребков,
    И плакучие мотивы
    Их веселых ямщиков.
    
    О, славянские натуры...
    Нет, не можно описать
    Их медведевские шкуры,
    Их особенную стать.
    
    Надо видеть, чтобы верить,
    Что славянский молодец,
    Надо семь разов отмерить,
    Чтоб зарезать наконец!
    
    Ame slave - Славянская душа (фр.)


    Primavera

    Была прелестная пора...
    Цвели фиалки. Птицы пели.
    Звенели чище серебра
    Ручьи во вкусе Боттичелли.
    
    Блестели лужи. И лучи
    Врывались в щели и в простенки.
    Кружились первые грачи,
    Как на картинах Ярошенки.
    
    И расцвели в какой-то срок
    И лес, и роща, и поляна.
    И плыл над рощицей дымок,
    Как на картинах Левитана.
    
    И все сияло, и вокруг
    Таким дышало ароматом,
    Что каждый встречный был нам друг,
    А поперечный был нам братом.
    
    И шел такой от братьев дух,
    И столько этих братьев было,
    Что мы уж спрашивали вслух:
    А где же братская могила?-
    
    Чтоб уложить их всех туда,
    И чтоб над ними птицы пели,
    И с синих гор неслась вода,
    Как на картинах Боттичелли.


    1934

    Аmo - amare

    Довольно описывать северный снег
    И петь петербургскую вьюгу...
    Пора возвратиться к источнику нег,
    К навеки блаженному югу.
    
    Там первая молодость буйно прошла,
    Звеня, как цыганка запястьем.
    И первые слезы любовь пролила
    Над быстро изведанным счастьем.
    
    Кипит, не смолкая, работа в порту.
    Скрипят корабельные цепи.
    Безумные ласточки, взяв высоту,
    Летят в молдаванские степи.
    
    Играет шарманка. Цыганка поет,
    Очей расточая сиянье.
    А город лиловой сиренью цветет,
    Как в первые дни мирозданья.
    
    Забыть ли весну голубую твою,
    Бегущие к морю ступени,
    И Дюка, который поставил скамью
    Под куст этой самой сирени?..
    
    Забыть ли счастливейших дней ореол,
    Когда мы спрягали в угаре
    Единственный в мире латинский глагол -
    Amare, amare, amare?!
    
    И боги нам сами сплетали венец,
    И звезды светили нам ярко,
    И пел о любви итальянский певец,
    Которого звали Самарко.
    
    ...Приходит волна, и уходит волна.
    А сердце все медленней бьется.
    И чует, и знает, что эта весна
    Уже никогда не вернется.
    
    Что ветер, который пришел из пустынь,
    Сердца приучая к смиренью,
    Не только развеял сирень и латынь,
    Но молодость вместе с сиренью.
    
    Аmo - amare - Люблю - любить (лат.)


    Август

    Тяжкие грозди глициний,
    Утро, симфония света.
    Воздух прозрачный и синий,
    Воздух парижского лета.
    
    Прелые запахи тлена,
    Милая сладость земного.
    Легкая, смертная пена,
    Горечь бессильного слова.
    
    Разве не чуют, что ветер
    С русской, бескрайной равнины
    Вихрем взметет эти розы,
    Стебли, газоны, куртины,
    
    Станет в слепом сладострастье,
    В страшном припадке удушья
    Рвать и топтать это счастье,
    Мстить за предел равнодушья,-
    
    Лишь бы, сломав, уничтожив,
    Вольно гулять по пустыне,
    Сыпля на смертное ложе
    Хрупкие грозди глициний!..


    1931-1935

    Англия

    Царица гордая бушующих морей.
    Легенда старая суровых капитанов!
    Страна загадочных и сумрачных туманов,
    
    В лесах из мачт и прихотливых рей -
    Ты блещешь красными огнями фонарей
    В пути бесчисленных гигантских караванов!
    
    Соленых волн рассыпчатая пыль
    Сверкает брызгами над всеми парусами.
    Им бури грозные родными голосами
    
    Всегда рассказывают пламенную быль
    Про то, каких пространств касался острый киль,
    Какими небеса смеялись небесами!..
    
    Есть тайна вещая в безмолвных моряках
    Для тех, чья родина - раскинутые степи.
    Гремят всегда их якорные цепи,
    
    Всегда огонь - в далеких маяках,
    Тугой канат - в натруженных руках
    И что-то детское, задорное в их кепи!
    
    На их гербе - к прыжку готовый лев
    Грозит дерзнувшего безумца окровавить:
    Не даст легко он женщин обесславить -
    
    Британских девушек с осанкой королев!
    Кто испытал величественный гнев,-
    Попытку дерзкую спешит скорей оставить!
    
    ...В машинном грохоте дымятся города.
    Щетина труб венчает кровли зданий -
    Эмблемой черною испытанных созданий,
    
    Плодов упорного и мощного труда.
    Веков истории проходит череда
    В простых словах пленительных преданий.
    
    ...Как верный щит - британская скала
    Стоит в плену бушующего моря,
    И, с бурей волн рокочущею споря,
    
    В глубоких гаванях звонят колокола:
    Пусть знают путники, что затаила мгла
    В пучине вод - пучину зла и горя!..
    
    Пускай теперь осмелится пират
    Направить бриг на грозные утесы.
    Назад!..- колокола немолчно говорят.
    Вперед!..- поет волна,- вперед, мои матросы!


    1915

    Арбатские голуби

    Если бы я, как старик со старухой,
    Жил у самого синего моря,
    Я бы тоже, наверно, дождался
    Разговора с волшебною рыбкой.
    Я сказал бы ей: "Как тебя?.. Рыбка!
    Дай-ка выясним честно и прямо,
    Что мы можем хорошего сделать,
    Так сказать, для начала знакомства?
    Столбового дворянского званья
    От тебя я иметь не желаю,
    Потому что, по совести молвить,
    Никакого не вижу в нем толку.
    Что касается почестей царских,
    То на них я не льщусь совершенно:
    Хорошо это пишется в сказке,
    Только худо читается в жизни.
    Не влекут мою душу хоромы,
    Терема да резные палаты.
    Это все я, голубушка, видел
    И... постигнул непрочность постройки.
    Не того, государыня-рыбка,
    От щедрот твоих жду, а другого:
    Восемь лет я сижу у корыта,
    Каковое корыто разбито.
    Восемь лет я у берега моря
    Нахожусь в ожиданье погоды...
    А хотел бы я жить в переулке,
    Возле самой Собачьей площадки,
    Где арбатские голуби летом
    Меж собою по-русски воркуют.
    Очень много душа забывает
    Из того, что когда-то любила.
    А вот видишь, каких-то голубок,
    Сизых пташек простых - не забыла.
    Ты меня не поймешь, потому что
    Как-никак, а ты все-таки рыба,
    И, конечно, на удочку эту
    Уж тебя никогда не поймаешь.
    Но, коль правда, что ты расторопна,
    А не просто селедка морская,
    Так не можешь ли сделать ты чудо,
    Сотворить это дивное диво?!
    А об нас, государыня-рыбка,
    Не тужи, когда в море утонешь.
    Мы, хотя старики и старухи,
    А назад побежим... Не догонишь!"


    1926

    Аси-муси

    Под Парижем, на даче, под грушами,
    Вызывая в родителях дрожь,
    На траве откровенными тушами
    Разлеглась и лежит молодежь.
    
    И хотя молодежь эта женская
    И еще не свершила свое,
    Но какая-то скука вселенская
    Придавила и давит ее.
    
    И лежит она так, босоногая,
    Напевая унылый фокстрот
    И слегка карандашиком трогая
    Свой давно нарисованный рот.
    
    Засмеется - и тоже невесело,
    Превращая контральто в басы.
    И глядишь, и сейчас же повесила
    На обратную квинту носы.
    
    А потом задымит папиросками
    Из предлинных своих мундштуков,
    Только вьется дымок над прическами,
    Над капризной волной завитков.
    
    И гляжу на нее я, и думаю:
    Много есть достижений вокруг.
    Не исчислишь их общею суммою,
    Не расскажешь их сразу и вдруг.
    
    Много темного есть в эмиграции,
    Много темного есть и грехов.
    Одного только нет в эмиграции...
    В эмиграции нет женихов.


    1932

    Бабье лето

    Нет даже слова такого 
    В толстых чужих словарях. 
    Август. Ущерб. Увяданье. 
    Милый, единственный прах. 
    Русское лето в России. 
    Запахи пыльной травы. 
    Небо какой-то старинной, 
    Темной, густой синевы. 
    Утро. Пастушья жалейка. 
    Поздний и горький волчец. 
    Эх, если б узкоколейка 
    Шла из Парижа в Елец... 


    Без заглавия (Идут года, но неподвижна Троя)

    Идут года, но неподвижна Троя.
    Проходят дни без смысла, без следа.
    Струится Днепр по трубам Днепростроя.
    В Нарымский край уходят поезда.
    
    Играет в бабки староста Калинин.
    И тишь, и гладь, и божья саранча,
    И бронзовый указывает Минин
    Пожарскому на кости Ильича.


    <1931>

    Без заглавия (Я люблю осенний дождь)

    Я люблю осенний дождь,
    Когда он стучит по крыше,
    Барабанит мне в окно
    И звенит в оконной нише.
    И стекает на асфальт,
    А оттуда прямо в Сену,
    Словом, я люблю, когда...
    Это дождь по Андерсену!
    
    Если вспомнить хорошо
    Сказку юности туманной,
    То у каждого ведь был
    Свой солдатик оловянный.
    Тот, который на заказ
    Был раскрашенным на славу,
    Тот, который как-то раз
    Из окна упал в канаву.
    
    Я не знаю, может быть,
    Это все такая малость -
    Старый, добрый Андерсен,
    Наше детство, наша жалость,
    Этот милый переплет
    
    С пожелтевшими краями,
    Из которого весь мир
    Открывался перед нами,
    Этот дивный сладкий бред
    И порыв, еще неясный,
    И солдатик без ноги,
    Оловянный, но прекрасный!
    
    Я не знаю, может быть,
    Для сегодняшних, для новых,
    Научившихся любить
    Эту поступь дней суровых,
    Для которых каждый миг
    Только миг преодолений,
    Для обветренных в боях,
    В дымном порохе сражений,
    Правда, может быть, для них
    Чуждо все, во что когда-то
    Раз уверовали мы
    И доныне верим свято!
    
    Пусть... Поделим этот мир,
    Нашим чувствам сообразно.
    Слава Богу, что любить
    Так умеют люди разно.
    Я люблю и не горжусь
    Кур, намокших под забором.
    Потому что я мирюсь
    С их куриным кругозором.
    
    Я люблю, когда земля
    Пахнет влагой дождевою.
    Дождь стучит в мое окно,
    Круг от лампы надо мною.
    Сядешь. Вспомнишь обо всем.
    Дни побед. И дни падений.
    Нет! Люблю осенний дождь,
    Уж за то, что он осенний.


    1926

    Беловежская пуща

    Эстрада затянута плюшем и золотом.
    Красуется серп с историческим молотом.
    Тем самым, которым, согласно теории,
    Весьма колотили по русской истории.
    
    Сидят академики с тухлой наружностью,
    Ядреные бабы с немалой окружностью,
    Курносые маршалы, чуть черноземные,
    Степные узбеки, коричнево-темные.
    
    Фомы и Еремы, тверские и псковские,
    Столичные лодыри, явно московские,
    Продольные пильщики, крепкие, брынские,
    Льняные мазурики, пинские, минские,
    
    Хохлы Николая Васильича Гоголя,
    И два Кагановича, брата и щеголя...


    1938

    Библейский случай

    Уже эпох был ясен перелом.
    Опутанная, скованная злом,
    Кружилась сумасшедшая планета.
    И уж не раз разгневанный вулкан
    Грозил разъять Великий океан
    Зловещего, опалового цвета.
    
    Уже земля качалась на Весах.
    И возникали в бледных небесах
    Последние кровавые закаты.
    А ночью упадали с высоты,
    Похожие на редкие цветы,
    Горящие сапфиры и агаты.
    
    И слышен был на целый материк
    Граничивший с истерикою крик
    Великого безумца Эдисона.
    Но мир теней на зов не отвечал.
    И серп луны несчастье предвещал.
    И в том году не выбрали Вильсона.
    
    Еще - не мог Всевышний претерпеть,
    Что стали размножаться и наглеть
    Какие-то республики латгальцев.
    И бысть отмщен многоголовый грех.
    И хрустнул мир, как маленький орех,
    Раздавленный усилиями пальцев.
    
    И злой осел, загадивший Восток,
    На Арарат копыт не уволок
    И пал под глас Демьяновой свирели.
    И в ту же ночь погибли пошляки,
    Писавшие негодные стишки
    О родине, которой не имели.


    1920-1921

    Бродяга

    О, синьор в цилиндре строгом,
    В рединготе и с пластроном,
    С пестрой ленточкой в петлице
    За заслуги перед троном!..
    
    Вы сердиты. Вы дугою
    Изогнули ваши брови,
    Даже держите свой зонтик
    Вы как будто наготове.
    
    Да, вы правы. Я зевака.
    И стою я, рот разинув,
    Пред витринами нарядных,
    Освещенных магазинов.
    
    И могу смотреть часами,
    Как в плену своем хрустальном
    Улыбается, сияет
    Эта кукла в платье бальном...
    
    Иль прильнув к зеркальным стеклам
    Ресторана или бара,
    И глядеть, как честным людям
    Подают во льду омара,
    
    Удивительные фрукты,
    Замороженные вина,
    От которых радость в сердце
    Может вспыхнуть беспричинно!
    
    А еще люблю я очень
    Слушать музыку шарманки
    И встречаться с грустным взором
    Бесприютной обезьянки...
    
    Вообще, синьор, немало
    Есть вещей на белом свете,
    Вызывающих восторги
    И в зеваке, и в поэте.
    
    И напрасно вы замкнулись
    В вашем строгом рединготе,
    И от улицы, от встречи
    Ничего уже не ждете!
    
    Вот, была ж у вас... со мною...
    Хоть на миг одна дорога.
    А ведь встреча с человеком
    Это, право, очень много.
    
    Если ж вам и это чуждо,
    Значит, дух ваш полон мрака,
    Значит, вы не... теплый парень,
    Не поэт и не зевака!


    1927

    В альбом

    Я гляжу на вас, Нанета,
    И испытываю гордость.
    Я все думаю: откуда
    Эта сдержанная твердость?
    Эти милое проворство,
    И рассчитанность движений,
    И решительность поступков,
    Не терпящих возражений?
    Если б в старом Петербурге
    Мне сказали, что Нанета,
    Эта хрупкая сильфида,
    Эта выдумка поэта,
    У которой как перчатки
    Настроения менялись,
    И у ног которой сразу
    Все поклонники стрелялись,
    Если б мне тогда сказали,
    Что, цветок оранжерейный,
    Эта самая Нанета
    Этой ручкою лилейной
    Будет шить, и мыть, и стряпать,
    И стучать на ундервуде,
    Я бы только улыбнулся,
    Ибо что я смыслю в чуде?!.
    
    Между тем, моя Нанета,
    Это чудо совершилось.
    Правда, многое на свете
    С той поры переменилось.
    Но из всех чудес, которым
    Овладеть дано душою,
    Это вы, моя Нанета,
    Чудо самое большое!
    Это вы крестом болгарским
    Шьете шаль американке
    И приносите, сияя,
    Ваши собственные франки.
    Это вы, накрасив губки,
    Отправляетесь на рынок,
    Поражая взор торговок
    Лаком лаковых ботинок.
    Это вы, царя на кухне,
    Словно Нектар олимпийский,
    Льете щедрою рукою
    Дивный борщ малороссийский.
    
    Это вы при свете лампы,
    Словно жрица в тайном действе,
    Ловко штопаете дырки,
    Неизбежные в семействе.
    Жанна д'Арк была святая,
    Вы не Жанна. Вы Нанета.
    Но простая ваша жертва
    Будет некогда воспета.
    Потому что в эти годы
    Отреченья и изгнанья
    Сердцу дороги и милы
    Только тихие сиянья.
    Потому что и Нанетой
    Я зову вас тем смелее,
    Что Нанета - это песня,
    А от песни - веселее!


    1926

    В Булонском лесу

    Черно-голые деревья.
    Легкость статуй. Тяжесть тумб.
    Пахнет свежестью и влагой
    От больших цветочных клумб.
    
    Звонко цокают копыта.
    Пронеслась... И скрылись вдаль
    Темно-рыжая кобыла,
    Амазонка и вуаль.
    
    И, смешавшись с вялым тленом
    Прошлогодних серых мхов,
    Долго держится в аллее
    Запах сладостных духов.


    1927

    В картине Кустодиева

    Ручкой белою прикрылась,
    Застыдилась, в круг вошла.
    В круг вошла да поклонилась,
    Поклонилась, поплыла.
    
    Стан высокий изгибает,
    Подойдет и отойдет.
    А гармоника рыдает,
    А гармоника поет.


    1930-е годы

    В Москву! В Москву! В Москву!

    "Эх, кабы матушка-Волга
    Да вспять побежала..."
    Кабы можно было беженцу
    Начать бег сначала.
    
    Переделать мгновенно
    Весь путь превратный,
    Да из департамента Сены -
    Да бегом обратно!
    
    Да чтоб путь-дорога
    Укаталась гладко,
    Чтоб бежать вольготно,
    С ленцой, с пересадкой,
    
    Где пешком, где лётом,
    А где в тарантасе,
    С высадкой в Берлине,
    На Фридрихштрассе!..
    
    Из Берлина по скользким,
    По коридорам узким,
    К границам польским,
    К местечкам русским,
    
    Через речки бурые,
    Берега покатые,
    Где домишки хмурые,
    Подслеповатые
    
    Стоят, пригорюнившись
    С утра, спозаранку,
    Слезятся, тянутся
    К Столбцам, к полустанку!..
    
    А оттуда в любезных,
    В ленивых, в сонных,
    В трясучих, в железных,
    В вагонах зеленых,
    
    С гармонью, со свистом,
    С плачем женским, -
    Через Минск, Борисов,
    К лесам смоленским,
    
    Через Вязьму с пряником,
    Бородино на Колочи,
    Счастливым странником
    Среди темной ночи.
    
    Предпоследние станции
    Голицыне, Одинцово
    Увидать после Франции,
    После всего былого!..


    1928

    В Татьянин день

                   Посвящается
       Московскому землячеству
    
    Господин человек, станьте
    На берегу уносящейся жизни,
    Воспоминаньями душу израньте,
    Очутясь на собственной тризне,
    Скользните вопросом по строчкам
    Поэзии вашей и прозы,
    Смахните носовым платочком
    Непрошеные эти слезы,
    Ведь вы мужчина - не килька -
    И привыкли нести бремя...
    - Эй, человек! Филька!..
    Вальс - "Невозвратное время"!..
    Картина первая. Арбат, переулок.
    Дом. Мезонин. Антресоли.
    Запах московских булок,
    Называемых- франзоли.
    Утро. Звон. Благочиние.
    На уличных вывесках - яти.
    А небо такое синее,
    Как в раю... и на Арбате.
    Это здесь проезжал Чацкий,
    А вот здесь, взгляните,
    Гулял старый князь Щербацкий
    С дочерью своей, Китти.
    - Филька, верти дальше,
    Картина вторая,
    Тоже, говоря без фальши,
    Из потерянного рая!..
    Вечер. Тверской. Пушкин.
    Коричневые епархиалки.
    На дереве, на голой верхушке,
    Нахохлились зимние галки.
    Белизна. Чернота. Нега.
    На снегу фонари голубые.
    И отряхиваются от снега
    Малиновые городовые.
    - Филька, верти, дьявол,
    Разжигай порыв дерзкий,
    Заворачивай, друг, направо,
    По Дмитровке, в Камергерский,
    Где, душу мечтой туманя,
    Голосом своим усталым
    Рассказывает дядя Ваня
    О несбыточном, о небывалом.
    - И еще верти, милый,
    Налегай вдвое...
    Чтоб с особенной силой
    Вспыхнуло остальное,
    Околыши, косоворотки,
    И, неизвестно, откуда,
    От молодости или от водки,
    Это вера в чудо,
    Этот спор у стойки
    Про Бога, про честность,
    Этот скок на тройке
    В ночь, в неизвестность,
    Этот бред цыганок,
    Их бубны и песни.
    Утром хруст баранок
    В трактире, на Пресне,
    После вакханалий
    И всех чудачеств,
    Когда мы не знали
    Никаких землячеств!..


    1928

    В театре

    Есть блаженное слово - провинция...
    Кто не видел из русских актрис
    Этот трепет, тоску, замирание
    Во блистательном мраке кулис!..
    
    Темный зал, как пучина огромная,
    Только зыбкие рампы огни.
    Пой, взлетай, о, душа многострунная,
    Оборвись, как струна, но звени!..
    
    Облети эти ярусы темные,
    В них простые томятся сердца.
    Вознеси, погрузи их в безумие
    И кружи, и кружи без конца!..
    
    Дай испить им отравы сладчайшие,
    И, когда обессилевши, ниц
    Упадешь на подмостки неверные
    Хрупкой тяжестью раненых птиц,
    
    Дрогнет зал ослепительной бурею
    И отдаст и восторг, и любовь
    За твою небылицу чудесную,
    За твою бутафорскую кровь!..


    <1928>

    В эти дни...

    Играй нам, веселый шарманщик!
    В домах этих радости нет...
    Баюкай, бродячий обманщик,
    За несколько звонких монет!
    
    Ты видишь - мы стали добрее:
    Как много летит серебра!
    Мы чувствуем раны острее
    И лечим их ложью добра!
    
    От горестей стали мы старше!
    Нас крепким вином напои,
    Играй нам веселые марши
    И грустные вальсы твои!
    
    Гляди - из раскрывшихся окон
    Один за другим, чередой,
    Мелькает девический локон,
    А рядом печально-седой...
    
    Всем хочется ложью минутной
    Купить своим душам покой.
    Играй же, шарманщик беспутный,
    Играй же, забавный такой!
    
    Ты - вольный, не связанный цепью
    Из маленьких звеньев любви!
    Ты звал свою родину степью,
    А мы... Вот монета! Лови!
    
    Тревожные мысли! Не жальте!
    Вернутся, вернутся они!
    Как много монет на асфальте
    Звенит в эти грустные дни!..
    
    Звенит суеверная плата
    За счастье в далеком краю!
    За мужа, за сына, за брата,
    Быть может, погибших в бою!..
    
    ...Играй нам, веселый шарманщик!
    В домах наших радости нет...
    Баюкай, бродячий обманщик,
    За несколько звонких монет!..


    1914

    Вариант

    Вянет лист. Проходит лето.
    Солнце светит скупо.
    Так как нету пистолета,
    То стреляться глупо.
    
    И к чему былого века
    Пошлые замашки,
    Когда есть у человека
    Честные подтяжки!
    
    Мы не узкие педанты,
    Нам и сосны в пору...
    Вот и будут эмигранты -
    С сосенки, да с бору!


    1926

    Вершки и корешки

    Начинается веселая пора...
    Обнаглела, повзрослела детвора.
    Что ни девочка, то целый бакалавр,
    Что ни мальчик, то не мальчик, а кентавр.
    
    Не успели даже дух перевести,
    Даже сделать остановку на пути,
    Разобраться в этом космосе самом,
    А тебя уже на свалку да на слом.
    
    Вы, папаша, не читали Мериме,
    Вы, мамаша, прозябали в Чухломе,
    Вы, мол, молодость ухлопали на ять,
    Вам Расина да Корнеля не понять.
    
    И пошли, залопотали, ну! да ну!
    Как сороки-белобоки на тыну,
    Так Бальзаком, Мориаком и костят,
    Про Лажечникова слышать не хотят...
    
    И плывет уже вечерняя заря,
    А в траве уже от блеска фонаря
    Умирают, угасают светлячки...
    
    И выходит, что папаши дурачки,
    И что все есть только пепел и зола.
    
    И что молодость действительно прошла.


    1933

    Весенний пролог

    Погоди. Не плачь. Терпение!
    Мир воспрянет ото сна.
    Скоро будет наводнение,
    Равноденствие, весна.
    
    Вспыхнут в окнах многогранные,
    Разноцветные лучи.
    Прилетят, от солнца пьяные,
    Сумасшедшие грачи.
    
    Станет кот умильно нежиться,
    Выгибаться неспроста,
    И, как дура, кошка врежется,
    То есть втюрится в кота...
    
    И, нахален, с вышки чучела
    Будет голос воробья:
    Мне в яйце сидеть наскучило,
    Вот и вылупился я!
    
    И, поднявшися над близкою,
    Слишком низкою землей,
    Он с такой же анархисткою,
    С воробьихой молодой,
    В неоглядный путь отважится,
    Где в просторе голубом
    Все ему, наверно, кажется
    В освещении ином...
    
    А теперь подумай, глупая,
    Что вокруг произойдет!
    Через лужу, важно хлюпая,
    Гусь с гусыней проплывет,
    Грач под самым подоконником
    Станет душу изливать,
    Канарейка по поклонникам
    Будет прямо изнывать,
    Конь заржет и лев зарьпсает
    По желанной, по своей,
    Как умеет, прочирикает
    Серенаду воробей.
    Так ужели исключение
    Станешь ты собой являть?
    Солнце! Небо! Наводнение!
    Равноденствие весеннее!
    Тольку чуточку терпения,
    Только малость подождать!..


    1928

    Ветер с пустыни

    Уже стихов Екклезиаста
    Я познавал сладчайший яд.
    Уже оглядывался часто
    И я, не мудрствуя, назад.
    
    И, наливаясь, тяжелели
    Давно отсчитанные дни.
    И ровным пламенем горели
    Мои вечерние огни.
    
    И так, улыбкой многознанья,
    Я встретил зарево очей,
    И стан, не ведавший касанья,
    И легкость милого дыханья,
    И взгляд открытый и ничей.
    
    Но ты прошла, смеясь над блеском
    Моих расширенных зрачков.
    Трещал камин привычным треском.
    А стук веселых каблучков
    
    Звучал, как громы золотые,
    Как злые ямбы Бомарше,
    В моей смирившейся впервые
    И вновь взволнованной душе.
    
    Ах знаю, знаю: все бывало!
    Но, многознанью вопреки,
    Над синей жилкой так устало,
    Так нежно вьются завитки...
    
    Пусть ветер, веющий с пустыни,
    Каминной тешится золой.
    Мы посмеемся, я над ветром,
    А глупый ветер надо мной.


    1926

    Вечеринка

    Артистка читала отрывок из Блока,
    И левою грудью дышала уныло.
    В глазах у артистки была поволока,
    А платье на ней прошлогоднее было.
    
    Потом выступал балалаечник Костя
    В роскошных штанинах из черного плиса
    И адски разделал "Индийского гостя",
    А "Вниз да по речке" исполнил для биса.
    
    Потом появились бояре в кафтанах;
    И хор их про Стеньку пропел, и утешил.
    И это звучало тем более странно,
    Что именно Стенька бояр-то и вешал.
    
    Потом были танцы с холодным буфетом.
    И вальс в облаках голубого батиста.
    И женщина-бас перед самым рассветом
    Рыдала в пиджак исполнителя Листа.
    
    И что-то в тумане дрожало, рябило,
    И хором бояре гудели на сцене...
    И было приятно, что все это было
    Не где-то в Торжке, а в Париже, на Сене.


    * * *

    Возвращается ветер на круги своя.
       Не шумят возмущенные воды.
    Повторяется все, дорогая моя,
       Повинуясь законам природы.
    
    Расцветает сирень, чтоб осыпать свой цвет.
       Гибнет плод, красотой отягченный.
    И любимой - поэт посвящает сонет,
       Уже трижды другим посвященный.
    
    Все есть отблеск и свет. Все есть отзвук и звук.
       И, внимая речам якобинца,
    Я предчувствую, как его собственный внук
       Возжелает наследного принца.
    
    Ибо все на земле, дорогая моя,
       Происходит, как сказано в песне:
    Возвращается ветер на круги своя,
       Возвращается, дьявол! хоть тресни.


    Воображаемое путешествие

    В окне у Кука и сына
    Есть пароходная модель.
    Маршруты сказочных недель,
    Марсель, Сицилия, Мессина...
    Слова, в которых бродит хмель,
    И слышен запах апельсина
    И запах душных лепестков,
    Мимозы, розы и граната!
    В них очертанья облаков,
    Уже приснившихся когда-то,
    Венецианского заката
    Незабываемый покров,
    И имя женское Беата,
    И легкость итальянских слов...
    
    Войти и бросить груду денег,
    И грубо буркнуть: "Мистер Кук!
    Я человек и неврастеник
    От котелка до самых брюк.
    
    Прошу вас, дайте мне плацкарту,
    Мне все равно, куда-нибудь...
    Благоволите сами в карту
    Своим британским пальцем ткнуть!
    
    Мне важно плыть и видеть море,
    Курить сигару и плевать".
    ...И с равнодушием во взоре
    Начнет мой Кук соображать.
    
    Сообразит. Поставит штемпель.
    И, заглушая лязг и стон,
    Пойдут качаться в мерном темпе
    Семнадцать тысяч триста тонн.


    1927

    Воспоминание

    Утро. Станция. Знакомый 
    С детских лет телеграфист. 
    От сирени дух истомный. 
    Воздух нежен. Воздух чист. 
    В небе легкой акварели 
    Полутон и полудым. 
    Хорошо любить в апреле, 
    Хорошо быть молодым. 
    Возвращаться на побывку, 
    Гнать ленивца ямщика. 
    Ради Бога, ткни ты сивку 
    В запотевшие бока! 
    Пахнут запахом медвяным 
    Бесконечные поля. 
    Дымом синим, паром пьяным 
    Испаряется земля. 
    Сердце бешеное бьется. 
    В горле сладостный комок. 
    А над полем вьется, вьется 
    Еле видимый дымок! 
    Вот откос знакомой крыши. 
    Дорогой и милый дом. 
    Сердце, тише! Тише! Тише! -- 
    Стой... Направо... За углом. 
    Там в саду скрипят качели, 
    Выше! В небо! И летим... 
    Хорошо любить в апреле, 
    Хорошо быть молодым. 
    Как вас звали?! Катей? Олей? 
    Натой? Татой? Или -- нет? 
    Помню только небо, солнце, 
    Золотой весенний свет, 
    Скрип качелей, дух сирени, 
    Дым, плывущий над землей, 
    И как двадцать вознесений, 
    Двадцать весен за спиной! 


    Все течет

    Трижды прав Гераклит древнегреческий:
    Все течет. Даже вздор человеческий,
    
    Даже золото скипетров царственных,
    Даже мудрость мужей государственных,
    
    Даже желчь, что толкает повеситься -
    При сиянии бледного месяца...


    1920

    Вселенские хлопоты

    Мы всюду искали святую Каабу.
    Мы все уверяли вполне откровенно
    Навзрыд голосившую тульскую бабу,
    Что ейный кормилец - защитник Лувэна.
    
    Британия?! - Бог мой, дорогу Гладстонам!
    Италия?!- Ясно! Спасем Капитолий!
    А сами уж керенки мяли со стоном,
    Да лузгали семечки волей-неволей.
    
    За синею птицей, за спящей царевной!
    Воистину, был этот путь многотруден.
    То русский мужик умирает под Плевной,
    То к черту в болото увяжется Рудин.
    
    А как умилялись Венерой Милосской!
    Шалели и млели от всех мемуаров.
    И три поколенья плохой папироской
    Дымили у бедной стены Коммунаров.
    
    И все для того, чтоб в конечном итоге,
    Прослыв сумасшедшей, святой и кликушей,
    Лежать в стороне от широкой дороги
    Огромной, гниющей и косною тушей.


    1920

    Вторая молодость

    Я устал от весеннего гула,
    От звенений, от звуков извне!..
    Я уверен, что царь Калигула,
    Тот, что въехал в сенат на коне,
    
    Задыхался от счастья без меры,
    Распиравшего царскую грудь,-
    Оттого, что небесные сферы
    Озаряли блистательный путь.
    
    Оттого, что весенняя нега,
    От которой он весь изнемог,
    Не вмешалась в размеренность бега
    И в простое движение ног.
    
    Лишь верхом на горячем животном,
    И, вонзив свои шпоры в бока,
    Мог ворваться он грубым и потным,
    Как крылатый Пегас в облака,
    
    В этих медленных старцев собранье,
    В эту курию скучных мужей,
    И дохнуть в них весенним дыханьем,
    Ослепить их сияньем лучей.
    
    Кинуть вызов и Риму, и миру,
    Изумить и заставить дрожать,
    И, подбросив на воздух порфиру,
    Рассмеявшись, назад ускакать.
    
    Но куда пешеходу простому,
    Человеку такому, как я,
    Разметать эту сердца истому,
    Размотать эту нить бытия,
    
    Расплескать эту нежность и ярость,
    Ту, которой до самого дна
    Невзирая на раннюю старость,
    Переполнила душу весна?
    
    Ни коней, ни сената, ни Рима...
    Только слабая в поле трава.
    Только мимо плывущего дыма
    Над усталой землей синева.
    
    Только проволок в небе гуденье.
    Только запах густой и хмельной,
    И дрожанье, смятенье, звененье
    Из земли, на земле, над землей.


    1935

    Германии

    Сквозь лак асфальтовой культуры
    Прорвался дремлющий дикарь.
    Что фрак взамен звериной шкуры?
    В нем - зверь неистовый, как встарь!
    
    Кричал он долго миру - Гений!
    "Германский гений-дань веков!" -
    Неслись из всех сооружений
    Псалмы пронзительных гудков:
    
    Не я ль огнем своих заводов
    Копчу и плавлю небеса?
    Не мне ль восторженных народов
    Поют о славе голоса?
    
    Глядите! Тонкой паутиной
    Повисли цепкие мосты!..
    Во мне, во мне залог единый
    Все побеждающей мечты!
    
    Летят мои аэропланы,
    И гордо реет цеппелин!
    Что пред тобой другие страны,
    Вселенной правящий Берлин?!
    
    И все, что волей человека
    Создать доселе суждено,-
    Во мне от века и до века
    Самой судьбой заключено!
    
    Пропев пред целою вселенной,
    Тевтон блестящий вынул меч,
    Чтоб объявить Европу пленной
    И рабству "Гению" обречь!..
    
    Вперед! на женщин безоружных!
    На города, где нет солдат!
    Напор полков лихих и дружных
    Не будет женщинами смят!
    
    Вперед! Вперед! Пусть плачут бабы,
    Больные хнычут старики!
    Стрелять, воинственные швабы!
    Рубить, блестящие полки!
    
    Сквозь лак асфальтовой культуры
    Прорвался дремлющий дикарь!
    Что фрак взамен звериной шкуры?
    В нем зверь беснуется, как встарь!..


    1914-1915

    Голубые поезда

    Каждый день уходит к морю
    Голубой курьерский поезд.
    Зябко кутаются в соболь
    Благороднейшие леди.
    
    Пахнет кожей нессесеров,
    И сигарой, и духами,
    И еще щемящим чем-то,
    Что не выразить стихами...
    
    Если вы не лорд английский,
    Не посол Венесуэлы,
    Не владелец медных копей
    В юго-западном Техасе,
    
    Если герцогов Бульонских
    Вы не косвенный потомок,
    Не глава свиного треста,
    Не плантатор из Таити,
    
    Если вы не задушили
    Тетку, Пиковую даму,
    То чего же вы стоите
    И куда же вы суетесь?!
    
    Ах, шестое это чувство,
    Чувство рельс, колес, просгрансгва
    То, что принято у русских
    Называть манящей далью...
    
    Замирающее чувство,
    Словно вы на полустанке.
    
    Вот придет швейцар огромный -
    Страшный бас и густ, и внятен:
    - Пер-рвый... Поезд... на четвертом...
    Фастов... Знаменка... Казатин...


    1927

    Голубь мира

    ...Был день сотворения мира.
    Какие-то тучи клубились.
    Какие-то воды бурлили,
    И в них протоплазмы носились.
    
    В разъятых пространствах и лонах
    Вскипали моря-окияны.
    И в рощах детей незаконных
    Рожали в бреду обезьяны.
    
    И все было жутко и страшно.
    И небо казалось в овчинку.
    И Каин в тоске бесшабашной
    Хватался уже за дубинку.
    
    И вдруг... Среди кровосмешений,
    Убийства, разврата, порока,-
    Какой-то неслыханный гений
    Является прямо с Востока.
    
    И сразу забили литавры,
    И грянули гимны победы.
    И скопом несли ему лавры
    Наследники Нобеля, шведы.
    
    А он к пьедесталу припаян,
    Холопской толпе улыбался...
    И в мире один только Каин
    Потоками слез разливался.


    1936

    Города и годы

    Старый Лондон пахнет ромом, 
    Жестью, дымом и туманом. 
    Но и этот запах может 
    Стать единственно желанным. 
    Ослепительный Неаполь, 
    Весь пронизанный закатом, 
    Пахнет мулями и слизью, 
    Тухлой рыбой и канатом. 
    Город Гамбург пахнет снедью, 
    Лесом, бочками, и жиром, 
    И гнетущим, вездесущим, 
    Знаменитым добрым сыром. 
    А Севилья пахнет кожей, 
    Кипарисом и вербеной, 
    И прекрасной чайной розой, 
    Несравнимой, несравненной. 
    Вечных запахов Парижа 
    Только два. Они все те же: 
    Запах жареных каштанов 
    И фиалок запах свежий. 
    Есть чем вспомнить в поздний вечер, 
    Когда мало жить осталось, 
    То, чем в жизни этой бренной 
    Сердце жадно надышалось!.. 
    Но один есть в мире запах, 
    И одна есть в мире нега: 
    Это русский зимний полдень, 
    Это русский запах снега. 
    Лишь его не может вспомнить 
    Сердце, помнящее много. 
    И уже толпятся тени 
    У последнего порога. 


    Городские фонтаны

    Когда бы не боялся я прослыть
    Бездельником, лентяем и поэтом,
    Мечтателем, которого всегда
    Презрительной улыбкой награждают,
    Я утром бы исправно уходил,
    Как ходят клерки в скучную контору,
    В гранитный мир парижских площадей,
    Чтоб слушать шум блистательных фонтанов!
    
    В огромных и нарядных городах,
    Где все имеет смысл и назначенье,
    Нет более напрасной красоты,
    Чем этих вод безумное теченье...
    Когда ревут недобрые гудки,
    И каждый миг из мрака подземелья
    Измученная, черная толпа,
    Заране обреченная на муки,
    С тревогой неизбежною в глазах,
    Торопится, друг друга обгоняя,
    И, задыхаясь, мчится и спешит,
    Чтоб тусклый день еще у жизни вырвать...
    Одни фонтаны светлою сгруей
    Холодный блеск бесцельно расточают,
    И падает на каменное дно
    Оформленная прихотью стихия.
    
    Она взлетает, бешеная, вверх,
    Но каплей каждою к земле влечется,
    Чтоб, вновь себя на брызги расточив,
    Подняться вновь для нового безумья.
    
    И если долго вслушиваться в шум,
    То ясно в нем улавливаешь дактиль,
    Скользяпщй ямб, послушливый хорей
    И медленную женскую цезуру...
    
    Один фонтан на площади Конкорд
    Швыряет в небо столько сочетаний,
    И столько строф, и строф чередований,
    Что все стихи Овидиевых книг,
    Корнеля стансы и романы Гейне
    Собой бассейн наполнить не могли б...
    Когда бы в них была вода, конечно!


    1927

    Гороскоп

    Будет вечер танцевальный
    В пользу мальчиков-волчат.
    Будет вечер музыкальный
    В пользу девочек-галчат.
    
    Будут елки-маскарады,
    Будет праздник Рождество.
    Будут детям мармелады,
    Будет взрослым ничего.
    
    Все писатели напишут
    Свой рождественский рассказ,
    Появившийся в печати
    По четырнадцати раз.
    
    Будут плакать Сандрильоны.
    Будет мальчик замерзать.
    Будут шляться почтальоны...
    Так, что в сказке не сказать.
    
    А потом струею брызнет
    Госпожа моя Клико.
    А уж с ней о смысле жизни
    Разговаривать легко.
    
    И ораторы стараться
    Станут в очередь, на крик.
    И начнет тут заплетаться
    Их тургеневский язык.
    
    Будет тост и звон бокала,
    Хор цыган из тупичка,
    И начнется быль сначала
    Про знакомого бычка.


    1933

    Гроза

    Он шумит, июньский ливень,
    Теплый дождь живого лета,
    Словно капли - это ямбы
    Из любимого поэта!..
    Распахнуть окно и слушать
    Этот сказ их многостопный,
    Пить и выпить эту влагу,
    Этот дух гелиотропный,
    И вобрать в себя цветенье,
    Этот сладкий запах липы,
    Это летнее томленье,
    Эту радость, эти всхлипы,
    Этой жадности и жажды
    Утоление земное,
    Это небо после ливня
    Снова ярко-голубое;
    Наглядеться, надышаться,
    Чтоб и в смертный час разлуки
    Улыбаться, вспоминая
    Эти запахи и звуки!..
    Вот промчался, отшумел он,
    Отблистал над целым миром,
    Словно царь, что, насладившись,
    Отпустил рабыню с миром,
    Подарив ей на прощанье
    Это солнце золотое,
    Это небо после ливня
    Совершенно голубое!
    И покорная рабыня
    После бурных ласк владыки
    Разметалася на ложе
    Из душистой повилики,
    И цветы гелиотропа
    Наклонились к изголовью,
    А кругом пылают розы,
    Отягченные любовью...
    
    И невольно в каждом сердце
    Что-то вздрагивает сразу,
    Сладкой мукой наполняет
    До предела, до отказу,
    И оно безмерно бьется,
    Ибо знает суеверно,
    Что над ним еще прольется
    Страшный, грозный и безмерный,
    Тоже бурный, летний ливень
    С громом, молнией, с грозою,
    И с очищенною ливнем
    Дивной далью голубою!


    <1928>

    Двенадцать

    Легки под этим небом ясным
    Живые запахи весны.
    И блеском кратким, но прекрасным
    Земные дни озарены.
    Мадам торговка! Вид мой жалок,
    Но я имею двадцать су.
    Продайте мне пучок фиалок,
    Бесплатно выросших в лесу.
    Не анархист, не безобразник,
    Хочу традицию блюсти.
    Я не хочу на пышный праздник
    Как бедный родственник прийти
    И объяснять прохожей даме,
    Что гость случайный я у них.
    Пускай чужой, но я с цветами!
    А где цветы, там нет чужих.
    Идут, идут... Плывут знамена.
    И, вешней брагой охмелев,
    На трон из легкого картона
    Париж возводит королев.
    О зависть, худший вид порока!
    Но я завидую им всем.
    Как хорошо не помнить Блока,
    И, прошумев свой Ми-Карем,
    Не декламировать красиво,
    Что глубже нас на свете нет,
    И мрачно требовать надрыва
    От знаменитой Мистангэт!..


    1926

    Дневник неврастеника

    Честь имею доложить,
    Что ужасно трудно жить,
    Прямо, искренне сознаться,
    Невозможно заниматься!..
    
    В гневе мрачный небосвод
    Разверзается библейском,
    И потоки многих вод
    Мчатся в страхе иудейском.
    
    Человеки и стада
    Мокнут купно и отменно.
    Вот уж именно когда
    Всем им море по колено.
    
    Это значит, что опять
    Ной в порядке диктатуры
    Станет тварей отбирать
    Для грядущей авантюры.
    
    ...Этак мыслью воспаришь -
    И еще противней станет.
    Над тобой по скатам крыш
    Дождь немолчно барабанит.
    
    Куришь. Киснешь. Морщишь лоб.
    Невозможно заниматься.
    Эх, мамаша! Хорошо б
    Чистым спиртом нализаться,
    
    Наложиться, словно зверь,
    И мурлыкать откровенно:
    Вот уж именно теперь
    Мне и море по колено!..


    1927

    Друг-читатель

    Читатель желает - ни много, ни мало
    Такого призыва в манящую ширь,
    Чтоб все веселило и все утешало
    И мысли, и сердце, и желчный пузырь.
    
    Допустим, какой-нибудь деятель умер.
    Ну, просто, ну взял и скончался, подлец...
    Ему, разумеется, что ему юмор,
    Когда он покойник, когда он мертвец?
    
    А другу-читателю хочется жизни
    И веры в бодрящий, в живой идеал.
    И ты в него так это юмором брызни,
    Чтоб он хоронил, но чтоб он хохотал.


    1930-е годы

    Дым

    Помнишь дом на зеленой горке,
    В четырех верстах от станции?
    Помнишь запах рябины горький,
    Которого нет во Франции...
    
    Помнишь, как взлетали качели
    Над садом, над полем скошенным,
    И песню, которую пели
    Девушки в платьях в горошину.
    
    Помнишь, как мы дразнили эхо,
    И в строгом лесу березовом
    Сколько, Господи, было смеха,
    Сколько девушек в белом, в розовом!
    
    А когда темно-синий вечер
    Над земными вставал покоями,
    Помнишь, как зажигали свечи
    В гостиной с голубыми обоями,
    
    Где стояли важные кресла
    И турецкий диван с узорами,
    И где было так чудесно
    Упиваться "Тремя мушкетерами"...


    1928, 1935

    Жизнь графини де Петрушки

    У графини де Петрушки
    Был обычный фестиваль.
    Был посланник фон Пампушки
    С баронессой фон дер Шваль.
    
    Был полковник Ерофейка,
    Граф Авдотья, князь Свисток,
    Грандюшесса Тимофейка
    С дочкой, Дунькой-Ветерок.
    
    Генерал Фома-Ерема,
    Дюк Маруська, прэнс Шпана.
    И была подруга дома,
    Толстоевского жена.
    
    После общей джигитовки,
    С полонезом многих пар
    Егермейстер де Смирновки
    Внес кипящий самовар,
    
    А потом большое блюдо
    Из литого серебра,
    Где лежала прямо грудой
    Астраханская икра.
    
    Съели. Выпили. Размякли.
    Пригласили русский хор.
    И зажгли из древней пакли
    Свой березовый костер.
    
    А наутро, в недрах бани
    И под колокола звук,
    После долгих возлияний
    Паром парился грандюк...
    
    И дюшесса Цикцикуцки,
    В белом платье, как была,
    Так на койке, на грандюцкой,
    Растянулась и спала.
    
    А свидетели пирушки,
    Беллетристы разных стран,
    Жизнь графини де Петрушки
    Переделали в роман.


    1934

    Жили-были

    Если б вдруг назад отбросить
    Этих лет смятенный ряд,
    Зачесать умело проседь,
    Оживить унылый взгляд,
    Горе - горечь, горечь - бремя,
    Все - веревочкой завить,
    Если б можно было время
    На скаку остановить,
    Чтоб до боли закусило
    Злое время удила,
    Чтоб воскликнуть с прежней силой -
    Эх была, да не была!
    Да раскрыть поутру ставни,
    Да увидеть под окном
    То, что стало стародавней
    Былью, сказочкою, сном...
    Этот снег, что так синеет,
    Как нигде и никогда,
    От которого пьянеет
    Сердце раз и навсегда.
    Синий снег, который режет,
    Колет, жжет и холодит,
    Этот снег, который нежит,
    Нежит, душу молодит,
    Эту легкость, эту тонкость,
    Несказанность этих нег,
    рупкость эту, эту звонкость,
    Эту ломкость, этот снег!
    Если б нам, да в переулки,
    В переулки, в тупички,
    Где когда-то жили-были,
    Жили-были дурачки,
    Только жили, только были,
    Что хотели, не смогли,
    Говорили, что любили,
    А сберечь, не сберегли...


    1927

    Застигнутые ночью

                       Я поздно встал. И на дороге
                       Застигнут ночью Рима был.
    
                                               Тютчев
    
    Живем. Скрипим. И медленно седеем.
    Плетемся переулками Passy.
    И скоро совершенно обалдеем
    От способов спасения Руси.
    Вокруг шумит Париж неугомонный,
    Творящий, созидающий, живой.
    И с башни, кружевной и вознесенной,
    Следит за умирающей Москвой.
    
    Он вспоминает молодость шальную,
    Веселую работу гильотин
    И жизнь свою, не эту, а иную,
    Которую прославил Ламартин.
    
    О, зрелость достигается веками!
    История есть мельница богов.
    Они неторопливыми руками
    Берут из драгоценных закромов,
    Покорствуя величественной воле,
    Раскиданные зернышки Руси,
    Мы очередь получим в перемоле,
    Дотоле обретаяся в Passy.
    
    И некто не родившийся родится.
    Серебряными шпорами звеня,
    Он сядет на коня и насладится-
    Покорностью народа и коня.
    Проскачут адъютанты и курьеры.
    И лихо заиграют трубачи.
    Румяные такие кавалеры.
    Веселые такие усачи.
    
    Досадно будет сложенным в могиле,
    Ах, скучно будет зернышкам Руси...
    Зачем же мы на диспуты ходили
    И чахли в переулочках Passy.


    1921

    Игра

    Вы уходите, милый? Так надо?
    Слиться с ними? Стать частью? Зерном?
    Вам - с тоской близорукого взгляда,
    Напоенного терпким вином?
    
    А маркиза в робронах и в пудре?
    Что же будет, подумайте, с ней?
    Вы так тщательно светлые кудри
    Рисовали, мне помнится, ей!
    
    Эти нервные, тонкие пальцы -
    Для чего они там, на войне?
    Вам, как девице,- пряжу да пяльцы,
    В освещенном закатом окне!..
    
    Темный сад... Упадали на грядки
    Лепестки отцветающих роз.
    И, как странно, вы помните? Сладкий
    Вдруг прилив неожиданных слез!
    
    Впрочем, это понятно, понятно:
    Были чисты и молоды все!
    И потом... эти белые пятна
    Наших девушек в лунной росе!..
    
    Наконец, ваши книги, эстампы
    И коллекции старых гравюр!
    Ровный свет металлической лампы
    И зеленый ее абажур...
    
    О, я знаю: так надо! Но, милый...
    Отчего вместо скорби у вас
    Блещут новой и действенной силой
    Два огня удивительных глаз?
    
    Вы такой углубленный и нежный...
    А война - это ставка на кровь!
    Так откуда же взгляд ваш мятежный?
    Отчего так изогнута бровь?
    
    И, я помню, вы тихо сказали,
    Расставаясь со мной поутру:
    - Я художник! и тишь ли, гроза ли,
    Я люблю только блеск и игру!
    
    ...Может быть... Может быть... И, не зная,
    Что сказать, вашу руку я сжал -
    И была та рука ледяная.
    Свет неверный на небе дрожал...
    
    В церкви тихо и скорбно пропели.
    Рдел закат, как тогда, как вчера.
    Бедный друг! Милый друг! Неужели
    Это - всей вашей бури игра?!
    


    1914

    Идиллия

    Я раскладывал пасьянсы,
    Ты пила вприкуску чай.
    Дядя Петя пел романсы -
    "Приходи и попеняй"...
    
    Тетя Зина Жюль Ромэна
    Догрызала пятый том.
    Старый кот храпел блаженно
    И во сне вилял хвостом.
    
    Колька перышком царапал,
    Крестословицы решал.
    А над крышей дождик капал,
    А в углу сверчок трещал.
    
    И хотя порой сжималось
    Где-то сердце много крат,
    В общем, жизнь утрамбовалась,
    Утряслась, как говорят.
    
    Что там дальше, неизвестно...
    Вероятнее всего,
    Мы пасьянс закончим честно,
    Неизвестно для чего.
    
    И порой, и то с конфузом,
    Вспомнив дедов и папаш,
    Средним вырастет французом
    Этот самый Колька наш.


    1936

    Из альбома пародий

    Повяжу, как Генрих Гейне,
    Шею шелковым фуляром,
    Отпущу себе бородку
    С темно-русым перегаром,
    И на узком повороте,
    За избушкой дровосека,
    Стану в позу, в рединготе
    Девятнадцатого века.
    
    И живую вырву розу
    Прямо с корнем из петлицы,
    И опустит Клара скромно
    И головку, и ресницы,
    И пред нею на колени
    Опущусь я в серых брюках,
    И скажу ей очень просто
    О любви своей и муках.
    
    Но батистовая Клара,
    Дочь и гордость дровосека,
    По традициям любовным
    Девятнадцатого века,
    Разобьет поэту сердце
    По-немецки и по-женски,
    И возьмет поэт печальный
    Пистолет свой геттингенский,
    
    И нажмет свою собачку,
    Не свою, а пистолета...
    И не станет ни бородки,
    Ни фуляра, ни поэта.


    1929-1935

    Именины

    В этот день у Эйнема пекли пироги.
    Византийские. Пышные. Сдобные.
    Петербуржцы, на что уже были брюзги,
    А и те говорили: в Москве пироги -
    
    Чудеса в решете! Бесподобные!..
    Шел ванильный, щекочущий дух приворот,
    Дух чего-то знакомого, милого
    От Мясницких ворот до Арбатских ворот,
    
    И до самого Дорогомилова.
    А цветов на Трубе!.. Не пройти и не стать!
    Есть уж чем именинниц задаривать.
    А как станут торговки букеты вязать,
    
    Зазывать, соблазнять, уговаривать!
    У Страстного, что в нитку, лихач к лихачу.
    Бородаты. Румяны. Ломаются.
    - Пжа-пожалуй! Со мною! Как след прокачу!
    
    По-брегись! Ублажают. Стараются.
    А в домах, в покривившихся старых домах
    С мезонином, с карнизом, с тераскою,
    Где царил этот самый московский размах
    
    Наряду с облупившейся краскою,
    Где в гостиной, под пылью линялых чехлов
    Старомодные кресла с диванами,
    И особенный блеск от истертых полов,
    
    И овальные рамы с Дианами,
    Этот день был какою-то радостью чист!
    И к столу с именинной индейкою
    Подходил проглотивший аршин лицеист,
    
    Называвшийся раковой шейкою.
    Он краснел потому, что краснела она.
    Но дразня его белыми бантами,
    Именинница просто была влюблена
    
    В гимназиста в мундире и с кантами.
    Ах, зато, когда буйный, шальной ритурнель
    Все сердца преисполнил отвагою,
    Лицеист поклонился, напялил шинель
    
    И ушел с огорченьем и... шпагою.
    Но звенела кадриль. И какая-то мгла
    Застилала глаза, словно марево.
    И бессчетно дробили в себе зеркала
    
    Канделябров неверное зарево.
    ...Не о сахарной клюкве былых пирогов,
    Не о старых домах с мезонинами,
    Не о добрых обычаях прежних годов
    
    С поздравленьями, с именинами -
    Если надо вздыхать, то наш медленный вздох
    По иному из сердца изринется,
    И вздохнем мы о том, что из всех четырех,
    
    Только Софья для нас именинница...
    Путь без Веры, Любви, без Надежды зловещ.
    Что - пирог без начинки, без сладости?..
    А София есть Мудрость. Почтенная вещь.
    Но какие ж от мудрости радости?!.


    <1928>

    Искания

    Какая-то личность в простом пиджаке 
    Вошла на трибуну с тетрадкой в руке, 
    Воды из графина в стакан налила 
    И сразу высокую ноту взяла. 
    И так и поставила тему ребром: 
    -- Куда мы идем? И зачем мы идем? 
    И сорок минут говорила подряд, 
    Что все мы идем, очевидно, назад. 
    Но было всем лестно, что всем по пути, 
    И было приятно, что если идти, 
    То можно идти, не снимая пальто, 
    Которые снять и не думал никто. 
    И вышли, вдыхая осеннюю слизь, 
    И долго прощались, пока разошлись. 
    И, в сердце святую лелея мечту, 
    Шагали и мокли на славном посту.


    Исповедь

    Милостивые государи, 
    Блеск и цвет поколения! 
    Признаемся честно 
    В порыве откровения: 
    Зажглась наша молодость 
    Свечой ярого воска, 
    А погибла наша молодость, 
    Пропала, как папироска. 
    В Европе и Америке 
    Танцевали и пели -- 
    Так, что стены дрожали, 
    Так, что стекла звенели; 
    А мы спорили о боге, 
    Надрывали глотки, 
    Попадали в итоге 
    За железные решетки, 
    От всех семи повешенных 
    Берегли веревки, 
    Радовались, что Шаляпин 
    Ходит в поддевке, 
    Девушек не любили -- 
    Находили, что развратно, -- 
    До изнеможения ходили 
    В народ и обратно; 
    Потом... То, чего не было, 
    Стало тем, что бывает. 
    Кто любит воспоминания, 
    Пусть вспоминает. 
    Развеялся во все стороны 
    Наш прах неизбывно. 
    Не клюют его даже вороны, 
    Потому что им противно. 


    Как рассказать?

        1 
    
    Как объяснишь им чувство это 
    И как расскажешь на словах -- 
    Тревогу зимнего рассвета 
    На петербургских островах, 
    Когда, замучившись, несется 
    Шальная тройка поутру. 
    Когда, отстегнутая, бьется 
    Медвежья полость на ветру? 
    Как рассказать им день московский, 
    И снежный прах, и блеск слюды, 
    И парк Петровско-Разумовский, 
    И Патриаршие пруды, 
    И на облупленных карнизах, 
    На тусклом золоте церквей 
    Зобастых, серых, белых, сизых, 
    Семью арбатских голубей? 
    Сидят в метро. Молчат сурово. 
    Эксцельсиор читают свой... 
    И нет им дела никакого 
    До хрестоматии чужой. 
    
        2 
    
    Как рассказать им чувство это, 
    Как объяснить в простых словах 
    Тревогу зимнего рассвета 
    На петербургских островах, 
    Когда, замучившись, несется 
    Шальная тройка поутру, 
    Когда, отстегнутая, бьется 
    Медвежья полость на ветру, 
    И пахнет влагой, хвоей, зверем... 
    И за верстой верста бежит, 
    А мы, глупцы, орем и верим, 
    Что мир лишь нам принадлежит. 


    Когда мы вспомним

    Никто не знал предназначенья, 
    И дар любви нам был вручен, 
    И в страшной жажде расточенья 
    И этот дар был расточен. 
    Но кто за нежность нас осудит, 
    Казнит суровостью в раю? 
    И что в сей жизни главным будет, 
    Когда мы вспомним жизнь свою? 


    Колыбельная

                       Спи, мой мальчик,
                       спи, мой чиж.
    
                                  Саша Черный
    
    Спи, Данилка. Спи, мой чиж.
    Вот и мы с тобой в Париж,
    Чтоб не думали о нас,
    Прикатили в добрый час.
    
    Тут мы можем жить и ждать,
    Не бояться, не дрожать.
    Здесь - и добрая Sainte Vierge,
    И консьержка и консьерж,
    И жандарм с большим хвостом,
    И республика притом.
    
    Это, братец, не Москва,
    Где на улицах трава.
    Здесь асфальт, а в нем газон,
    И на все есть свой резон.
    
    Вишь, как в самое нутро
    Ловко всажено метро,
    Мчится, лязгает, грызет,
    И бастует - и везет.
    
    Значит, нечего тужить.
    Будем ждать и будем жить.
    Только чем?! Ну что ж, мой чиж,
    Ведь на то он и Париж,
    Город-светоч, город-свет.
    Есть тут русский комитет.
    А при нем бюро труда.
    Мы пойдем с тобой туда
    И заявим: "Я и чиж
    Переехали в Париж.
    Он и я желаем есть.
    Что у вас в Париже есть?!"
    
    Ну, запишут, как и что.
    Я продам свое пальто
    И куплю тебе банан,
    Саблю, хлыст и барабан.
    День пройдет. И два. И пять.
    Будем жить и будем ждать.
    
    Будем жаловаться вслух,
    Что сильнее плоть, чем дух,
    Что до Бога высоко,
    Что Россия далеко,
    Что Данилка и что я-
    Две песчинки бытия
    И что скоро где-нибудь
    Нас положат отдохнуть
    Не на час, а навсегда,
    И за счет бюро труда.
    "Здесь лежат отец и чиж",
    И напишут: "Знай, Париж!
    Неразлучные друзья,
    Две песчинки бытия,
    Две пылинки, две слезы,
    Две дождинки злой грозы,
    Прошумевшей над землей,
    Тоже бедной, тоже злой".


    1920

    Константинополь

    Мне говорили: все промчится.
    И все течет. И все вода.
    Но город - сон, который снится,
    Приснился миру навсегда.
    
    Лаванда, амбра, запах пудры,
    Чадра, и феска, и чалма.
    Страна, где подданные мудры,
    Где сводят женщины с ума.
    Где от зари и до полночи
    Перед душистым наргиле,
    На ткань ковра уставя очи,
    Сидят народы на земле
    И славят мудрого Аллаха,
    Иль, совершив святой намаз,
    О бранной славе падишаха
    Ведут медлительный рассказ.
    Где любят нежно и жестоко
    И непременно в нишах бань.
    Пока не будет глас Пророка:
    Селим, довольно. Перестань.
    
    О, бред проезжих беллетристов,
    Которым сам Токатлиан,
    Хозяин баров, друг артистов,
    Носил и кофий и кальян!
    
    Он фимиам курил Фареру,
    Сулил бессмертие Лоти,
    И Клод Фарер, теряя меру,
    Сбивал читателей с пути.
    
    А было просто... Что окурок,
    Под сточной брошенный трубой,
    Едва дымился бедный турок,
    Уже раздавленный судьбой.
    
    И турка бедного призвали,
    И он пред судьями предстал
    И золотым пером в Версале
    Взмахнул и что-то подписал.
    
    Покончив с расой беспокойной
    И заглушив гортанный гул,
    Толпою жадной и нестройной
    Европа ринулась в Стамбул.
    
    Менялы, гиды, шарлатаны,
    Парижских улиц мать и дочь,
    Французской службы капитаны,
    Британцы, мрачные, как ночь.
    
    Кроаты в лентах, сербы в бантах,
    Какой-то сир, какой-то сэр,
    Поляки в адских аксельбантах
    И итальянский берсальер,
    
    Малайцы, негры и ацтеки,
    Ковбой, идущий напролом,
    Темно-оливковые греки,
    Армяне с собственным послом!
    
    И кучка русских с бывшим флагом
    И незатейливым Освагом...
    
    Таков был пестрый караван,
    Пришедший в лоно мусульман.
    
    В земле ворочалися предки,
    А над землей был стон и звон.
    И сорок две контрразведки
    Венчали новый Вавилон.
    
    Консервы, горы шоколада,
    Монбланы безопасных бритв,
    И крик ослов...- и вот награда
    За годы сумасшедших битв!
    
    А ночь придет,- поют девицы,
    Гудит тимпан, дымит кальян.
    И в километре от столицы
    Хозары режут христиан.
    
    Дрожит в воде, в воде Босфора
    Резной и четкий минарет.
    И мужчин поет, что скоро
    Придет, вернется Магомет.
    
    Но, сын растерзанной России,
    Не верю я, Аллах, прости,
    Ни Магомету, ни Мессии,
    Ни Клод Фареру, ни Лоти...


    1920

    Короткая повесть

    Уже обрызганная кровью,
    Упала роза на гранит.
    Уже последнею любовью
    Пылают астры. Сад молчит.
    
    Он отшумел. Он умирает.
    Дом заколочен. В доме тьма.
    И у балкона ветр играет
    Обрывком женского письма.
    
    И, чуя гибели предтечу,
    Сентябрьский тлен и смертный прах,
    Тревожно ласточки щебечут
    На телеграфных проводах.
    
    А сад в бреду. Он умирает.
    Дом заколочен. В доме тьма.
    И ветер злится и играет
    Обрывком женского письма.


    1928

    Крик души

    Солнце всходит и заходит,
    Пробивается трава.
    Все упорно происходит
    По законам естества.
    
    Отчего ж у юмористов
    На лице такая грусть?
    Почему судебный пристав
    Знает все и наизусть?
    
    Отчего на белом свете
    Семь считается чудес?
    Отчего в любой газете
    Только сорок поэтесс?
    
    Отчего краснеет густо
    Только вываренный рак?
    Отчего писать под Пруста
    Каждый силится дурак?
    
    Отчего так жизнь угрюма,
    И с душой не ладит ум?
    И зачем Леона Блюма
    Родила мамаша Блюм?


    1930, 1931

    Кто прав?

    У них был спор о тайне мира.
    Один - мудрец. Другой - поэт.
    Судьбой дана поэту лира.
    Другому - опыт долгих лет.
    
    И, убеленный сединами,
    Мудрец смиренно изрекал:
    - Не создан мир великий нами,
    Но я в нем истину искал!
    
    Я в книгу тайную природы
    Свой погружал пытливый ум.
    Бежали дни, тянулись годы
    В плену величественных дум.
    
    Весенней бабочки строенье,
    Волны рокочущий прилив
    Рождали новое сомненье,
    Исканьем душу окрылив!
    
    И понял я, что тайна мира,
    Во всем сокрытая,- одна,
    Она в безгранности эфира
    И в малой капельке видна.
    
    К земле ли взор опустишь тленной,
    Измеришь мысленно ли высь,-
    Один указан путь вселенной,
    Один закон: живи! трудись!
    
    - О, нет! - восторженный и праздный,
    Ему ответствовал поэт,-
    Не сможет труд твой безобразный
    Пленить прекрасный этот свет!
    
    Послушай мерные напевы
    В прибрежном шуме тростника,
    Взгляни в глаза прекрасной девы,
    На краску крыльев мотылька!
    
    Послушай море в час прибоя,
    Как шепчут пенные струи!
    Внимай, как небо голубое
    Безумно славят соловьи!
    
    И кто сильнее и чудесней
    Певца пред смолкшею толпой?!
    Весь мир живет одною песней!
    Живи, поэт! Живи и пой!
    
    - Поэт! не нами мир устроен!..
    
    - Старик! Но тайна, тайна в чем?..
    ...Но в этот миг пришедший воин
    Отсек им головы мечом!..


    1915

    Летняя запись

    Лето пахнет душным сеном.
    Сливой темною и пыльной,
    Бледной лилией болотной,
    Тонкостанной и бессильной.
    
    Испареньями земными,
    Тмином, маком, прелью сада.
    И вином, что только бродит
    В сочных гроздьях винограда.
    
    А еще в горячий полдень
    Лето пахнет лесом, смолью.
    И щекочущей и влажной
    Голубой морскою солью.
    
    
    Мшистой сыростью купальни,
    Острым запахом иода
    И волнующей и дальней
    Синей дымкой парохода.


    1928

    Любители бескровный и святой

    Я не боюсь восставшего народа.
    Он отомстит за годы слепоты
    И за твои бубенчики, Свобода,
    Рогатиною вспорет животы.
    
    Он будет прав, как темная лавина,
    Которая несется с высоты.
    И в пламени последнего овина
    Погибнут книги, люди и скоты.
    
    Я не боюсь, что все Наполеоны
    Зальют свинцом разинутые рты.
    Что вылезут из нор хамелеоны
    И хищные, хрустящие кроты.
    
    Так быть должно. И так уже бывало.
    Гроза сметет опавшие листы.
    И будет день. И будет все сначала.
    И новый сад. И новые цветы.
    
    Но я боюсь, что два приват-доцента,
    Которые с Республикой - на ты,
    И полтора печальных декадента,
    И Клара Львовна, девушка мечты,
    
    Они начнут юлить и извиваться
    И, вдруг поджав унылые хвосты,
    Попробуют ворчать и добиваться
    Прощения... во имя Красоты!
    
    Их шепот будет беден и нескладен.
    Но он внесет ненужность суеты
    В торжественность безмолвных перекладин
    Под небом величавой пустоты.


    1920

    * * *

    Люблю декабрь за призраки былого, 
    За все, что было в жизни дорогого 
    И милого, бессмысленного вновь. 
    За этот снег, что падал и кружился, 
    За вещий сон, который сладко снился, 
    Как снится нам последняя любовь. 
    Не все ль равно? Под всеми небесами 
    Какой-то мир мы выдумали сами 
    И жили в нем, в видениях, в мечтах, 
    Играя чувствами, которых не бывает, 
    Взыскуя нежности, которой мир не знает, 
    Стремясь к бессмертию и падая во прах. 
    Придет декабрь... Озябшие, чужие, 
    Поймем ли мы, почувствуем впервые, 
    Что нас к себе никто не позовет? 
    Что будет елка, ангел со звездою 
    И Дед Мороз с седою бородою, 
    Волшебный принц и коврик-самолет. 
    И только нас на празднике не будет. 
    Холодный ветр безрадостно остудит 
    Усталую и медленную кровь, 
    И будет снег над городом кружиться, 
    И, может быть, нам... наша жизнь приснится, 
    Как снится нам последняя любовь. 


    Любовь от сохи

    Зацветают весенние грядки.
    Воробей от безумья охрип.
    Я люблю вас в ударном порядке,
    Потому что вы девушка-тип!
    
    Ах, в душе моей целая смута,
    И восторг, и угар, и тоска.
    Приходите, товарищ Анюта,
    Будем вместе читать Пильняка.
    
    Набухают весенние почки.
    С точки зрения смычки простой,
    Я дошел, извиняюсь, до точки!
    Ибо я индивид холостой.
    
    Прекратите ж сердечную муку,
    Укротите сердечную боль.
    Предлагаю вам сердце и руку
    И крестьянского типа мозоль.


    <1928>

    Мадригал

    Не надо ангелов, ни неба, ни алмазов.
    Я жить хочу сегодня, и сейчас!
    Заветный шепот просьбы и отказов
    И синий блеск неповторимых глаз,
    Ах, сколь они милее всех алмазов
    
    И ангелов, невидимых сейчас!..
    Пусть ветр иной другие губы студит
    И треплет легкую и синюю вуаль.
    Нам все равно. Пусть будет то, что будет.
    Нам все равно. Нам прошлого не жаль.
    Сегодня день, которого не будет.
    И только о сегодняшнем печаль.
    
    Люблю я ваше смутное дыханье,
    Усталость легкую от прошумевших лет,
    Разлет бровей и молний полыханье
    Из синих глаз, которых краше нет!
    
    Их блеск живой, веселый и слепящий,
    Последнее пристанище мое.
    И славлю день, прелестный, преходящий,
    И краткое, земное бытие.
    
    Вы из комедии бессмертного Шекспира,
    Иль нет, не так... Из свадьбы Бомарше!
    Ваш синий взор пронзает, как рапира,
    Но только он дает покой душе.
    
    Куда же бег сегодня нам направить,
    Какую ныне посетить страну?..
    Начну молить, вы станете лукавить.
    Лукавить станете, я вновь молить начну...
    Но пусть. Он ветреного шепота отказов
    Не меркнет блеск неповторимых глаз.
    Не надо ангелов, ни неба, ни алмазов,
    Мы жить хотим сегодня, и сейчас!


    1927

    Март месяц

    Оттепель. Дымка. Такси вздорожали.
    Нежность какая-то. Грусть.
    Двух радикалов куда-то избрали.
    Поезд ограбили. Пусть.
    
    Ноет шарманка. Рапсодия Листа.
    Серб. Обезьянка в пальто.
    Я вспоминаю Оливера Твиста,
    Диккенса, мало ли что...
    
    Все-таки лучшее время природы -
    Это весна, господа!
    Все сочиняют поэмы и оды.
    Даже извозчики. Да.
    
    Что-то весеннее грезится миру,
    Бог его ведает, что.
    Ах, если б мне итальянскую лиру...
    Даже не лиру, а сто!


    1926

    Монолог

    Милостивые государи,
    Блеск и цвет поколенья.
    Признаемся честно
    В порыве откровенья!
    
    Зажглась наша молодость
    Свечой яркого воска,
    А пропала наша молодость,
    Погибла, как папироска...
    
    В Европе и в Америке
    Танцевали и пели
    Так, что стекла дрожали,
    Так, что стекла звенели,
    
    А мы спорили о Боге,
    Надрывали глотки.
    Попадали в итоге
    За железные решетки.
    
    От всех семи повешенных
    Берегли веревки.
    Радовались, что Шаляпин
    Ходит в поддевке.
    
    Девушек не любили,
    Находили, что развратно.
    До изнеможения ходили
    В народ и обратно.
    
    Потом... то, чего не было,
    Стало тем, что бывает.
    Кто любит воспоминания,
    Пусть вспоминает.
    
    Развеялся во все стороны
    Наш прах неизбывно.
    Не клюют его даже вороны,
    Потому что им противно.


    1926

    Монпарнас

    Тонула земля в электрическом свете.
    Толпа отливала и шла как лавина.
    Худая блондинка в зеленом берете
    Искала глазами худого блондина.
    
    Какие-то шведы сидели и пили
    Какие-то страшные шведские гроги.
    Какие-то девушки нервно бродили,
    Цепляясь за длинные шведские ноги.
    
    Какие-то люди особой породы
    В нечесаных космах, и все пожилые,
    Часами коптили высокие своды
    И сыпали пепел в стаканы пивные.
    
    Непризнанный гений попыхивал трубкой
    И все улыбался улыбкою хамской,
    И жадно следил за какою-то хрупкой,
    Какою-то желтой богиней сиамской.
    
    Поэты, бродяги, восточные принцы
    В чалмах и тюрбанах, с осанкою гордой,
    Какие-то типы, полуаргентинцы,
    Полусутенеры с оливковой мордой,
    
    И весь этот пестрый, чужой муравейник
    Сосал свое кофе, гудел, наслаждался.
    И только гарсон, проносивший кофейник,
    Какой-то улыбкой кривой улыбался, -
    
    Затем что, отведавши всех философий,
    Давно для себя не считал он проблемой
    Ни то, что они принимали за кофий,
    Ни то, что они называли богемой.
    


    Московские празднества

    Снова отдых от труда,
    Праздник счастья мирового.
    Снова в мире ерунда,
    А трамвая никакого.
    
    Снова факелы чадят,
    Реет флагов бумазея.
    Снова маршалы стоят
    На ступеньках мавзолея.
    
    Разве выразишь пером
    Этот пафос с дисциплиной,
    Этот русский чернозем
    Пополам с марксистской глиной?
    
    Лишь от радости всплакнешь,
    Сладкий миг переживая,
    И пешком себе пойдешь
    За отсутствием трамвая.


    * * *

    Накинув плащ особого покроя -
    Классических и сладостных годов,
    Чудесный плащ любовника, героя,
    Веселого хозяина пиров,
    Капризный плащ беспечного бродяги,
    Охрипшего от страстных серенад,
    Скорей, друзья... Струею дивной влаги
    Воспламеним и отуманим взгляд!
    Хоть раз в году участники Пролога,
    Освободившись от кручины злой,
    Войдем, как все, и станем у порога,
    "Накинув плащ, с гитарой под полой!"
    
    И пусть дрожат натянутые струны,
    Звенит хрусталь и пенится вино,
    Вообразим, что мы, как прежде, юны,
    Что нам, как прежде, многое дано!
    Ах, разве не великая задача
    Такою брагой душу опоить,
    Чтоб - все равно!.. то радуясь, то плача,
    Могла она две жизни пережить!..
    
    Так складывать ли звонкие рапиры,
    Разменивать по мелочи булат,
    Когда, быть может, лучшие турниры
    Еще нам только завтра предстоят?!
    Пора давно уныние отбросить,
    Сомнение, как падаль, отшвырнуть,
    
    И зачесать непрошенную проседь,
    И выпрямить надломленную грудь,
    Принять опять классическую позу
    И петь... во мраке ночи ледяной! -
    И соловья, и девушку, и розу,
    "Накинув плащ, с гитарой под полой..."


    1928

    Натюрморт

    Декабрьский воздух окна затуманил.
       Камин горел.
    А ты в стекло то пальцем барабанил,
       То вдаль смотрел.
    
    Потом ты стал, как маятник, болтаться.
       Шагать. Ходить.
    Потом ты просто начал придираться,
       Чтоб желчь излить.
    
    Ты говорил, что пропасть между нами-
       Вина моя.
    Ты говорил роскошными словами,
       Как все мужья.
    
    Ты вспоминал какие-то ошибки
       Прошедших дней.
    Ты говорил, что требуешь улыбки,
       Не знаю, чьей.
    
    Ты восклицал, куда-то напряженный
       Вперяя взгляд:
    - Как хороши, как свежи были жены...
       Лет сто назад!
    
    Пришла зима. Ударили морозы.
       И ты сказал:
    "Как хороши, как свежи были розы"...
       И замолчал.
    
    Но я тебе ни слова не сказала.
       Лишь, вопреки
    Самой себе, молчала... и вязала
       Тебе носки.


    1936

    Наша маленькая жизнь

    Точка. Станция. Шлагбаум.
    Треплет ветер на ходу
    Три романа Викки-Баум,
    Позабытые в саду.
    
    Круг замкнулся. Сократился.
    Ни концов и ни начал.
    
    Доктор Шмелькин возвратился.
    Дождь в окошко застучал...
    
    Из разверзнутого лона
    Целый хлынул водоем.
    
    Кто-то ищет компаньона
    В одиночестве своем.
    Кто-то громко объявляет
    В напряженной тишине,
    Что паркеты натирает
    По неслыханной цене.
    
    А другой, в какой-то злобе
    Сообщая адрес свой,
    Ищет фюрера к особе,
    Очевидно, пожилой.
    
    Капли падают все чаще,
    Тяжелее бабьих слез.
    Кто-то голосом дрожащим
    Предлагает пылесос.
    
    И опять кончиной света
    Угрожает неба высь.
    И опять мечта поэта
    Пишет Бобику: вернись!


    (1927-1934)

    Невеста

                 I
    
    Где-то тихо стонут скрипки.
    Вальс воздушно-голубой.
    Я дарю тебе улыбки,
    Потому что я с тобой!
    
    А в цветные окна зала
    Смотрит светлая весна.
    Для тебя - она сказала -
    Радость утреннего сна!
    
    Повязала белым шарфом
    Темно-русую косу.
    Приказала нежным арфам
    Целый день звенеть в лесу!
    
    Снежным цветом померанца
    Осыпает дальний путь,
    Как легко в полете танца
    Бьется сердце, дышит грудь!..
    
    Ты сжимаешь стан мой гибкий.
    В небе - звезд весенних дрожь.
    И звенят и стонут скрипки
    Про чарующую ложь!..
    
                 II
    
    Как звучат печально трубы.
    Почерневший лес в бреду.
    Я твои немые губы
    Поцелую и уйду.
    
    Ветер бешено срывает
    Листья желтых тополей.
    Никогда никто не знает
    Час погибели своей!..
    
    Приказала осень елкам
    Панихиду петь в лесу.
    Повязала черным шелком
    Темно-русую косу.
    
    Луч последнего румянца
    Пронизал немую твердь.
    В вихре бешеного танца
    По полям несется смерть!..
    
    Сердце - в муке бесконечной,
    В небе звездочки скорбят.
    О какой-то правде вечной
    Трубы звонкие трубят!..


    1914-1915

    Непобедимое

    Сижу в золотом Тюильрийском саду
       И с грустью вздыхаю о многом.
    О том, что нельзя мне играть в чехарду
       Пред этим безнравственным богом.
    
    О том, что истлел знаменитый артист,
       А бог неподвижен, как прежде.
    О том, что косится на фиговый лист
       Старушка в напрасной надежде.
    
    О том, что и я, и monsieur Клемансо
       Порукою связаны прочной.
    Он грузно вращает судьбы колесо.
       А я - свой хребет позвоночный.
    
    О том, что и надо же так угодить,
       Чтоб... трижды роняя по вздоху,
    Позволить себя бесконтрольно родить
       В такую шальную эпоху!..
    
    Куда мне идти? И куда я пойду?
       Анелька... Деревня... Россия...
    Как много гвоздик в Тюильрийском саду!
       И все они тоже чужие.


    <1921>

    Ночной ливень

    Напои меня малиной,
    Крепким ромом, цветом липы.
    И пускай в трубе каминной
    Раздаются вопли, всхлипы...
    
    Пусть скрипят и гнутся сосны,
    Вязы, тополи иль буки.
    И пускай из клавикордов
    Чьи-то медленные руки
    
    Извлекают старых вальсов
    Мелодические вздохи,
    Обреченные забвенью,
    Несозвучные эпохе.
    
    Напои меня кипучей
    Лавой пунша или грога
    И достань, откуда хочешь,
    Поразительного дога,
    
    Да чтоб он сверкал глазами,
    Точно парой аметистов,
    И чтоб он сопел, мерзавец,
    Как у лучших беллетристов.
    
    А сама, в старинной шали
    С бахромою и с кистями,
    Перелистывая книгу
    С пожелтевшими листами,
    
    Выбирай мне из "Айвенго"
    Только лучшие страницы
    И читай их очень тихо,
    Опустивши вниз ресницы.
    
    Потому что человеку
    Надо в сущности ведь мало...
    Чтоб у ног его собака
    Выразительно дремала,
    
    Чтоб его поили грогом
    До семнадцатого пота,
    И играли на роялях,
    И читали Вальтер Скотта,
    
    И под шум ночного ливня
    Чтоб ему приснилось снова
    Из какой-то прежней жизни
    Хоть одно живое слово!


    О, Madelon!

    Везет же знаменитому Гамбетте!
    Кашена не положат в Пантеон.
    Да здравствует неравенство на свете.
         О, Madelon!
    
    Представьте, что на мраморные урны
    Всем гражданам давали бы талон
    И номер на бессмертие дежурный...
         О, Madelon!
    
    Какая это жуткая потеха
    Долбить, что был умней Наполеон
    Всего древообделочного цеха.
         О, Madelon!
    
    Благословенны пахари на пашне.
    Но разве те, чье имя легион,
    Построят чудо Эйфелевой башни?
         О, Madelon!
    
    Дай всем вкусить оливы аркадийской,
    Но все ль вкусят и аркадийский сон,
    О, ветреница в шапочке фригийской,
         О, Madelon!


    1920

    Одна из многих

    Еще вчера она плясала
    В утеху сытым господам
    И взгляды жуткие бросала
    По очарованным рядам.
    
    Звенели кольца и запястья,
    Но каждый чувствовал и знал,
    Что это только призрак счастья
    Обманный танец танцевал!
    
    Потом танцовщицу ласкали
    Холеной, опытной рукой
    И каждый в пенистом бокале
    Искал свой призрачный покой.
    
    Еще вина! Еще веселья!
    В душе скребет когтистый зверь.
    Пусть дальше, дальше час похмелья!
    Пусть завтра, завтра! Не теперь!..
    
    Вина! Огней! Цыганских песен!
    И самых пламенных отрав!
    Просторный зал сегодня тесен
    Для их изысканных забав!..
    
    И вдруг!.. Оттуда, из предместий,
    Из переулков и углов,
    Вползли неслыханные вести
    И гул тревожных голосов...
    
    И в ней, невесте пред амвоном,-
    Гитану тщетно я искал...
    И прозвенел печальным звоном
    На землю брошенный бокал.
    
    Не тамбурин-другие звуки
    В далеком поле будят кровь...
    Благословляю эти руки
    И материнскую любовь!..
    
    Она склоняется тревожно.
    Невольно катится слеза.
    И закрывает осторожно
    Чужие-близкие глаза...
    
    Еще вчера!.. Под звон запястья
    Ты танцевала мне вчера!..
    Плясунья, жаждавшая счастья,
    Моя нежданная сестра!..
    


    1914

    От ворот поворот

    На скучных берегах, у Вавилонских рек,
    Взирая на прохладные теченья,
    Стоял интеллигентный человек
    И вспоминал былые прегрешенья.
    
    Себя рукою в грудь он колотил,
    В другой держал для памяти записку...
    И продолжительно, и горько голосил,
    И каялся не просто, а по списку.
    
    Зачем он государство отрицал,
    В божественности власти сомневался?
    Зачем на потрясение начал,
    Безумием охвачен, покушался?
    
    Почто горел на жертвенном огне,
    Грозил, орал, и требовал, и рыкал,
    И кнопками на собственной стене
    Марусю Спиридонову истыкал?!
    
    Испытывая сладостную грусть,
    И тошноту, и даже дрожь в коленке,
    Зачем учил он Маркса наизусть,
    И слепо поклонялся Короленке?
    
    Подайте мне Аксакова сюда!
    Киреевского с братом! Хомякова!
    И в чаянии страшного суда,
    Леонтьева! Федотова! Лескова!
    
    И, с сахарною патокой в лице,
    Да возвращусь к наставникам смиренным...
    Да растворюсь в святом Молоховце,
    Во кислых щах и в поросенке с хреном!
    
    Да преисполнюсь древнею икотой,
    Отрыжкою отцов моих и дедов,
    И, повернув обратно, в Домострой,
    И многожды и знатно отобедав,
    
    Приму апоплексический удар
    И кончу жизнь весьма благополучно,
    И отлетит душа моя, как пар,
    Освободясь от оболочки тучной!...


    <1935>

    Очень просто

    Дипломат, сочиняющий хартии,
    Секретарь политической партии,
    Полномочный министр Эстонии,
    Представитель великой Ливонии,
    Президент мексиканской республики,
    И актер без театра и публики,
    Петербургская барыня с дочками,
    Эмигрант с нездоровыми почками,
    И директор трамвая бельгийского,
    Все... хотят возрожденья российского!
    И поэтому нужно доказывать,
    Распоясаться, плакать, рассказывать
    Об единственной в мире возлюбленной,
    Распростертой, распятой, загубленной,
    Прокаженной и смрадной уродине,
    О своей незадачливой родине,
    Где теперь, в эти ночи пустынные,
    Пахнут горечью травы полынные,
    И цветут, и томятся, и маются,
    По сырой по земле расстилаются.


    1920

    Паноптикум

    Темные горы сосисок.
    Страшные горы капуст.
    Звуки военного марша.
    Медленный челюсти хруст.
    
    Ярко палящее солнце.
    Бой нюренбергских часов.
    Ромбы немецких затылков.
    Циркуль немецких усов.
    
    Роты. Полки. Батальоны.
    Ружья. Лопаты. Кресты.
    Шаг, сотрясающий недра,
    Рвущий земные пласты.
    
    Ярмарка. Бред Каллигари.
    Старый, готический сон.
    Запахи крови и гари.
    Золото черных знамен.
    
    Рвет и безумствует ветер.
    С Фаустом Геббельс идет.
    В бархатном, черном берете
    Вагнер им знак подает.
    
    Грянули бешеным хором
    Многих наук доктора.
    Немки с невидящим взором
    Падали с криком "ура!".
    
    ...Кукла из желтого воска,
    С крепом на верхней губе,
    Шла и вела их навстречу
    Страшной и странной судьбе.


    1934

    Пантеон

                  1
    
    Здесь погребен monseiur Израильсон.
    Он покупал по случаю брильянты
    И твердо веровал, что президент Вильсон
    Окажется решительней Антанты.
    Но падал франк. Летела марка вниз.
    Вода Виши не помогла желудку.
    И умер он, умученный от виз,
    Любя Россию вопреки рассудку.
    
                  2
    
    Молодой человек. Из хорошей семьи.
    Основатель Бюро переводов.
    Умер честно. Один. Без хорошей семьи.
    На глазах европейских народов.
    
                  3
    
    Вся жизнь его прошла в мечтах.
    Он шибко жил и умер быстро.
    Покойся мирно, бедный прах
    Дальневосточного министра!..
    
                  4
    
    Здесь погребен веселый щелкопер.
    Почти поэт, но не поэт, конечно.
    Среди планет беспечный метеор,
    Чей легкий свет проходит быстротечно.
    Он роз и слез почти не рифмовал.
    
    Но, со слезой вздыхая о России,
    Стихию он всегда предпочитал
    Соблазну полнозвучия Мессии.
    Он мог бы и бессмертие стяжать.
    Но на ходу напишешь разве книжку?!
    А он бежал. И он устал бежать.
    И добежал до кладбища вприпрыжку.


    <1921>

    Париж

                  1
    
    Горячий бред о том, что было.
    И ураган прошедших лет.
    И чья-то бедная могила.
    И чей-то милый силуэт.
    И край, при мысли о котором
    Стыдом, печалью и позором
    Переполняется душа.
    И ты, которая устало
    В мехах московских утопала,
    Красою строгою дыша.
    И дом, и скрип зеленой ставни.
    И блеск оконного стекла.
    И сон, и давний, и недавний.
    И жизнь, которая текла.
    И нежность всех воспоминаний,
    И мудрость радости земной.
    И все, что было ранней-ранней
    Неповторимою весной.
    И то, чем жизнь была согрета
    И от чего теперь пуста,
    Я все сложил у парапета
    Резного Сенского моста.
    
                  2
    
    Не ты ли сердце отогреешь
    И, обольстив, не оттолкнешь?!
    Ты легким дымом голубеешь
    И ты живешь и не живешь.
    Ты утончаешь все движенья,
    Облагораживаешь быль.
    И вечно ищешь достиженья,
    Чтоб расточить его, как пыль.
    Созревший, сочный и осенний,
    Прикосновений ждущий плод,
    Ты самый юный и весенний.
    Как твой поэт, как твой народ.
    Латинский город, где кираса
    Не уступает канотье.
    Где стансы Жана Мореаса
    Возникли в сумерках Готье.
    Где под часовенкой старинной
    Дряхлеет сердце короля.
    Где сумасшедшею лавиной
    Чрез Елисейские поля
    В Булонскии лес, зеленый ворот,
    Стесненный пряжкой Этуаль,
    Летит, несется, скачет город,-
    Одна певучая спираль.
    
                  3
    
    И я с тобою, гость случайный,
    Бегу, чтоб только превозмочь
    Мою окутанную тайной
    И неизвестностию ночь.
    Чтоб размотать на конус пиний
    Тоскливых дум веретено,
    Чтоб выпить этот вечер синий,
    Как пьют блаженное вино.
    Благословить моря и сушу
    И дом чужой, и отчий дом,
    И расточить больную душу
    В прозрачном воздухе твоем.


    1920

    Петроград

    Возник на топких берегах
    Наперекор природе грозной.
    Назначен путь ему в веках -
    Сверкать, как свет сверкает звездный!
    
    И вместе с ним пришла пора
    Давно желанного рассвета
    Железной волею Петра,
    Мечтой венчанного поэта.
    
    Сказал: "Да будет!" - и гранит
    Затеплил блеск дотоле скрытый.
    Руда певучая звенит -
    Меж камней клад поет отрытый.
    
    И город-призрак, город-сон
    Растет на севере пустынном,
    Как будто в сказке вознесен
    Он мановением единым.
    
    Как взмахом верного весла,
    Порой смиряется стихия,
    Так с новым городом росла
    И крепла новая Россия!
    
    И там, где прежде тишина
    И ночь глубокая царила,-
    Полоска узкая одна
    Леса и степи озарила.
    
    Благословенная Судьба
    Победный путь нам предвещала
    И в повелителя раба
    Других народов обращала.
    
    Так было свыше суждено -
    И мы живем еще мечтами,
    Что станет прежнее окно
    Отныне светлыми вратами!
    
    Здесь двух веков немая грань
    Проведена чертой упорной.
    Подхвачен снова клич: восстань!
    Страною, жребию покорной!
    
    На дерзкий вызов свой ответ
    Даст вновь гранитная громада -
    И вновь блеснет России свет
    С высот родного Петрограда!


    Писаная торба

    Я не могу желать от генералов,
    Чтоб каждый раз, в пороховом дыму,
    Они республиканских идеалов
    Являли прелести. Кому? и почему?!
    
    Когда на смерть уходит полк казацкий,
    Могу ль хотеть, чтоб каждый, на коне,
    Припоминал, что думал Златовратский
    О пользе просвещения в стране.
    
    Есть критики: им нужно до зарезу,
    Я говорю об этом, ее смеясь,
    Чтоб даже лошадь ржала марсельезу,
    В кавалерийскую атаку уносясь.
    
    Да совершится все, что неизбежно:
    Не мы творим историю веков.
    Но как возвышенно, как пламенно, как нежно-
    Молюсь я о чуме для дураков!


    1920

    Подражание Беранже

    Не знаю как, но, вероятно, чудом
    И ты, мой фрак, в изгнание попал.
    Я помню день, мы вырвались Оттуда,
    Нас ветр морской неистово трепал.
    Но в добрый час на берега Босфора
    Выходим мы, молчание храня.
    Как дни летят... Как все минует скоро...
    - Мой старый фрак, не покидай меня.
    
    Шумел Стамбул. Куреньями насыщен,
    Здесь был иной, какой-то чуждый мир.
    Я обменять хотел тебя, дружище,
    На белый хлеб и на прозрачный сыр.
    Но турки только фесками качнули,
    Покоя твоего не оценя.
    В закатном солнце тополи тонули...
    - Мой старый фрак, не покидай меня.
    
    Я помню, как настойчивей и ближе
    Отчаянье подкрадывалось вдруг:
    И мы одни, одни во всем Париже.
    Еще быстрее суживался круг.
    Вот-вот судьба своей придавит крышкой.
    А тут весна... фиалки... блеск огня.
    И я шептал, неся тебя под мышкой:
    - Мой старый фрак, не покидай меня.
    
    Но счастье... ты - нечаянность созвучий
    В упорной, непослушливой строфе!
    Не знаю, счастье, чудо или случай,
    Но вот, гарсон в изысканном кафе,
    Во фраке, между тесными столами,
    Скольжу, хрустальными бокалами звеня.
    Гарсон, сюда! Гарсон, шартрезу даме!
    - Мой верный фрак, не покидай меня.
    
    А ночью, вынув номер из петлицы
    И возвратясь, измученный, домой,
    Я вспоминаю темные ресницы
    И старый вальс... И призрак над Невой.
    Ты помнишь, как, на отворот атласный
    Волну кудрей тяжелых уроня,
    Она, бледнея, повторяла страстно:
    - Мой милый друг, не покидай меня.
    
    Бегут, бегут стремительные годы.
    Сплетаются с действительностью сны.
    И скоро оба выйдем мы из моды,
    И скоро оба станем не нужны.
    Уже иные шествия я внемлю.
    Но в час, когда, лопатами звеня,
    В чужой земле меня опустят в землю...
    - Мой старый фрак, не покидай меня.


    Подражание Игорю Северянину

    Не старайся постигнуть. Не отгадывай мысли.
    Мысль витает в пространствах, но не может осесть.
    Ананасы в шампанском окончательно скисли,
    А в таком состоянье их немыслимо есть.
    
    Надо взять и откинуть, и отбросить желанья,
    И понять неизбежность и событий и лет,
    Ибо именно горьки ананасы изгнанья,
    Когда есть ананасы, а шампанского нет.
    
    Что ж из этой поэзы, господа, вытекает?
    Ананас уже выжат, а идея проста:
    Из шампанского в лужу - это в жизни бывает,
    А из лужи обратно - парадокс и мечта!..
    
    Смотрите Увертюру Игоря Северянина


    Позная себя

                Басня
    
    Однажды Сидоров, известный неврастеник,
    С самим собой сидел наедине,
    Рассматривал обои на стене,
    И табаком, напоминавшим веник,
    Прокуривал свой тощий организм
    И все искал то мысль, то афоризм,
    Чтоб оправдать, как некую стихию,
    Свою тоску, свою неврастению,
    И жизнь свою, и лень, и эгоизм.
    Но мысли были нищи, как заплаты,
    И в голову, как дерзкие враги,
    Не афоризмы лезли, не цитаты,
    А лишь долги.
    Когда ж ему невыносимо стало
    Курить и мыслить, нервы теребя,
    Он вспомнил вдруг Сократово начало:
    Познай себя!
    И подскочил, как будто в нем прорвались
    Плотины, шлюзы, рухнувшие вниз.
    И он в такой вошел самоанализ,
    В такой невероятный самогрыз,
    В такой азарт и раж самопознанья,
    В такое постижение нутра,
    Что в половине пятого утра,
    На потолок взглянув без содроганья,
    Измерил взглядом крюк на потолке,
    А ровно в пять висел уж на крюке.
                  *
    Сей басни смысл огромен по значенью:
    Самопознание приводит к отвращенью.


    1935

    Пока не поздно!

    В парижском небе рдеют розы.
    Не то закат. Не то восход.
    Купил на улице мимозы.
    В душе тоска, в уме - расход.
    
    Но, сердцу делая уступку,
    Стараясь разум усыпить,
    Иду и нюхаю покупку
    И говорю: спешите жить!
    
    Спешите жить и в дни изгнанья,
    И этим дням ведется счет.
    А по руслу воспоминанья
    Обратно время не течет.
    
    Какая польза будет миру,
    Когда, под звуки горных лир,
    Покинув здешнюю квартиру,
    Вы перейдете в лучший мир
    
    С одним сознанием безвкусным,
    Что, не жалея поздних слез,
    Положит некто с видом грустным
    На прах ваш несколько мимоз?!


    <1928>

    Ползком

    "Вечер был. Сверкали звезды".
    В мавзолее Ленин спал.
    Шел по улице Зиновьев,
    Посинел и весь трещал.
    На бульваре, на скамейке,
    Сел он, голову склоня,
    Сел и думал: "Ни ячейки
    Не осталось у меня!..
    Для чего мне было в это
    Предприятие влезать?
    Что мне сделать, чтоб невинность,
    Чтоб невинность доказать?
    Жил я, кажется, неплохо,
    Декламатор был и чтец,
    И имел и пост, и титул,
    И доходы, наконец...
    Было время, целый город
    Назывался в честь мою.
    А теперь, так это ж пропасть,
    Над которой я стою!..
    Между тем, сказать по правде,
    Разве пропасть это вещь?"
    И задумался Зиновьев,
    Синь, как синька, и зловещ.
    Уж и звезды побледнели,
    Ленин с лаврами на лбу
    Десять раз перевернулся
    В своем собственном гробу.
    Вот и утро наступило,
    Стал восток - багрово-ал.
    А несчастный все слонялся,
    Все синел и все трещал.
    И когда он стал лиловый,
    Как фиалка на снегу,
    Он вскричал: "Пусть Троцкий мерзнет,
    Я же больше не могу!.."
    Грозно бровь нахмурил Сталин,
    Сжал грузинские уста.
    И лежал пред ним Зиновьев,
    Не вставая с живота.
    И, уткнувшись в половицу,
    Он рычал, свой торс склоня:
    "Растворите мне темницу,
    Дайте мне сиянье дня!.."
    И пока он пресмыкался,
    Как действительная тварь,
    Повторил грузин чудесный
    Весь свой ленинский словарь.
    И от ленинского слова,
    После внутренней борьбы,
    Был Зиновьев вздернут снова
    С четверенек на дыбы!..


    1927

    После всего

    Ну, итак, господа отрицатели,
    Элегантные циники, скептики,
    Извергатели слов, прорицатели,
    Радикалы с прохвостинкой, критики,
    
    Псалмопевцы грядущей республики,
    Забияки, танцоры на кладбище
    И любимцы почтеннейшей публики,
    Что ж, теперь вы довольны, не правда ли?!
    
    Разве вы не твердили, что истина
    Воссияет, как солнце горячее,
    Над холодными тундрами Севера,
    Если в тундрах созвать предпарламенты?!
    
    Ах, вы все гениально предвидели,
    Расторопные чижики-пыжики,
    Талейраны из города Винницы,
    Постояльцы и вечные дачники!
    
    Торжествуйте же, вы, предсказатели,
    Игрецы на затейливых дудочках,
    Всероссийская голь перекатная
    Без души и без роду, без племени.
    
    Только тише ходите по улицам,
    Не болтайте в трамваях, в кондитерских,
    Притворяйтесь бразильцами, чехами,
    Но - ни слова о том, что вы русские!..
    
    Ибо третьего дня иль четвертого
    Мы имели хоть призрак отечества.
    И за смутную тень полуострова
    Нас терпели консьержи с консьержками.
    А сегодня...
    
    О, Господи праведный!
    Об одном я молю Тебя, Господи!
    Сделай так, чтоб не слышал я жалобы
    Недержателей речи рифмованной,
    
    Ибо горше, чем тупость противников,
    Вопиющая пошлость соратников!
    Ибо несть от друзей избавления,
    Аще несть Твоего повеления.


    1920-1921

    Последние римляне

    И был Октябрь. Звонили телефоны.
    Имел хожденье русский пневматик.
    И был билет. И ставка на мильоны.
    И жизнь была. И рюмка. И шашлык.
    
    И, несмотря на массу осложнений,
    На полный мрак, на кризис мировой,
    Какое-то беспутство или гений
    Спасали нас от бездны роковой.
    
    А между тем под сланцами, под мглистым
    Покровом глыб, безумьем обуян,
    Уже дышал дыханием нечистым,
    Уже пылал и пенился вулкан.
    
    И желт был дым в фарватерах, в воронках...
    И, помолясь безжалостным богам,
    Вставал монгол и шел на плоскодонках
    От устьев рек к безвестным берегам.
    
    Из тундр пешком спешили алеуты,
    И пел шаман в убийственной тоске.
    И вел киргиз худой и необутый,
    Киргизский вождь в коровьем башлыке.
    
    И шум стоял во всем авиахиме,
    И горизонт был сумрачен и хмур,
    И говорил словами, и плохими,
    Какой-то тип, оратор и манчжур.
    
    События шли стремительно и быстро,
    Гремела сталь, и цокал пулемет,
    Во всей Европе не было министра,
    Который спал бы ночи напролет...
    
    А мы, глупцы, переводили стрелку,
    Платили тэрм, писали пневматик
    И покупали кошку или белку,-
    Для жен. Для шуб. На женский воротник...


    1933

    Послесловие

    Жили. Были. Ели. Пили. 
    Воду в ступе толокли. 
    Вкруг да около ходили. 
    Мимо главного прошли. 


    Потонувший колокол

    Ночью был ветер. Стучало и звякало. 
    Стоном стонало в верхушках осин. 
    Где-то в трубе причитало и плакало, 
    Прямо как в повести "Домби и сын". 
    Вдруг захотелось поленьев березовых, 
    Кафельной печки... Чтоб снег пеленой 
    Сыпал за окнами дома Морозовых. 
    Помните... там, на Тверской... На Ямской... 


    Поэт

    Вся жизнь моя была победой света
       Над тьмою тем.
    Я был рожден по воле комитета,
       Не знаю кем.
    
    Но понял я, что был не самостийным
       Мой первый час.
    А отвечал желаниям партийным
       Вождей и масс.
    
    И мне сказал неведомый родитель:
       Смотри, подлец!
    Уже стяжал покойный наш учитель
       Себе венец...
    
    Его пример, средь прочих наипаче,
       В душе храни,
    И не зевай, и в случае удачи
       И сам стяни.
    
    И я пришел в рабочие артели,
       Как некий бард.
    И песнь моя не жаворонков трели,
       А взрыв петард!
    
    И каждый звук, и мысль моя, и слово,
       И крик души,
    Как погреба пожар порохового
       В ночной тиши.
    
    Я не ищу в поэзии разгадку
       Тайн бытия.
    Мне все равно, что сапогами всмятку
       Торгую я.
    
    Я свой огонь кузнечными мехами
       Раздул, и вот
    Я как вулкан, который вдруг стихами
       Сейчас прорвет.
    
    И хлынет вниз из горла, из воронки,
       Сорвав затор,
    Мой молодой, мой бешеный, мой звонкий
       Мой адский вздор,
    
    И озарит пылающим поленом
       Грядущий век!..
    И скажет мне вся партия, весь пленум:
       - Се, человек.


    1932

    Предчувствие

    Мягкими хлопьями падает
    Первый летающий снег.
    Сердце больное не радует
    Санок отчетливый бег.
    
    Легкие, нежные венчики
    Белых мистических роз...
    Смехом встречают бубенчики,
    Смехом встречают мороз.
    
    Ты, как седая пророчица,
    Снова приходишь, зима!
    Сердцу болезненно хочется
    Выведать тайну ума.
    
    Ты не поможешь, суровая,
    Только следы заметешь!
    Сердце опутает новая,
    Новая сладкая ложь.
    
    С призраком веры таинственным
    Нищих душой обручи!
    Разве не мы об единственном
    Плачем неслышно в ночи?..
    
    Медленно небо бесстрастное
    Розы роняет земле.
    Вижу чело я прекрасное:
    Алый венок на челе!..
    
    Вижу родное, любимое
    В пламенных розах лицо.
    Туже и туже незримое
    Темных предчувствий кольцо.
    
    Нет! Не солжешь, не опутаешь
    Сказкою зимнего дня.
    Тщетно, пророчица, кутаешь
    В светлые ризы меня!
    
    Слышите,- стонут бубенчики
    Имя родимое вслух!..
    Легкие, нежные венчики -
    Легкий, летающий пух.
    
    Белые розы склоняются
    Там, где могильная тьма...
    Веснами зимы сменяются-
    Вечная в сердце зима!..
    
    


    1914-1915

    Признание

    На минувшее взираю
    Я почти с благоговеньем.
    Я завидую невольно
    Предыдущим поколеньям.
    
    Было все когда-то легче,
    Было все когда-то проще,
    Три кита на свете были:
    Русь, исправники и тещи.
    
    У купца, у Пастухова,
    Что у Каменного моста,
    Все, что в мире совершалось,
    Объяснялось очень просто.
    
    Шею шарфом обмотавши,
    Алкоголик и безбожник,
    В наводивших страх галошах
    Приходил к нему художник,
    
    И за три рубля в неделю,
    С возмущеньем непритворным,
    Всю уездную управу
    Пригвождал к столбам позорным.
    
    "О, доколе, Катилина..." -
    Восклицал он без варьяций,
    Осуждая непорядки
    Городских ассенизации.
    
    А потом, надев намордник,
    Тещу, женщину сырую,
    Рисовал в ужасном виде,
    Вообще, как таковую.
    
    Ах, я знаю, все проходит,
    Все есть тлен и быстротечность.
    Отошла и наша теща
    В пожирающую Вечность.
    
    Но когда я меж консьержек
    Заблудившись безнадежно,
    Вспоминаю то, что было
    И что стало невозможно,
    
    У меня вот к этой теще,
    К сатирическому устью,
    Прямо, знаете ли, нежность,
    Перемешанная с грустью!..


    1926

    Признания

    Мы были молоды. И жадны. И в гордыне
    Нам тесен был и мир, и тротуар.
    Мы шли по улице, по самой середине,
    Испытывая радость и угар -
    
    От звуков музыки, от солнца, от сиянья,
    От жаворонков, певших в облаках,
    От пьяной нежности, от сладкого сознанья,
    Что нам дано бессмертие в веках...
    
    Мы были молоды. Мы пели. Мы орали.
    И в некий миг, в блаженном забытьи,
    В беднягу пристава то ландыши швыряли,
    То синие околыши свои.
    
    Звенела музыка, дрожала мостовая...
    Пылал закат. Изнемогавший день
    Склонялся к западу, со страстию вдыхая
    Прохладную лиловую сирень.
    
    Мы были смелыми. Решительными были.
    На приступ шли и брали города.
    Мы были молоды. И девушек любили.
    И девушки нам верили тогда...
    
    Клубились сумерки над черною рекою.
    Захлопывалось темное окно.
    А мы все гладили прилежною рукою
    Заветное родимое пятно.
    
    Мы поздно поняли, пропевши от усердья
    Все множество всех песен боевых,
    Что нет ни пристава, ни счастья, ни бессмертья...
    Лишь ландыши, и то уж для других.


    1934

    Призыв к бодрости

    Человек, не вешай нос
    Ни на квинту, ни иначе.
    Не склоняй ни роз, ни слез,
    А уж грез и наипаче.
    
    В плащ не кутайся, зловещ:
    И прохладно, и не модно,
    Только бодрость-это вещь,
    Все другое производив.
    
    И не так уж тесен мир,
    Чтобы в нем не поместиться.
    А затем... ведь ты ж не сыр,
    Чтоб слезой своей гордиться.
    
    Сколько тягостных колец
    Вкруг затягивалось уже.
    Так уж худо, что конец!
    А глядишь назавтра... хуже.
    
    Это значит, что вчера
    За сугроб ты принял кочки,
    Это значит, что игра
    Не дошла еще до точки.
    
    Если ж так, то выше нос.
    "Еще Польска не сгинела".
    Жил да был такой Панглосс,
    Понимавший это дело.
    
    И когда его Вольтер
    Посадил однажды на кол,
    Он, классический пример,
    Сел и даже не заплакал.
    
    И подействовала так
    Эта твердость на Вольтера,
    Что сказал он: "Слезь, дурак,
    Ты не годен для примера!.."


    1926

    Про белого бычка

    Мы будем каяться пятнадцать лет подряд.
    С остервенением. С упорным сладострастьем.
    Мы разведем такой чернильный яд
    И будем льстить с таким подобострастьем
    Державному Хозяину Земли,
    Как говорит крылатое реченье,
    Что нас самих, распластанных в пыли,
    Стошнит и даже вырвет в заключенье.
    Мы станем чистить, строить и тесать.
    И сыпать рожь в прохладный зев амбаров.
    Славянской вязью вывески писать
    И вожделеть кипящих самоваров.
    Мы будем ненавидеть Кременчуг
    За то, что в нем не собиралось вече.
    Нам станет чужд и неприятен юг
    За южные неправильности речи.
    Зато какой-нибудь Валдай или Торжок
    Внушат немалые восторги драматургам.
    И умилит нас каждый пирожок
    В Клину, между Москвой и Петербургом.
    Так протекут и так пройдут года:
    Корявый зуб поддерживает пломба.
    Наступит мир. И только иногда
    Взорвется освежающая бомба.
    Потом опять увязнет ноготок.
    И станет скучен самовар московский.
    И лихача, ватрушку и Восток
    Нежданно выбранит Димитрий Мережковский.
    Потом... О, Господи, Ты только вездесущ
    И волен надо всем преображеньем!
    Но, чую, вновь от беловежских пущ
    Пойдет начало с прежним продолженьем.
    И вкруг оси опишет новый круг
    История, бездарная, как бублик.
    И вновь на линии Вапнярка-Кременчуг
    Возникнет до семнадцати республик.
    И чье-то право обрести в борьбе
    Конгресс Труда попробует в Одессе.
    Тогда, о, Господи, возьми меня к Себе,
    Чтоб мне не быть на трудовом конгрессе!


    1920

    Пролог

    Привет вам, годы вольнодумства,
    Пора пленительных затей,
    Венецианские безумства
    Прошедшей юности моей,
    
    Где каждый миг был, как подарок,
    И весел, шумен, бестолков,
    И ослепителен, и ярок
    Был полдень майских пикников.
    
    И только вздох цезур лукавый
    Был тем законом красоты,
    Которым нам давалось право
    Быть с мирозданием на ты!


    1927

    Простые слова

    Хорошо построить дом
    На просторе, на поляне.
    Возле дома сад с прудом.
    А в пруду карась в сметане.
    Да в саду чтоб рос левкой,
    Лиловел пожар сирени.
    А в душе чтоб был покой.
    Да-с. Не боле и не мене!
    
    Утро. Вишни. Белый пух.
    Встать. Полить цветы из лейки.
    Да чтоб мимо шел пастух
    И играл бы на жалейке.
    На террасе круглый стол
    Серебром блестит кофейным.
    Кресло. В кресле слабый пол
    В чем-то этаком кисейном...
    Сядешь. Крякнешь. Пьешь и ешь.
    Прямо мнишь себя младенцем.
    Лишь порой лениво плешь
    Отираешь полотенцем.
    Ну, потом... ползешь в гамак.
    Тишина. И дух сосновый.
    А читаешь, как-никак,
    Приключенья Казановы.
    
    Как прочтешь одну главу,
    Да начнешь моргать ресницей,
    Книжка падает в траву...
    Ветерок шуршит страницей.
    Где-то муха прожужжит,
    Прогремит вдали телега.
    В доме люстра задрожит.
    Тишина. Блаженство. Нега.
    Встанешь. Бешено зевнешь,
    Чуть не вывихнувши челюсть.
    Квасу, черти!.. Ну... и пьешь,
    Ледяной. С изюмом. Прелесть!..
    
    В общем, дети, несмотря
    На неравенство земное,
    Хорошо, когда заря
    Нежит небо голубое,
    Когда с вишен белый пух
    Расстилается над садом,
    Когда вечером пастух
    
    Возвращается со стадом.
    Когда есть просторный дом,
    Белый, с крышею зеленой,
    А при доме сад с прудом,
    В нем карась определенный,
    На террасе белый стол,
    На столе прибор кофейный,
    В мягком кресле слабый пол,
    А на поле дым кисейный!..


    1927

    Резолюция

    Хорошо бы в море бросить
    Всех, кто что-то проповедует.
    Зачесать умело проседь,
    Зачесать ее как следует.
    Предоставить спор невежде,
    Не вступая с ним в дискуссию.
    И ухаживать, как прежде,
    За какой-нибудь Марусею.
    
    Не ходить встречать Мессию
    И его не рекламировать.
    Со слезою про Россию
    Ничего не декламировать.
    Не скулить о власти твердой
    С жалким видом меланхолика.
    Вообще, не шляться с мордой
    Освежеванного кролика.
    
    Но, избрав потверже сушу,
    Все суметь, что юность ведает.
    И взбодрить и плоть, и душу,
    И взбодрить их так, как следует.
    Предоставить спор невежде,
    Не вести ни с кем дискуссию.
    И... ухаживать, как прежде,
    За какой-нибудь Марусею!


    1920

    Реймсский собор

    Еще одна сожженная страница,
    Где мир занес немые письмена!..
    Из книги прошлого исторгнута она.
    
    Легенд и снов пылает и дымится -
    Легенд и снов живая вереница,
    Каймою траурной навек окаймлена.
    
    Старинный Реймс - зияющая рана!..
    Шампанских лоз чудесная земля
    Венчала здесь на царство короля.
    
    Простая девушка - легенда Орлеана,-
    В лучах любви явившаяся Жанна,
    Чтоб славой вновь покрыть свои поля!
    
    Не сил игрой, не знаком совпаденья
    Отмечен был ее победный путь.
    Но в душу Франции она пришла вдохнуть
    
    Живую мощь по воле Провиденья -
    Сама Весна, как символ возрожденья,
    Весну полям растоптанным вернуть!
    
    И мир хранил в своей душе, как чудо,
    Как высшую от века благодать,
    Воскресшей Франции ту девственную мать,
    
    Простую девушку, пришедшую оттуда,
    Где бедной ржи снопов желтела груда,
    Чтоб лентой их цветной перевязать.
    
    Мы свято чтим душою благодарной
    Ее души величественный взлет,
    Который нам расскажет водомет
    
    Над полной снов муаровою Марной:
    Кто слышал бред седой и легендарный,-
    Лишь тот Любовь великую поймет!
    
    Прекрасный Реймс! Быть может, для немногих
    Собор твой был источником утех
    У ног Мадонн задумчивых и строгих,
    
    Где мог аббат простить печальный грех,
    Где окрылить надеждой новой мог их...
    Но сказкой чудною собор твой был для всех!
    
    ...И он горит, как драгоценный свиток
    Легенд и снов, начертанных Судьбой.
    Восходит к небесам не ладан голубой...
    
    Вином причастия свинцовый стал напиток!..
    Горит собор в огне позорных пыток
    Под хохот варвара, идущего на бой!..


    1914-1915

    Республиканские восторги

    Как не стать республиканцем
    В чудном городе Париже,
    Где, по щучьему веленью,
    Снятся сладостные сны?
    Как не стать республиканцем,
    Если только стать поближе
    К молодому поколенью
    Этой ветреной страны?!
    
    Как легко и вольно дышат
    Эти дети и не дети,
    Расточающие в Вечность
    И начала и концы.
    Если в небе только слышат,
    То в божественном совете
    Им присудят Бесконечность
    И Бессмертия венцы.
    Там, где немец углубляет,
    Англичанин хмурит брови,
    Закипает итальянец
    И кичится славянин,
    Там сверкает и играет
    Каждой каплей галльской крови
    С юных дней республиканец,
    С колыбели гражданин!
    
    Пусть брюзжат социалисты,
    Пусть ужасно недоволен
    Всех земных конфедераций
    Генеральный секретарь.
    Пусть во гневе роялисты
    С монастырских колоколен
    Предвещают гибель наций,
    Эта жалкая бездарь!
    
    Ибо толща и консьержи,
    И хозяйки пансионов,
    Мелких лавочников форум,
    Каждый зяблик и кулик,
    Фамм-де-шамбры, демивьержи
    И десятки миллионов,
    Все кричат согласным хором:
    Vive, хоть тресни, Republique!
    
    И, взглянув на дело шире,
    Разве маленькая сошка
    Всей истории моменты
    Сотворила не сама?!
    Где еще в подлунном мире
    Из вагонного окошка
    Вылетают президенты
    В полосатых пижамах?!
    
    Где еще легко и нежно,
    Как слабительное средство,
    О преемственности власти
    Мудрый действует закон?!
    Где так просто и небрежно
    Драгоценное наследство,
    То, которое отчасти
    Создавал Наполеон,
    
    Пококетничав с минутку
    Перед публикой плебейской,
    Принимает крепкий дядя,
    Сделав дамам реверанс,
    И идет, роняя шутку,
    Во дворец свой Елисейский,
    И толпа, с восторгом глядя,
    Возглашает: "Vive la France!"
    
    И опять автомобили
    Сотрясают мостовые,
    И на улице мальчишки
    Издают веселый свист.
    Никого не застрелили.
    Все по-прежнему живые.
    И на Эйфелевой вышке
    Господин телеграфист
    
    Точно, ясно и бесстрастно
    Сообщает неуклонно
    В Конго, в Чили и в Уэльсы,
    И во всякий пункт земной,
    Что на свете все прекрасно
    И что ныне из вагона,
    Если выпадет на рельсы,
    То не прежний, а другой...
    
    В жизни каждый миг чудесен,
    Если жить не среди хмурых,
    А меж тех, кто легким танцем
    Исчерпал себя вполне!
    Как не спеть веселых песен,
    Дробь не выбить на тамбуре,
    Как не стать республиканцем
    В этой ветреной стране!..


    1920

    Родная сторона

    В советской кухне примусы,
    Вот именно, горят.
    Что видели, что слышали,
    О том не говорят.
    
    ...В углу профессор учится,
    В другой сапожник влез.
    А в третьем гордость нации,
    Матрос-головорез.
    
    В четвертом старушенция
    Нашла себе приют.
    А жить, конечно, хочется,
    Вот люди и живут.
    
    С утра, как эти самые,
    Как примусы коптят,
    Зато в советском подданстве
    И крепко состоят.
    
    А примус вещь известная,
    Горит себе огнем,
    А кухня коллективная
    И вечером и днем.
    
    Хозяек клокотание,
    Кипение горшков,
    И все на расстоянии
    Вот именно вершков.
    
    Как схватятся соседушки,
    Как вцепятся в упор!
    А в воздухе, вот именно,
    Хоть вешайте топор.
    
    Четвертая, гражданская,
    Сапожника жена
    Заехала профессорше
    Бутылкой от вина.
    
    Бутылка, значит, в целости,
    Профессорша - навряд.
    А примусы упорствуют,
    А примусы горят.


    1926, 1931

    Роман с бретонкой

    Хорошо у моря, летом,
    Быть влюбленным, быть поэтом,
    Быть преступно молодым,
    Жить в избушке у бретонца,
    Подыматься раньше солнца,
    Когда в небе - синий дым,
    Когда спит на бедном ложе
    Та, что в мире всех дороже,
    И прекрасней, и милей.
    Натянуть суровый парус
    И рассечь воды стеклярус
    Легкой лодкою своей.
    Выбрать место. Сеть закинуть.
    Долго ждать. Тянуть - и вынуть,
    Словно жребий золотой,
    Океанский, настоящий
    Пестрых рыб улов, блестящий
    Многоцветной чешуей!
    А потом, при блеске солнца,
    Плыть назад, к избе бретонца,
    И живую скумбрию,
    Что по-рыбьи пляшет в лодке,
    На шипящей сковородке
    Поднести, как жизнь свою,
    Той, что в мире всех дороже,
    Той, которая... О, Боже!
    Пусто ложе! Где ж она?!
    Где бретонка?! Бог иль дьявол!
    Неужель, пока я плавал,
    Здесь возился сатана?!
    Жалкий, красный, как редиска,
    Я гляжу, лежит записка
    На французском языке:
    "Рыбаки мне надоели,
    Неужели, в самом деле,
    Счастье только в рыбаке?!
    Я ищу, мой друг минутный,
    Страсти боле сухопутной.
    Все вы просто пескари.
    Если ж вы меня любили,
    То зачем вы уходили
    До рассвета, до зари?!"
    Вот ушла - и не вернется.
    Где бретонка, там и рвется! -
    Уязвленно думал я,
    Проклиная мир и лодку,
    Ненавидя сковородку,
    Где шипела скумбрия.


    Романс

    Прах Дзержинского в стене,
    Под Кремлем, зарыли.
    Прах Менжинского в стене,
    Под Кремлем, зарыли.
    И невольно из родной
    Вспоминаешь были:
    "Две гитары за стеной
    Жалобно заныли..."


    1934

    Российское ситценабивное...

    Осень. Небо зловеще.
    Тянется в хвост Москва.
    Опять эти октябрьские вещи,
    Октябрьские торжества.
    
    Готовятся. Строят. Роют.
    На монумент еще монумент.
    И скоро небо закроют
    Дешевкой убогих лент.
    
    Надо на камне высечь,
    Начертать на снегах вершин:
    Шестьсот семьдесят тысяч,
    Как один аршин, аршин -
    
    Самого красного ситца,
    Яростного кумача,
    Такого, что и не приснится
    Мумии Ильича!..
    На рабочих, простых, ткацких
    Наткано на станках!
    
    Но не ради штанов батрацких
    И вовсе не для рубах,
    А высшего смысла ради, -
    Чтоб пламенем от знамен
    И в Москве, и в Ленинграде
    Объялся бы небосклон.
    
    Чтоб на Лондон, Париж, Вену
    Горело, алело, жгло,
    Чтоб лорду, чтоб Чемберлену
    Переносицу обожгло!
    
    Ликуй, Русь, от Колхиды
    До Онеги несися вскачь!
    Ты, видавшая виды,
    Видишь этот кумач?..
    
    Тебе ли штандартов мало,
    Невесело что ж глядишь?
    Опять за воблой стала
    В очередь и стоишь!..
    
    Гляди-ка и глазом смеряй,
    Сколько, во славу веков,
    Из этих высоких материй
    Можно сделать портков,
    
    Рубах из алого ситца,
    Сарафанов из кумача,
    Таких, что и не снится
    Мумии Ильича...
    
    А тебе, голодной, голой,
    Тычут штандарты зря
    И велят еще быть веселой
    По случаю Октября!
    


    1928

    Русская баллада

    Призрак. Месяца рога.
    Кони. Стражники. Снега.
    
    Черный, страшный мавзолей.
    Камень. Ладан. И елей.
    
    Сырость. Запах кумача.
    Воск. Оплывшая свеча.
    
    Влажный лоб. Холодный пот.
    Снег. Россия. Кто идет?
    
    Лязг железа. Караул.
    Мерзлой проволоки гул.
    
    Замедляя звездный бег,
    Падал снег и таял снег.
    
    А наутро по Москве
    В дымной сизой синеве
    
    Взвод за взводом проходил.
    Барабан тревогу бил.
    
    Дроги медленно ползли,
    Мелочь разную везли.
    Тридцать трех за одного...
    
    Вот и больше ничего.


    <1935>

    Свершители

    Расточали каждый час.
    Жили скверно и убого.
    И никто, никто из нас
    Никогда не верил в Бога.
    
    Ах, как было все равно
    Сердцу - в царствии потемок!
    Пили красное вино
    И искали Незнакомок.
    
    Возносились в облака.
    Пережевывали стили.
    Да про душу мужика
    Столько слов наворотили,
    
    Что теперь еще саднит
    При одном воспоминанье.
    О, Россия! О, гранит,
    Распылившийся в изнанье!
    
    Ты была и будешь вновь.
    Только мы уже не будем.
    Про свою к тебе любовь
    Мы чужим расскажем людям.
    
    И, прияв пожатье плеч,
    Как ответ и как расплату,
    При неверном блеске свеч
    Отойдем к Иосафату.
    
    И потомкам в глубь веков
    Предадим свой жребий русский:
    Прах ненужных дневников
    И Гарнье - словарь французский.


    1920

    Свой угол

                 1
    
    Блажен, кто вовремя постиг,
    В круговорот вещей вникая,
    А не из прописей и книг,
    Что жизнь не храм, а мастерская.
    
    Блажен, кто в этой мастерской,
    Без суеты и без заботы,
    Себя не спрашивал с тоской
    О смысле жизни и работы.
    
                 2
    
    Но был воистину блажен
    Лишь тот, кто в жажде совершенства,
    Меж четырех укрывшись стен
    От слишком шумного блаженства,
    
    Вкушал нехитрые плоды,
    Не пил лекарственной полыни
    И старых циников труды
    Читал лениво по-латыни.


    1936

    Семнадцатое сентября

    Правда, странно? Что за дата?
    Что случилось там когда-то,
    Далеко от здешних мест?
    Каратыгина рожденье?
    В Борках поезда крушенье?
    Или просто манифест?!.
    Нет, не то и не другое,
    И не третье, а-иное.
    Ну же! Вспомните скорей!
    Неужели вы забыли?
    Неужели не любили
    Вы на родине своей?!
    Неужели в ваших венах
    Песню песней сокровенных
    Никогда не пела кровь?
    Неужели даже прежде
    И не к Вере, ни к Надежде
    Не швырнула вас Любовь?!
    Но уж к Софье?! К вашей тетке,
    Чьи смешные папильотки
    На чело роняли тень,-
    В старый домик на Плющихе,
    Где и сны, и вздохи тихи,
    Вы явились в этот день?!
    О, конечно, вы любили.
    Вы любили, но забыли
    Сочетания имен,
    Запах роз, и рук, и платья,
    Ибо все, и без изъятья,
    Исчезает в тьме времен.
    Пел рояль. Играли в фанты.
    В зеркалах мелькали банты.
    И цвела весна в глазах.
    Но с пустыни ветер грянул.
    Вешний цвет в полях увянул,
    Обратился в бедный прах.
    Не бросайте ж в ночь изгнанья
    Добрых дней воспоминанья,
    Ибо все, что мы храним,
    Только тени восхождений,
    Только отблеск сновидений,
    Смутный дым и легкий дым.


    <1921>

    Сентиментальная запись

    Шуми, моя осень, заветными шумами,
    Холодные слезы на землю пролей,
    И глухо отсчитывай капельки малые
    Над бедной, над временной кровлей моей.
    
    Шуми на просторах морей неизведанных,
    На милых, приснившихся мне островах.
    Ладьей пролетела короткая молодость,
    Веселой ладьей на тугих парусах.
    
    А самое нежно и жадно желанное
    Мелькнуло, как дымная даль островов.
    Как слово, которое не было сказано
    Меж праха ненужных и сказанных слов.
    
    На книгах блестит позолота тиснения,
    Живая струится от них тишина-
    Довольно веселия, музыки, пения,
    Лукавого смеха, хмельного вина!
    
    Все было. Все будет. И только Желанного
    Не будет никем никому не дано.
    Шуми, моя осень, осенними шумами,
    Стучи в освещенное лампой окно.
    
    Ты видишь, покорно, смирясь и не жалуясь,
    О прежнем, прошедшем, почти не скорбя,
    Стою на пороге и жду, и с улыбкою,
    Как добрый хозяин встречаю тебя.
    
    Садись и давай вспоминать, перелистывать
    Знакомую повесть, главу за главой.
    Ты только меня ни о чем не расспрашивай,
    А слушай и молча кивай головой.
    
    И будет не слышно за всхлипами, всплесками,
    За быстрыми шумами брызг дождевых
    Ни шелеста этих страниц упоительных,
    Ни слез запоздалых, упавших на них.


    1927

    Сентябрьские розы

    Осенние дни еще тихо
    И робко толпятся в преддверье.
    Сентябрьские розы пылают
    Пыланьем последнего дня.
    Латинские сумерки сини,
    Легки и воздушны, и кратки.
    И снова блаженное лето
    Отходит, как юность твоя.
    
    Когда человек вспоминает
    О том, что давно миновало,
    То знай, это старость в преддверье,
    Дыханье в груди затая,
    Старается тихо подкрасться
    И, время по вздохам считая,
    Войти, как входила когда-то
    Упрямая юность твоя...
    
    Войдет и осмотрит рапиры,
    Которые быстро ржавеют,
    И сядет, оправив старинной,
    Шуршащей оборки края.
    Скользнет снисходительным взглядом
    По толстым и пыльным тетрадям,
    Где спят миллионы терзаний,
    Прошедших, как юность твоя.
    
    Но ветер с неслыханной силой
    Ударит в железные ставни,
    И вспыхнут каминные угли,
    Как розы осеннего дня...
    И сердце впервые постигнет
    Покорности жуткую сладость,
    Но только иную, чем знала,
    Чем ведала юность твоя.


    <1928>

    Серебряные коньки

    Синий вечер, белый снег.
    Ровен, ловок, легок бег.
    Вейтесь, вейтесь в нашу честь,
    Все снежинки, сколько есть.
    
    Каждый локон Тани - мой.
    Каждый локон - золотой.
    Каждый вьется завитком
    Над беспомощным виском...
    Таня, Таня!
    
    Дайте ж мне такую власть,
    Чтоб мгновение заклясть,
    Легкий бег остановить,
    Круг навеки очертить,
    Чтоб на синем на снегу,
    В заколдованном кругу,
    На серебряных коньках,
    С бедной муфточкой в руках,
    В быстром вальсе наклонясь,
    Смехом радостным смеясь,
    Вся алея от стыда,
    Ты могла бы навсегда,
    В легкой, зимней пороше,
    Вечно жить в моей душе.
    Таня, Таня!


    1927

    Смирение

    От земли струится пар.
    Над землей плывет угар
    Легкий, дымный, голубой.
    Надо мной и над тобой.
    
    На каштанах белый пух.
    Зорче глаз и тоньше слух.
    Если только пожелать,
    Можно многое понять.
    И понять и претерпеть,
    Если только захотеть.
    
    Есть такой блаженный час,
    Когда видишь в первый раз,
    Изумленно и любя,
    И другого и себя.
    
    Нет свершения вовне.
    Я - в других. И все - во мне.
    А над всем и над тобой
    Легкий, пьяный, голубой,
    Золотой весенний пар,
    Дым, и нежность, и угар.


    1921

    Сон в зимнюю ночь

                     Девичьи лица ярче роз.
    
    Увы! Ни девушки, ни розы...
    В душе убийственная тьма.
    Ей снятся русские морозы,
    Ей снится русская зима.
    
    И как ни мучай иль ни милуй,
    К каким соблазнам не склоняй,
    Один ей мил на свете милый,
    Один ей дорог в мире край.
    
    Попробуй взять ее искусно,
    Заставь держать ее башо -
    Ей все равно повсюду грустно,
    Ей все равно не хорошо.
    
    Таскай хоть в Лувр ее, к Венерам,
    О смысле жизни говори,
    Пои чистейшим Редерером,
    Читай ей Поля Валери,
    
    Покуда Поль не рассердился,
    Услышав вопль ее и крик:
    - Хочу, чтоб пылью серебрился
    Его бобровый воротник!..
    
    А там в снегах, что сердцу снятся
    От огорчения его,
    Бобры проклятые плодятся,
    Не зная сами для чего.


    1933

    Старая Англия

    Веселое пламя, шипенье полен.
    Надежные, крепкие рамы.
    Темнея от времени, смотрят со стен
    Какие-то гордые дамы.
    
    В поблекших, тугих и тяжелых шелках,
    В улыбке лица воскового,
    И в этих надменных, седых париках
    Есть нежность, уже обращенная в прах,
    Суровая нежность былого.
    
    Но весело, ярко пылает камин,
    А чайник поет и клокочет,
    Клокочет, как будто он в доме один
    И делает все, что захочет.
    
    А черный, огромный и бархатный кот,
    С пленительным именем Томми,
    Считает, что именно он это тот,
    Кто главным является в доме.
    
    И думает, щурясь от блеска огня
    На ярко начищенной меди:
    "Хотел бы я видеть, как вместо меня
    Тебя бы погладила леди!.."
    
    И Томми, пожалуй, действительно прав.
    Недаром же чайник имеет
    Такой сумасшедший и бешеный нрав,
    Что леди и думать не смеет
    
    Своею божественно-дивной рукой
    Коснуться до крышки горячей...
    И, явно утешенный мыслью такой,
    Опять погружается Томми в покой,
    Глубокий, ленивый, кошачий.
    
    За окнами стужи, туманы, снега.
    А здесь, как на старой гравюре,
    Хрусталь, и цветы, и оленьи рога,
    И важные кресла, и блеск очага,
    И лампы огонь в абажуре.
    
    Я знаю, и это, и это пройдет,
    Развеется в мире безбрежном.
    И чайник кипящий, и медленный кот...
    И женщина с профилем нежным.
    
    И в том, что считается счастьем земным,
    Убавится чьим-то дыханьем,
    И самая память исчезнет, как дым,
    И только холодным, надменным, чужим
    Останется в раме блистаньем.
    
    Но все же, покуда мы в мире пройдем,
    Свой плащ беззаботно накинув,
    Пускай у нас будет наш маленький дом
    И доброе пламя каминов,
    
    Пусть глупую песенку чайник поет
    И паром клубится: встречай-ка!..
    И встретит нас Томми, пленительный кот,
    И наша и Томми хозяйка.


    1927

    Стихи о бедности

    Не упорствуй, мой маленький друг.
    И не гневайся гневом султанши.
    Мы с тобой не поедем на юг.
    Мы не будем купаться в Ла-Манше.
    
    Я тебя так же нежно люблю,
    Все капризы готов исполнять я.
    Но, увы, я тебе не куплю
    Кружевного брюссельского платья.
    
    Потому что...- богата ли мышь,
    Убежавшая чудом с пожара?!
    Что же ты, моя мышка, молчишь?
    Или, бедный, тебе я не пара?
    
    Не грусти. Это только-пока.
    Перешей свое платье с каймою,
    То, в котором, светла и легка,
    По Тверской ты гуляла весною.
    
    Заскучаешь, возьму автобус
    И до самой Мадпэн прокатаю!
    Я ведь твой избалованный вкус,
    Слава Богу, немножечко знаю...
    
    Разве кончена жизнь уже?
    Разве наша надежда напрасна?!
    Почитай господина Мюрже,
    Ты увидишь, что жизнь прекрасна.
    
    А сознанье, что в нашей судьбе
    Есть какая-то мудрость страданья?!
    Разве это не лестно тебе?
    Разве мало такого сознанья?..
    
    Жить, постигнув, что все - Ничего!
    Видеть мир, превращенный в обломки!..
    Понимаешь ли ты, до чего
    Нам завидовать будут потомки?!
    
    Не сердись же, мой маленький друг.
    Не казни меня гневом султанши.
    Мы с тобой не поедем на юг.
    Мы не будем купаться в Ла-Манше.


    1920

    Стоянка человека

    Скажи мне, каменный обломок
       Неолитических эпох!
    Какие тьмы каких потемок
       Хранят твой след, таят твой вздох?
    
    О чем ты выл в безмолвьи ночи
       В небытие и пустоту?
    В какой простор вперяя очи,
       Ты слез изведал теплоту?
    
    Каких ты дядей ел на тризне,
       И сколько тетей свежевал?
    И вообще, какой был в жизни
       Твой настоящий идеал?
    
    Когда от грустной обезьяны
       Ты, так сказать, произошел, -
    Куда, зачем, в какие страны
       Ты дальше дерзостно пошел?!
    
    В кого, вступая в перебранку,
       Вонзал ты вилку или нож?
    И почему свою стоянку
       Расположил на речке Сож?
    
    И почему стоял при этом?
       И на глазах торчал бельмом?
    И как стоял? Анахоретом?
       Один стоял? Или вдвоем?
    
    И вообще, куда ты скрылся?
       Пропал без вести? Был в бегах?
    И как ты снова появился,
       И вновь на тех же берегах?
    
    ...И вот звено все той же цепи,
       Неодолимое звено.
    Молчит земля. Безмолвны степи.
       И в мире страшно и темно.
    
    И от порогов Приднепровья
       И до Поволжья, в тьме ночной,
    Все тот же глаз, налитый кровью,
       И вопль, глухой и вековой.


    Так надо!..

    До свиданья, мой нежно любимый,
    До свиданья, мой светлый жених!
    Собери эти слезы и вымой
    Раны в жарких слезинках моих!
    
    Сразу скрылося солнце за тучу,
    Сразу спряталось счастье от нас.
    Не сердись на меня, что я мучу
    И тебя, и себя в этот час!
    
    Это сердце всегда было радо
    Твоему покоряться уму.
    Ты печально промолвил: "Так надо!"
    Я не смела спросить: "Почему?"
    
    Обовью эти мощные плечи!
    Не отдам эти кудри врагу!
    Ты уходишь? Так надо?.. Я свечи
    Пред старинной иконой зажгу!
    
    Буду жарко молиться, чтоб злую
    Отвратила погибель гроза,
    А потом горячо поцелую
    Дорогие, родные глаза!
    
    О, печальные девушки, верьте:
    Не отнимет любимых судьба!
    Разве веет дыхание Смерти
    Вкруг высокого, чистого лба?
    
    Загремели призывные трубы,
    Словно стаи проснувшихся птиц.
    И горячие девичьи губы
    У любимых трепещут ресниц.
    
    А колес надоедливый ропот
    Заглушает свистком паровоз.
    Торопливый, стремительный шепот
    Оборвался и замер средь слез.
    
    ...Еле слышна вдали канонада.
    Груда мертвых и раненых тел.
    Зоркий ястреб, кружась, пролетел
    И на труп опустился...- Так надо!..
    
    И изогнутый клюв свой как раз
    Он вонзает в закрытые веки
    Этих скорбных, уснувших навеки -
    Бесконечно целованных глаз!..


    1914

    Талисман

    Гремят торжественные клики,
    Молчанью мудрому уча.
    Я имя нежной Вероники
    На стали вырезал меча.
    
    Иди!- сказали - и подъемлю
    И опускаю острие -
    За эту горестную землю,
    За сердце детское твое!
    
    И знаю: враг себя, наверно,
    Как я, мечом опоясал.
    И чье-то имя суеверно
    На светлой стали написал.
    
    Настанет час! Мы кровью свежей
    Поля немые обагрим!..
    И, может быть, одни и те же
    Слова со вздохом повторим!
    
    Сквозь мглу последнего тумана
    Блеснут в расширенных очах
    Два изменивших талисмана
    На верных жребию мечах!


    1914

    Татьянин день

    Ты помнишь снег, и запах снежный,
    И блеск, и отблеск снеговой,
    И стон, и крик, и скок мятежный
    Над безмятежною Москвой,
    И неба синие шинели,
    И звезды пуговиц на них,
    И как пленительно звенели
    Разливы песен молодых,
    И ночью тихой, ночью сонной
    То смех, то шепот заглушённый,
    И снег, о! снег на Малой Бронной,
    На перекрестке двух Козих?!.
    
    В кругу содвинутых бутылок
    Наш глупый спор, российский спор,
    Его поток и милый вздор,
    Фуражки, сбитой на затылок,
    Академический задор,
    И тостов грозные раскаты,
    И клятвы мщенья за грехи,
    И все латинские цитаты,
    И сумасшедшие стихи!
    
    Потом приказ - будите спящих!
    Зажечь костры!.. И, меж костров,
    Ты помнишь старых, настоящих,
    Твоих седых профессоров,
    Которых слушали вначале,
    Ты помнишь, как мы их качали,
    Как ватный вырвали рукав
    Из шубы доктора всех прав!..
    Как хохотал старик Ключевский,
    Как влез на конный монумент
    Максим Максимыч Ковалевский,
    Уже толстяк, еще доцент...
    
    Потом, ты помнишь, кони-птицы
    Летят в Ходынские поля,
    Танцуют небо и земля,
    И чьи-то длинные ресницы,
    Моей касаяся щеки,
    Дрожат, воздушны и легки.
    Снежинки тают, мчатся, вьются,
    Снежинок много, ты одна,
    А песни плачут и смеются,
    А песни льются, льются, льются,
    И с неба, кажется, сорвутся
    Сейчас и звезды и луна!..
    
    ...Промчалось все. А парк Петровский
    Сегодня тот же, что вчера.
    Хрустит, как прежде, снег московский
    У Патриаршего пруда.
    И только старость из тумана
    За нами крадется, как тать,
    Ну, ничего, моя Татьяна... -
    Коли не жить, так вспоминать.


    1926

    Творимая легенда

    Все было русское... И "Бедность не порок".
    И драматург по имени Островский.
    И русская игра, и русский говорок,
    И режиссер, хоть пражский, но московский.
    
    Все было русское... И песня, и трепак,
    И гиканье, и посвист молодецкий.
    И пленный русский князь, и даже хан Кончак.
    Хоть был он хан, и даже половецкий.
    
    Все было русское... Блистательный балет,
    И добрые волшебники, и феи.
    И греза-девочка четырнадцати лет
    В божественном неведенье Психеи.
    
    Все было русское... И русские лубки,
    И пляски баб, и поле, и ракита,
    И лад, и строй гитар, исполненный тоски,
    И человек по имени Никита.
    
    Все было русское... И клюква, и укроп,
    И русский квас, изюминой обильный.
    И даже было так, что даже Мисс Europe
    Звалась Татьяной и была из Вильны.
    
    Все было русское... И дни, и вечера,
    И диспут со скандалом неизбежным.
    И столь классическое слово - Opera,
    И то оно казалось зарубежным.
    
    Все было русское... От шахмат и до Муз,
    От лирики до водки и закуски.
    И только huissier, который был француз,
    Всегда писал и думал по-французски...


    1933

    Тост

    Одного Нового года нам мало,
    Эх, где наша не пропадала,
    Один раз вплавь, другой раз вброд,
    Встретим еще один Новый год.
    
    Пей, как говорится,
    Мелкая земская единица,
    Сивка и Россинант,
    Рядовой эмигрант!
    
    Пей за мировую бесконечность,
    За мгновение, и за Вечность,
    За красоту, и за момент,
    И за третий элемент.
    
    Пей за свободу слова,
    За народ, давший Толстого,
    За чувство мировой тоски
    И за эти самые огоньки.
    
    Пей за нашу профессуру,
    За приват и за доцентуру,
    Пей за адвокатуру,
    Пей за литературу,
    Даже за температуру,
    Но, главное ж, пей...
    
    Пей за все яркое, за все огневое,
    За искусство как таковое,
    За выси гор и за ширь долин,
    За Мечникова лактобациллин.
    
    Пей за друга читателя,
    Пей за друга издателя,
    Пей за друга писателя,
    И даже за переписателя,
    Но, главное, пей...
    
    Пей за нашу альма-матер,
    За вулкан и за кратер,
    За подробность, за суть,
    За исторический путь,
    
    За луч света в царстве мрака,
    За излечение рака,
    За молнию и грозу,
    За Сидора и за козу,
    
    За творчество и за муки.
    И за мучеников науки,
    За исстрадавшиеся низы,
    И за Сидора без козы,
    
    И за прекрасную Францию,
    Последнюю нашу станцию,
    Где по два раза в год
    Встречаем мы Новый год,
    
    Но твердо и неуклонно,
    На Онуфрия и на Антона,
    С танцами до утра,
    Пока придет пора,
    А не придет, так приснится...
    
    Пей, мелкая единица,
    Ура!


    1927

    Труды и дни

                 1
    
    Доклад: "Любовь и веронал".
    Билеты - франк, у входа в зал.
    
                 2
    
    Вышли в свет воспоминанья:
    "Четверть века прозябанья".
    
                 3
    
    Нужен смокинг или фрак
    Для вступающего в брак.
    Там же ищут для венца
    Посаженого отца.
    
                 4
    
    Ищут вежливых старушек
    Для различных побегушек.
    
                 5
    
    Отдается домик с садом,
    С крематориумом рядом.
    
                 6
    
    Ищут крепкую эстонку
    К годовалому ребенку.
    
                 7
    
    Диспут в клубе на Клиши
    О бессмертии души.
    Там же прения сторон,
    Русский чай и граммофон.
    
                 8
    
    Ищут скромную персону
       Средних лет -
    Отвечать по телефону:
       Дома нет.
    
                 9
    
    Срочно нужен на Европу
    Представитель по укропу.
    
                 10
    
    Имею восемь паспортов,
    На все готов.
    
                 11
    
    Скромный русский инвалид
       Ищет поручений
    По устройству панихид
       Или развлечений.
    
                 12
    
    Отдается дом с гаражем,
    С правом пользования пляжем.
    Непосредственно из спальни
    Вид на женские купальни.
    
                 13
    
    Ищут тихого злодея.
    Есть старушка. Есть идея.
    
                 14
    
    Сохранившийся мужик,
    Бывший крымский проводник,
    Сокращает скуку дней
    На отрогах Пиренеи.
    
                 15
    
    Ищу мансарду для прислуги,
    Чтоб проводить свои досуги.
    
                 16
    
    Комната с диваном
    За урок с болваном.
    
                 17
    
    Холостяк былой закваски
    Жаждет ласки...
    
                 18
    
    "Вырыта заступом яма глубокая"...
    Адрес для писем: Алжир. Одинокая.
    
                 19
    
    "Жорж, прощай. Ушла к Володе!..
    Ключ и паспорт на комоде".
    
                 20
    
    Пришли. Ушли. Похоронили.
    "Среди присутствующих были..."


    1933

    Труженики моря

    "Уж небо осенью дышало",
    Уже украли покрывало
    С террасы казино.
    И ветер, в злости беспечальной,
    На крыше флаг национальный
    Уже сорвал давно.
    Тромбон, артист с душой и вкусом,
    Бродил с большим и страшным флюсом
    На правой стороне.
    Уже не ждали ветра с юга
    И ненавидели друг друга,
    И жили в полусне.
    Рыжеволосая актриса
    Избила туфлею Париса,
    И он ходил, как тень.
    Вино, что день, то было жиже.
    И все мечтали о Париже,
    Когда кончался день.
    Но, общей связаны порукой,
    Все говорили с тайной скукой,
    Участвуя в игре:
    Ах, все зависит от циклона.
    Пройдет циклон, разгар сезона
    Наступит в сентябре.
    А море бешено кидалось,
    Лизало берег, возвращалось,
    Чтоб закипеть опять,
    Купальню смыть назло французу,
    И на песок швырнуть медузу
    И на песке распять.
    И ночью снилась небылица,
    Далекий вальс и чьи-то лица,
    И нежность чьих-то глаз,
    И ненаписанные стансы,
    И трижды взятые авансы
    Под стансы и рассказ.
    И море снилось, но другое,
    Далекое и голубое,
    И милый Коктебель.
    Курьерский поезд петербургский.
    Горячий борщ, конечно, в Курске,
    И северная ель.
    Скорей, скорей! Уж Тула-справа.
    Вот старый Серпухов. Застава.
    Мгновенье... и - Москва.
    - Пожа-пожалте, прокатаю!-
    И вдруг я смутно различаю
    Не русские слова.
    И, слышу, снова бьет Париса
    Рыжеволосая актриса,
    Должно быть, за циклон,
    Который в море хороводит.
    Madame! Не бейте! Все проходит,
    И все пройдет. Как сон.


    1920

    Туда!

    Грохочут в ночи и летят поезда -
    И рельсы охвачены дрожью.
    А в небе далекая светит звезда
    Над ветром взволнованной рожью.
    
    И черный бросает во тьму паровоз
    Свой свист и глухой и протяжный.
    Горящие искры взметнувшихся роз
    Росой поглощаются влажной.
    
    Все дальше, и мимо немых деревень,
    Минуя родные пригорки,-
    Туда, где вдали занимается день
    Неведомый, жуткий и зоркий!
    
    Здесь высятся грудой живые тела -
    Сплетенные братские руки.
    И ловит пугливая, чуткая мгла
    Их сонного шепота звуки.
    
    И теплые вздохи родимой земли
    Дарит им проснувшийся клевер.
    В сердца нам отвагу, отвагу всели,
    Наш грустный, задумчивый Север!
    
    Солдатик! Товарищ! Ты видишь? Смотри
    На узкую солнца полоску!
    За эти деревни! За трепет зари!
    За эту немую березку!
    
    Медвяные запахи спеющей ржи
    Ты вспомнишь, почувствуя порох!
    Свой остро отточенный меч обнажи
    С мечтой о далеких просторах!
    
    Вбери же, впитай в эту мощную грудь
    Все тени, все запахи ночи!
    Быть может, тяжелый и длинный твой путь
    Покажется легче, короче!..
    
    И в час, когда крепко вонзятся клинки,
    Горячей обрызганы кровью,
    Ты вспомнишь поля и на них васильки-
    И вспыхнешь великой любовью!
    
    ...Грохочут в ночи и летят поезда -
    И рельсы охвачены дрожью,
    И в небе далекая светит звезда
    Над ветром взволнованной рожью!..


    1914

    Тяга на землю

    Городскому человеку
    Страстно хочется на волю.
    У него тоска по небу,
    Колосящемуся полю,
    По похожим на барашков
    Облакам и легким тучкам
    И еще по всяким разным
    В книжках вычитанным штучкам.
    
    Городскому человеку,
    Даже очень пожилому,
    Страшно хочется зарыться
    Прямо в сено иль в солому
    И вдыхать сосновый запах,
    От соломы, но сосновый!!!
    И глядеть, как в час вечерний
    Возвращаются коровы...
    
    Городскому человеку
    Так и кажется, что вымя
    Сразу вздуто простоквашей
    И продуктами другими,
    И что надо только слиться
    С лоном матери-природы,
    Чтобы выровнять мгновенно
    Все - и душу и расходы.
    
    Городскому человеку,
    Утомленному столицей,
    Снится домик очень белый
    С очень красной черепицей.
    В этом домике счастливом
    На окне цветут герани,
    А живут там полной жизнью
    Краснощекие пейзане.
    
    Городские ощущенья
    Одинаковы и стерты...
    Вот и тянет человека
    На натюры да на морты.
    И мечтает он однажды
    Убежать от шума света
    И купить клочок землицы,
    Где, неведомо... Но где-то!
    
    Развести цыплят, коровок,
    Жить легко и без печали,
    Получая ежегодно
    Три серебряных медали:
    За цыплят и за коровок,
    И за то, что образцово
    Деревенское хозяйство
    Человека городского.
    
    Но пока о куроводстве,
    Улыбаясь, он мечтает,
    Грузовик его бездушный
    Пополам переезжает.
    Потому что не цыплята
    По навозной бродят жиже,
    Не цыплята, и не бродят,
    И не в жиже, а в Париже!..
    И теперь на Пер-Лашезе
    Он лежит, дитя столицы.
    Городскому человеку
    Много надо ли землицы?!


    1926

    У врат царства

    Все опростали. И все опростили.
    Взяли из жизни и нежность, и звон.
    Бросили наземь. Топтали и били.
    Пили. Растлили. И выгнали вон...
    
    Долго плясала деревня хмельная.
    Жгла и ходила смотреть на огонь.
    И надрывалась от края до края
    Хриплая, злая, шальная гармонь.
    
    Город был тоже по-новому весел.
    Стекла дырявил и мрамор дробил.
    Ночью в предместьях своих куролесил,
    Братьев готовил для братских могил.
    
    Жили, как свиньи. Дрожали, как мыши.
    Грызлись, как злые, голодные псы.
    Строили башню, все выше и выше,
    Непревзойденной и строгой красы.
    
    Были рабами. И будут рабами.
    Сами воздвигнут. И сами сожгут.
    Господи Боже, свершишь ли над нами
    Страшный, последний, обещанный Суд?!


    1920

    У моря

    Утро. Море. В море парус.
    Чтоб сравнений не искать,
    Море, скажем, как стеклярус.
    Тишина и благодать.
    Человек закинул сети
    И веслом не стал грести,
    До чего же рыбы эти
    Дуры, Господи прости!..
    Ну о чем ты, рыба, грезишь
    В этой бездне голубой?
    Видишь, кажется, а лезешь.
    А другие за тобой.
    И, как дважды два четыре,
    Зашипишь в сковороде...
    Где ж прогресс в животном мире,
    Где, я спрашиваю, где?!
    Впрочем... Солнце. Блеск. Природа.
    Горизонт и пароход.
    Прямо в грудь из небосвода
    Так и льется кислород.
    Выдыхай его обратно,
    Погружайся в забытье,
    Не считай на солнце пятна,
    Это дело не твое.
    И не думай, ради Бога,
    О бессмертии души!
    Вообще, дыши немного,
    Понимаешь ли, дыши!
    Допусти, что все химера,
    Допусти и помирись...
    Но красив же чайки серой
    Этот взлет в простор и ввысь,
    Хороша волны прохлада,
    Даль прозрачна и ясна,
    Так чего же тебе надо,
    Дьявол этакий ты, а?


    1927

    Уездная весна

    Пасха. Платьице в горошину,
    Легкость. Дымность. Кисея.
    Допотопная провинция.
    Клены. Тополи. Скамья.
    
    Брюки серые со штрипками.
    Шею сдавливает кант.
    А в глазах мелькает розовый
    Колыхающийся бант.
    
    Ах, пускай уж были сказаны
    Эти старые слова.
    Каждый год наружу новая
    Пробивается трава.
    
    Каждый год из неба синего
    Нестерпимый льется свет.
    Каждый год душе загадывать,
    Слышать сладостный ответ.
    
    Для чего же в мире тополи,
    Гул морей и говор птиц,
    Блеск очей, всегда единственных,
    Из-под ласковых ресниц?
    
    Для чего земля чудесная
    Расцветает каждый год,
    Наполняя сердце нежностью,
    Наливая соком плод?
    
    Для того, чтоб в милом городе,
    На классической скамье,
    Целый мир предстал в пленительной,
    В этой белой кисее,
    
    В легком платьице в горошину,
    В кленах, в зелени, в дыму,
    В том, что снилось сердцу каждому,
    Моему и твоему!


    1927

    Уездная сирень

    Как рассказать минувшую весну, 
    Забытую, далекую, иную, 
    Твое лицо, прильнувшее к окну, 
    И жизнь свою, и молодость былую?.. 
    Была весна, которой не вернуть... 
    Коричневые, голые деревья. 
    И полых вод особенная муть, 
    И радость птиц, меняющих кочевья. 
    Апрельский холод. Серость. Облака. 
    И ком земли, из-под копыт летящий, 
    И этот темный глаз коренника, 
    Испуганный, и влажный, и косящий. 
    О, помню, помню!.. Рявкнул паровоз. 
    Запахло мятой, копотью и дымом. 
    Тем запахом, волнующим до слез, 
    Единственным, родным, неповторимым. 
    Той свежестью набухшего зерна 
    И пыльною уездною сиренью, 
    Которой пахнет русская весна, 
    Приученная к позднему цветенью. 


    Уличный певец

    Люблю весенние кануны,
    Когда вдали от бедных сел
    Уже настраивает струны
    Мифологический Эол.
    
    Когда во двор, колодезь узкий,
    Приходит уличный певец
    И благородно, по-французски!
    Поет о нежности сердец,
    
    О Маргаритах, о Сюзаннах,
    О взорах нежно-голубых
    И о каких-то дивных странах,
    Где нет печалей никаких.
    
    И на асфальт сырой и грязный
    Летят звенящие гроши...-
    То благодарность за соблазны,
    За обольщения души.


    1927

    * * *

    Утвердили и правду, и мир, и добро.
       Завели автокары, чугунки.
    Провели под Москвою такое метро,
       Что текли у Америки слюнки.
    
    И причем взбудоражили так молодежь,
       И настолько пеклись и старались,
    Что родители впали в отчаянье, в дрожь
       И уже и рожать сомневались.


    <1935>

    Утешительный романс

    Что жалеть? О чем жалеть?
    Огонек горит, мигая...
    Надо все преодолеть.
    Даже возраст, дорогая.
    
    Что есть годы? Что число?
    Кто связать нас может сроком?
    Лишь бы только нас несло
    Нескончаемым потоком.
    
    Сколько раз, свои сердца
    Не спасая от контузий,
    Мы шатались без конца
    По республикам иллюзий.
    
    Сколько тягостных колец
    Все затягивалось туже!
    Так уж худо, что конец.
    А глядишь... назавтра - хуже.


    Франции

    В эти дни, когда клики: "Осанна!"
    Заглушаются криком: "Распни!",
    Позабытый рассказ Мопассана
    Воскрешают невольно они.
    
    Как далеко умел он провидеть,
    Как обид не хотел он забыть!
    Как он страстно умел ненавидеть,
    Как безумно и нежно любить!
    
    Горечь скорби душа сберегала,
    Сладость мести таила она!
    Страстным бунтом восставшего Галла
    Эта жуткая книга полна!
    
    И тому, кто тревожную совесть
    Не распродал по сходной цене,
    Пусть напомнит печальная повесть
    О жестокой минувшей войне!
    
    ...И, как ныне, лихие драгуны,
    Совершали набеги - тогда!
    Как теперь полудикие гунны,
    Обращали во прах города!
    
    Вот один во враждующем стане -
    Престарелый печальный аббат:
    Лента крови на черной сутане,
    Но священник трезвонит в набат!
    
    Вам прекрасные девушки в Лилле,
    Содрогаясь, расскажут о том,
    Как их наглые швабы любили,
    Как бросали солдатам потом!
    
    И рубцы, и кровавые шрамы
    Вам расскажут о муках людей,
    Защищавших священные храмы,
    Где кормили враги лошадей!
    
    Не осталось у Франции милой
    Бледных лилий, не смятых ногой,-
    И рыдает поэт над могилой,
    Над могилой ее дорогой!
    
    Но души просветленной - "Осанна!"
    Заглушить бесноватых: "Распни!"
    ...Слаще яда строка Мопассана
    Для любви в эти жуткие дни!..


    1914

    Часы

    Как верный товарищ - со мною часы,
    Со мною - часы золотые.
    
    Кладу на неверные жизни весы
    Свой жребий впервые, впервые!
    
    Любовно и нежно часы берегу -
    Старинный подарок от деда.
    
    Когда я бросаюсь навстречу врагу,
    Часы отбивают: победа!
    
    На крышке чеканные есть вензеля
    И ангел из бледной эмали.
    
    И тикают часики: наша земля
    Томится в слезах и печали!..
    
    Не правда ли, сладко всегда сознавать,
    Что в них есть родного частицы:
    
    Изба у опушки, любимая мать
    И чьи-то густые ресницы!..
    
    Когда я в росе на поляне лежу
    И голову давит котомка,-
    
    Часы золотые в тиши завожу,
    И часики тикают громко.
    
    С поблекшею астрою шепчется мак,
    И бледно луны покрывало.
    
    А часики милые: так, мол, и так:
    Все было и все миновало!..
    
    Но будет, ведь будет! Мы молоды все!
    Домой возвратимся - поверьте!
    
    И с астрами шепчутся маки в росе
    О счастье, о жизни, о смерти...
    
    Вот стрелка большая дошла до пяти,
    И брезжит заря на востоке.
    
    Вставайте, товарищи! Скоро идти!
    Все вместе - и все одиноки!..
    
    У каждого тяжкая дума лежит,
    Так хочется радости жадно!
    
    А часики тикают. Время бежит.
    О, время бежит беспощадно!
    
    ...Вдали голубой показался дымок.
    За выстрелом - мига короче-
    
    С поблекнувшей астры упал лепесток
    На кровью залитые очи!..
    
    Зловеще судьба наклонила весы -
    И замерло сердце в надежде!
    
    Рукой коченевшей сжимал он часы,
    А маятник тикал, как прежде!..


    1914-1915

    Черноземные порывы

    Я в мире все, покорствуя, приемлю.
    Чтоб самый мир осмыслить и постичь.
    Иван Ильич желает сесть на землю.
    Я говорю: садись, Иван Ильич!
    
    По всем его движениям и позам
    Я понимаю, это - крик души.
    Он говорит: хочу дышать навозом!
    Я говорю: действительно, дыши!
    
    Он говорит: я заведу корову.
    Я говорю: конечно, заводи!
    И, веря ободряющему слову,
    Он чувствует стеснение в груди.
    
    Так высказаться мученику надо.
    Так нужен этот дружеский жилет.
    Он говорит: представь себе! Канада!
    Мохнатый плащ! Ботфорты! Пистолет!
    
    Я жизнь дам иному поколенью,
    Я населю величественный край!..
    С участием к сердечному волненью
    Я говорю: конечно, населяй!
    
    А через час, беспомощней сардинки,
    Которая не может ничего,
    Он вновь стучит на пишущей машинке
    И курит так, что страшно за него!


    1921

    Честность с собой

                   Через двести-триста лет жизнь будет
                   невыразимо прекрасной.
    
                                  Чехов
    
    Россию завоюет генерал.
    Стремительный, отчаянный и строгий.
    Воскреснет золотой империал.
    Начнут чинить железные дороги.
    На площади воздвигнут эшафот,
    Чтоб мстить за многолетие позора.
    Потом произойдет переворот
    По поводу какого-нибудь вздора.
    Потом... придет конногвардейский полк:
    Чтоб окончательно Россию успокоить.
    И станет население, как шелк.
    Начнет пахать, ходить во храм и строить.
    Набросятся на хлеб и на букварь.
    Озолотят грядущее сияньем.
    Какая-нибудь новая бездарь
    Займется всенародным покаяньем.
    Эстетов расплодится, как собак.
    Все станут жаждать наслаждений жизни.
    В газетах будет полный кавардак
    И ежедневная похлебка об отчизне.
    Ну, хорошо. Пройдут десятки лет.
    И Смерть придет и тихо скажет: баста.
    Но те, кого еще на свете нет,
    Кто будет жить - так, лет через полтораста,
    Проснутся ли в пленительном саду
    Среди святых и нестерпимых светов,
    Чтоб дни и ночи в сладостном бреду.
    Твердить чеканные гекзаметры поэтов
    И чувствовать биения сердец,
    Которые не ведают печали.
    И повторять: "О, брат мой. Наконец!
    Недаром наши предки пострадали!"
    Н-да-с. Как сказать... Я напрягаю слух,
    Но этих слов в веках не различаю.
    А вот что из меня начнет расти лопух:
    Я - знаю.
    И кто порукою, что верен идеал?
    Что станет человечеству привольно?!
    Где мера сущего?! - Грядите, генерал!..
    На десять лет! И мне, и вам - довольно!


    1920

    Шли поезда по казанской дороге

    Прошлое. Бывшее. Тень на пороге.
    Бедного сердца комок.
    Шли поезда по Казанской дороге...
    Таял над лесом дымок.
    
    Летнее солнце клонилось к закату.
    Ветер вечерний донес
    Горечь Польши, душистую мяту,
    Странную свежесть берез.
    
    Где-то над миром, над тайным пределом,
    Кротко сияла звезда.
    Где-то какие-то барышни в белом
    Вышли встречать поезда.
    
    Не было? Было? А тень на пороге.
    Смех раздается, зловещ:
    - Шли поезда по Казанской дороге...
    Экая важная вещь!


    Эдем

                Made in Russia
    
    Расстреливают щедро и жестоко.
    Казнят за ять. И воспевают труд.
    Интеллигенция разучивает Блока
    И пишет на машинках Ундервуд.
    
    Все силятся получше и покраше
    Господние дары размалевать.
    Послал бы я их к чертовой мамаше!
    Да совестно... хоть чертова, а мать.


    1920

    Элегия

    Помнишь ты или не помнишь
    Этот день и этот час,
    Как сиял нам луч заката,
    Как он медлил и погас?
    Ничего не предвещало,
    Что готовится гроза.
    Я подсчитывал расходы,
    Ты же - красила глаза.
    А потом ты говорила,
    Милым голосом звеня,
    Что напрасно нету дяди
    У тебя иль у меня.
    Если б дядя этот самый
    Жил в Америке, то он
    Уж давно бы там скончался
    И оставил миллион...
    Я не стал с тобою спорить
    И доказывать опять,
    Что могла бы быть и тетя,
    Тысяч так на двадцать пять.
    Я ведь знаю, ты сказала б,
    Что, когда живешь в мечтах,
    То бессмысленно, конечно,
    Говорить о мелочах.


    1926

    Эпилог

    В сердце тоска. Сомнение. Тревога. 
    Худые призраки толпятся у порога. 
    Проходят дни без смысла и следа. 
    Во тьме ночей, в пространствах и туманах 
    На всех наречиях, гудящих и гортанных, 
    Перекликаются большие города. 
    Сигналы бедствия пылают на утесах. 
    И ворон каркает. И жен простоволосых 
    Протяжный вой нам сердце леденит. 
    Над морем гаснут звезды Водолея, 
    И где-то горько плачет Лорелея 
    И головою бьется о гранит. 


    Юбилей

    Топали. Шарили. Рылись. Хватали.
    Ставили к стенке. Водили. Пытали.
    Словом, английским сказать языком:
    Дом моя крепость, и... крепость мой дом.
    
    Площадь очистили. Цоколь. Ступеньки.
    Памятник общий Емельке и Стеньке.
    Именно в память того, что ко дну
    Стенька персидскую сплавил княжну.
    
    Осень проходит. Одна. И другая.
    Третья... Шестая... Седьмая... Восьмая...
    Вот и десятая глазом видна!
    "Грустную думу наводит она".
    
    Песня ль доносится... Жалоба ль, вздох ли...
    Лес обнажился... Грачи передохли...
    Ветер гуляет в просторах полей...
    В общем, приятная вещь юбилей.


    <1928>

    «Двенадцатый час»

    Немцы кричали: долой инородцев.
    Лошади ржали: долой иноходцев.
    Даже свинья, уж на что новичок,
    Гордо ссылалась на свой пятачок.
    
    С горечью вспомнив обиды и раны,
    В тропиках выли навзрыд обезьяны,
    Сразу забыв в эгоизме своем
    Дарвина! Дарвина кожаный том!..


    1938

    «Манящая даль»

    Их давит грань. Им тесен мир.
    Их тянет всех в Гвадалквивир.
    В испанский бред. В испанский сон.
    На бой быков, на сто персон.
    
    Кто есть российский эмигрант?
    Он принц, он нищий, он инфант.
    Он хочет сам рукой своей
    Пожать отроги Пиренеи.
    
    Взойти на высь, на Пампелун,
    Спуститься вниз под рокот струн.
    И завернуть, как древле, в Яр,
    В Аранжуэц и в Альказар...
    
    Шумит волна. Роскошен лавр.
    Под каждым лавром дышит мавр.
    Под каждым мавром дышит конь,
    И вся Испания огонь.
    
    Седеют лавры. Маврам мор.
    На Пиренеях русский хор
    В Гвадалквивир с горы плюет
    И "Вниз по матушке" поет.


    1933

    «Мыс Доброй Надежды»

    Провижу день. Падут большевики,
    Как падают прогнившие стропила.
    Окажется, что конные полки
    Есть просто историческая сила.
    
    Окажется, что красную звезду
    Срывают тем же способом корявым,
    Как в девятьсот осьмнадцатом году
    Штандарт с короной и орлом двуглавым.
    
    Возможно все на свете пережить,
    Невольные и вольные бесстыдства.
    Всего отведать и всего вкусить,
    Хотя бы только ради любопытства.
    
    Пусть трижды повторяется стезя,
    И дедов сны пускай приснятся внуку.
    Но только скуку вынести нельзя,
    Тупую и торжественную скуку!
    
    А между тем уже грядет она,
    Российская, дебелая, тупая.
    Такая, как в былые времена,
    Во времена Батыя и Мамая.
    
    Придет и станет каяться в грехах
    Смиренно, унизительно и кротко,
    И захлебнется в прозе и в стихах
    По поводу любого околотка.
    
    Она найдет своих профессоров,
    Чтобы воспеть парад кавалерийский,
    Открыть, что зад московских кучеров
    Не просто зад, а древневизантийский.
    
    И прибегут из разных заграниц
    Любители по-своему развлечься,
    И упадут всеподданнейше ниц
    С единственным желанием - посечься.


    1926

    «Священная весна»

    Была весна. От Волги до Амура
    Вскрывались льды... Звенела песнь грача.
    Какая-то восторженная дура
    Лепила бюст супруги Ильича.
    
    И было так приятно от сознанья,
    Что мир земной не брошен и не пуст,
    Что если в нем имелися зиянья,
    То их заткнет, заполнит этот бюст.
    
    Как хорошо, что именно весною,
    Когда едва зазеленеет лист,
    Когда к земле, к земному перегною
    Из городов стремится пантеист.
    
    И в небеса, в лазурное пространство
    Уходит дым, зигзагами струясь,
    И всей Руси беднейшее крестьянство
    На тракторы садится, веселясь.
    
    Как хорошо, что в творческом припадке
    Под действием весеннего луча
    Пришло на ум какой-то психопатке
    Изобразить супругу Ильича.
    
    Ах, в этом есть языческое что-то!
    Кругом поля и тракторы древлян,
    И на путях, как столб у поворота,
    Стоит большой и страшный истукан,
    
    И смотрит в даль пронзительной лазури
    На черную под паром целину...
    А бандурист играет на бандуре
    Стравинского "Священную Весну".


    «Ход коня»

                        В Москве состоялся розыгрыш
                        дерби для крестьянских рысаков.
    
    Я чувствую невольное волненье,
    Которое не выразишь пером.
    Прошли года. Сменилось поколенье.
    Все тот же он, московский ипподром.
    
    Исчезли старые и милые названья,
    Но по весне, когда цветет земля,
    Легки и дымны дней благоуханья
    И зелены Ходынские поля.
    
    Иные краски созданы для взора,
    Иной игрой взволнована душа, -
    Не голубою кровью Галтимора
    И не дворянской спесью Крепыша.
    
    Из бедности, из гибели, из мрака,
    Для счастья возродяся наконец,
    Лети, скачи, крестьянская коняка,
    В советских яблоках советский жеребец!
    
    Ты перенес жестокие мученья
    И за чужие отвечал грехи,
    Но ты есть конь иного назначенья,
    Ты, скажем прямо, лошадь от сохи.
    
    Пусть ноги не арабские, не тонки,
    И задняя с передней не в ладу,
    Есть классовое что-то в селезенке,
    Когда она играет на ходу.
    
    Прислушиваясь к собственным синкопам
    И не страшась, что вознесется бич,
    Ты мчишься этим бешеным галопом,
    Который завещал тебе Ильич.
    
    И, к милому прошедшему ревнуя,
    Я думаю над пушкинским стихом:
    Вот именно, крестьянин, торжествуя,
    Играет в ординаре и двойном.


    1926



    Всего стихотворений: 150



  • Количество обращений к поэту: 5699







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия