Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Велимир (Виктор Владимирович) Хлебников

Велимир (Виктор Владимирович) Хлебников (1885-1922)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    1905 год

    Пули, летя невпопад,
    В колокола били набат.
    Царь! Выстрел вышли:
    Мы вышли!
    А, Волга, не сдавай,
    Дон, помогай!
    Кама, Кама! Где твои орлы?
    Днепр, где твои чубы?
    Это широкие кости,
    Дворцов самочинные гости,
    Это ржаная рать
    Шла умирать!
    С бледными, злыми, зелеными лицами,
    Прежде добры и кроткй,
    Глухо прорвали плотину
    И хлынули
    Туда, где полки
    Шашки железные наголо вынули.
    Улиц, царями жилых, самозваные гости,
    Улиц спокойных долгие годы!
    Это народ выпрямляется в росте
    Со знаменем алым свободы!
    Брать плату оков с кого?
    И не обеднею Чайковского,
    Такой медовою, что тают души,
    А страшною, чугунною обедней
    Ответил выстрел первый и последний,
    Чтоб на снегу валялись туши.
    Дворец с безумными глазами,
    Дворец свинцовыми устами,
    Похож на мертвеца,
    Похож на Грозного-отца,
    Народ «любимый» целовал...
    Тот хлынул прочь, за валом вал...
    Над Костромой, Рязанью, Тулой,
    Ширококостной и сутулой,
    Шарахал веник пуль дворца.
    Бежали, пальцами закрывши лица,
    И через них струилась кровь.
    Шумела в колокол столица,
    Но то, что было, будет вновь.
    Чугунных певчих без имен —
    Придворных пушек рты открыты: 
    
    Это отец подымал свой ремень
    На тех, кто не сыты!
    И, отступление заметив,
    Чугунным певчим Шереметев
    Махнул рукой, сказав: «Довольно
    Свинца крамольникам подпольным!»
    С челюстью бледной, дрожащей, угрюмой,
    С остановившейся думой
    Шагают по камням знакомым:
    «Первый блин комом!»


    Конец 1921

    Азия

    Всегда рабыня, но с родиной царей на
                              смуглой груди
    И с государственной печатью взамен
                            серьги у уха.
    То девушка с мечом, не знавшая зачатья,
    То повитуха - мятежей старуха.
    Ты поворачиваешь страницы книги той,
    Где почерк был нажим руки морей.
    Чернилами сверкали ночью люди,
    Расстрел царей был гневным знаком
                            восклицанья,
    Победа войск служила запятой,
    А полем - многоточия, чье бешенство не робко,
    Народный гнев воочию
    И трещины столетий - скобкой.


    <1921>

    Алферово

    Немало славных полководцев,
    Сказавших "счастлив", умирая,
    Знал род старинных новгородцев,
    В потомке гордом догорая.
    
    На белом мохнатом коне
    Тот в Польше разбил короля.
    Победы, коварны оне,
    Над прежним любимцем шаля.
    
    Тот сидел под старой липой,
    Победитель в Измаиле,
    И, склонен над приказов бумажною кипой,
    Шептал, умирая: "Мы победили!"
    
    Над пропастью дядя скакал,
    Когда русские брали Гуниб.
    И от раны татарскою шашкой стекал
    Ручей.- Он погиб.
    
    То бобыли, то масть вороная
    Под гулкий звон подков
    Носила седоков
    Вдоль берега Дуная.
    
    Конюшен дедовских копыта,
    Шагами русская держава
    Была походами покрыта,
    Товарищами славы.
    
    Тот на Востоке служил
    И, от пули смертельной не сделав изгиба,
    Руку на сердце свое положил
    И врагу, улыбаясь, молвил: "Спасибо".
    
    Теперь родовых его имений
    Горят дворцы и хутора,
    Ряды усадебных строений
    Всю ночь горели до утра.
    
    Но, предан прадедовским устоям,
    Заветов страж отцов,
    Он ходит по покоям
    И теребит концы усов.
    
    В созвездье их войдет он сам!
    Избранники столицы,
    Нахмурив свои лица,
    Глядят из старых рам.


    <1910>

    * * *

    Бобэоби пелись губы,
    Вээоми пелись взоры,
    Пиээо пелись брови,
    Лиэээй - пелся облик,
    Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.
    Так на холсте каких-то соответствий
    Вне протяжения жило Лицо.


    <1908-1909>

    Боевая

    Радой Славун, родун Славян,
    Не кажи, не кажи своих ран!
    Расскажи, расскажи про ослаби твои,
    Расскажи, раскажи как заслави твои полонила воля
              неми с запада яростно бьющей...
    Расскажи, расскажи, как широкое плесо быловой
              реки замутилось-залилось наплывом
              наливом влияний иных:
    Иной роди, иной крови, иной думи, иных речей,
              иных бытей. -
    - Инобыти.
    Я и сам бы сказал, я и сам рассказал,
    Протянул бы на запад клянущую руку, да всю
              горечь свою, да все яды свои собираю,
              чтоб кликнуть на запад и юг свою
              весть, свою веру, свой яр и свой клич,
    Свой гневный, победный, воинственный клич,
    "Напор славы единой и цельной на немь!"
    По солонь, слава. За солнцем, друзья, - на запад
              за солнечным ходом под прапором
              солнца идемте, друзья, - на запад за
              солнечным ходом.
    - Победная славь да идет.
    Да шествует!
    Пусть в веках иреках раздается тот пев:
    "Славь идет! Славь идет! Славь восстала..."
    Пусть в веках иреках раздается запев: ѓ
    "Славь идет! Славь идет! Славь восстала!"


    * * *

    В пору, когда в вырей
    Времирей умчались стаи,
    Я времушком-камушком игрывало,
    И времушек-камушек кинуло,
    И времушко-камушко кануло,
    И времыня крылья простерла.


    <1908>

    * * *

    В руках забытое письмо коснело.
    Небо закатное краснело.
       О, открыватель истин томный!
       Круг — прамин бога вспомни.
       Мощь нежная дитяти
       Сильно кольцо потяти.
    Но что ж: бог длинноты в кольце нашел уют,
    И птицы вечности в кольце поют.
    Так и в душе сумей найти кольцо —
    И бога нового к вселенной обратишь лицо.
    И, путнику, тебе придвинут боги чашу с возгласом:
                                            "Сам пей!
    Волну истоков Эксампей!»
    Я, тать небесных прав для человека, 
    Запрятал мысль под слов туманных веко. 
    Но, может быть, не умертвил,— 
                     взор подарит свой Вий
    Тому, кто на языке понятном молвит:
                  « Главу-дерзавицу овей!"


    <1912>

    * * *

    В тот год, когда девушки
    Впервые прозвали меня стариком
    И говорили мне: «Дедушка», — вслух презирая
    Оскорбленного за тело, отнюдь не стыдливо
    Поданное, но не съеденное блюдо,
    Руками длинных ночей,
    В лечилицах здоровья, — 
    В это<м> я ручье Нарзана
    Облил тело свое,
    Возмужал и окреп
    И собрал себя воедино.
    Жилы появились на рук<ах>,
    Стала шире грудь,
    Борода шелковистая
    Шею закрывала.


    * * *

    В этот день голубых медведей,
    Пробежавших по тихим ресницам,
    Я провижу за синей водой
    В чаше глаз приказанье проснуться.
    
    На серебряной ложке протянутых глаз
    Мне протянуто море и на нем буревестник;
    И к шумящему морю, вижу, птичая Русь
    Меж ресниц пролетит неизвестных.
    
    Но моряной любес опрокинут
    Чей-то парус в воде кругло-синей,
    Но зато в безнадежное канут
    Первый гром и путь дальше весенний.


    Вам

    Могилы вольности - Каргебиль и Гуниб
    Были соразделителями со мной единых зрелищ,
    И, за столом присутствуя, они б
    Мне не воскликнули б: "Что, что, товарищ,
                                      мелешь?"
    Боец, боровшийся, не поборов чуму,
    Пал около дороги круторогий бык,
    Чтобы невопрошающих - к чему?
    Узнать дух с радостью владык.
    Когда наших коней то бег, то рысь
                             вспугнули их,
    Пару рассеянно-гордых орлов,
    Ветер, неосязуемый для нас и тих,
    Вздымал их царственно на гордый лов.
    Вселенной повинуяся указу,
    Вздымался гор ряд долгий.
    Я путешествовал по Кавказу
    И думал о далекой Волге.
    Конь, закинув резво шею,
    Скакал по легкой складке бездны.
    С ужасом, в борьбе невольной хорошея,
    Я думал, что заниматься числами над
                             бездною полезно.
    Невольно числа я слагал,
    Как бы возвратясь ко дням творенья,
    И вычислял, когда последний галл
    Умрет, не получив удовлетворенья.
    Далёко в пропасти шумит река,
    К ней бело-красные просыпались мела,
    Я думал о природе, что дика
    И страшной прелестью мила.
    Я думал о России, которая сменой тундр,
                              тайги, степей
    Похожа на один божественно звучащий стих,
    И в это время воздух освободился от цепей
    И смолк, погас и стих.
    И вдруг на веселой площадке,
    Которая, на городскую торговку
                       цветами похожа,
    Зная, как городские люди к цвету падки,
    Весело предлагала цвет свой прохожим,-
    Увидел я камень, камню подобный, под коим
                                         пророк
    Похоронен: скошен он над плитой и увенчан
                                        чалмой.
    И мощи старинной раковины, изогнуты
                               в козлиный рог,
    На камне выступали; казалось, образ бога
                            камень увенчал мой.
    Среди гольцов, на одинокой поляне,
    Где дикий жертвенник дикому богу готов,
    Я как бы присутствовал на моляне
    Священному камню священных цветов.
    Свершался предо мной таинственный обряд.
    Склоняли голову цветы,
    Закат был пламенем объят,
    С раздумьем вечером свиты...
    Какой, какой тысячекост,
    Грознокрылат, полуморской,
    Над морем островом подъемлет хвост,
    Полунеземной объят тоской?
    Тогда живая и быстроглазая ракушка была его
                                      свидетель,
    Ныне - уже умерший, но, как и раньше,
                             зоркий камень,
    Цветы обступили его, как учителя дети,
    Его - взиравшего веками.
    И ныне он, как с новгородичами, беседует
                                      о водяном
    И, как Садко, берет на руки ветхогусли -
    Теперь, когда Кавказом, моря ощеренным дном,
    В нем жизни сны давно потускли.
    Так, среди "Записки кушетки" и
                         "Нежный Иосиф",
    "Подвиги Александра" ваяете чудесными
                                   руками -
    Как среди цветов колосьев
    С рогом чудесным виден камень.
    То было более чем случай:
    Цветы молилися, казалось, пред времен
                           давно прошедших слом
    О доле нежной, о доле лучшей:
    Луга топтались их ослом.
    Здесь лег войною меч Искандров,
    Здесь юноша загнал народы в медь,
    Здесь истребил победителя леса ндрав
    И уловил народы в сеть.


    16 сентября 1909

    * * *

    Вечер. Тени.
    Сени. Лени.
    Мы сидели, вечер пья.
    В каждом глазе - бег оленя
    В каждом взоре - лет копья.
    И когда на закате кипела вселенская ярь,
    Из лавчонки вылетел мальчонка,
    Провожаемый возгласом:"Жарь!"
    И скорее справа, чем правый,
    Я был более слово, чем слева.


    1908

    Воззвание председателей земного шара

    Только мы, свернув ваши три года войны
    В один завиток грозной трубы,
    Поем и кричим, поем и кричим,
    Пьяные прелестью той истины,
    Что Правительство земного шара
    Уже существует.
    Оно - Мы.
    Только мы нацепили на свои лбы
    Дикие венки Правителей земного шара,
    Неумолимые в своей загорелой жестокости,
    Встав на глыбу захватного права,
    Подымая прапор времени,
    Мы - обжигатели сырых глин человечества
    В кувшины времени и балакири,
    Мы - зачинатели охоты за душами людей,
    Воем в седые морские рога,
    Скликаем людские стада -
    Эго-э! Кто с нами?
    Кто нам товарищ и друг?
    Эго-э! Кто за нами?
    Так пляшем мы, пастухи людей и
    Человечества, играя на волынке.
    Эво-э! Кто больше?
    Эво-э! Кто дальше?
    Только мы, встав на глыбу
    Себя и своих имен,
    Хотим среди моря ваших злобных зрачков,
    Пересеченных голодом виселиц
    И искаженных предсмертным ужасом,
    Около прибоя людского воя,
    Назвать и впредь величать себя
    Председателями земного шара.
    Какие наглецы - скажут некоторые,
    Нет, они святые, возразят другие.
    Но мы улыбнемся, как боги,
    И покажем рукою на Солнце.
    Поволоките его на веревке для собак,
    Повесьте его на словах:
    Равенство, братство, свобода.
    Судите его вашим судом судомоек
    За то, что в преддверьях
    Очень улыбчивой весны
    Оно вложило в нас эти красивые мысли,
    Эти слова и дало
    Эти гневные взоры.
    Виновник - Оно.
    Ведь мы исполняем солнечный шепот,
    Когда врываемся к вам, как
    Главноуполномоченные его приказов,
    Его строгих велений.
    Жирные толпы человечества
    Потянутся по нашим следам,
    Где мы прошли.
    Лондон, Париж и Чикаго
    Из благодарности заменят свои
    Имена нашими.
    Но мы простим им их глупость.
    Это дальнее будущее,
    А пока, матери,
    Уносите своих детей,
    Если покажется где-нибудь государство.
    Юноши, скачите и прячьтесь в пещеры
    И в глубь моря,
    Если увидите где-нибудь государство.
    Девушки и те, кто не выносит запаха мертвых,
    Падайте в обморок при слове "границы":
    Они пахнут трупами.
    Ведь каждая плаха была когда-то
    Хорошим сосновым деревом,
    Кудрявой сосной.
    Плаха плоха только тем,
    Что на ней рубят головы людям.
    Так, государство, и ты -
    Очень хорошее слово со сна -
    В нем есть 11 звуков,
    Много удобства и свежести,
    Ты росло в лесу слов:
    Пепельница, спичка, окурок,
    Равный меж равными.
    Но зачем оно кормится людьми?
    Зачем отечество стало людоедом,
    А родина его женой?
    Эй! Слушайте!
    Вот мы от имени всего человечества
    Обращаемся с переговорами
    К государствам прошлого:
    Если вы, о государства, прекрасны,
    Как вы любите сами о себе рассказывать
    И заставляете рассказывать о себе
    Своих слуг,
    То зачем эта пища богов?
    Зачем мы, люди, трещим у вас на челюстях
    Между клыками и коренными зубами?
    Слушайте, государства пространств,
    Ведь вот уже три года
    Вы делали вид,
    Что человечество -
                     только пирожное,
    Сладкий сухарь, тающий у вас во рту;
    А если сухарь запрыгает бритвой и скажет:
    Мамочка!
    Если его посыпать нами,
    Как ядом?
    Отныне мы приказываем заменить слова
                         "Милостью Божьей" -
    "Милостью Фиджи".
    Прилично ли Господину земному шару
    (Да творится воля его)
    Поощрять соборное людоедство
    В пределах себя?
    И не высоким ли холопством
    Со стороны людей, как едомых,
    Защищать своего верховного Едока?
    Послушайте! Даже муравьи
    Брызгают муравьиной кислотой на язык медведя.
    Если же возразят,
    Что государство пространств не подсудно,
    Как правовое соборное лицо,
    Не возразим ли мы, что и человек
    Тоже двурукое государство
    Шариков кровяных и тоже соборен.
    Если же государства плохи,
    То кто из нас ударит палец о палец,
    Чтобы отсрочить их сон
    Под одеялом: навеки?
    Вы недовольны, о государства
    И их правительства,
    Вы предостерегающе щелкаете зубами
    И делаете прыжки. Что ж!
    Мы - высшая сила
    И всегда сможем ответить
    На мятеж государств,
    Мятеж рабов,-
    Метким письмом.
    Стоя на палубе слова "надгосударство звезды"
    И не нуждаясь в палке в час этой качки,
    Мы спрашиваем, что выше:
    Мы, в силу мятежного права,
    И неоспоримые в своем первенстве,
    Пользуясь охраной законов о изобретении
    И объявившие себя Председателями земного шара,
    Или вы, правительства
    Отдельных стран прошлого,
    Эти будничные остатки около боен
    Двуногих быков,
    Трупной влагой коих вы помазаны?
    Что касается нас, вождей человечества,
    Построенного нами по законам лучей
    При помощи уравнений рока,
    То мы отрицаем господ,
    Именующих себя правителями,
    Государствами и другими книгоиздательствами,
    И торговыми домами "Война и К",
    Приставившими мельницы милого благополучия
    К уже трехлетнему водопаду
    Вашего пива и нашей крови
    С беззащитно красной волной.
    Мы видим государства, павшие на меч
    С отчаяния, что мы пришли.
    С родиной на устах,
    Обмахиваясь веером военно-полевого устава,
    Вами нагло выведена война
    В круг Невест человека.
    А вы, государства пространств, успокойтесь
    И не плачьте, как девочки.
    Как частное соглашение частных лиц,
    Вместе с обществами поклонников Данте,
    Разведения кроликов, борьбы с сусликами,
    Вы войдете под сень изданных нами законов.
    Мы вас не тронем.
    Раз в году вы будете собираться на годичные собрания,
    Делая смотр редеющим силам
    И опираясь на право союзов.
    Оставайтесь добровольным соглашением
    Частных лиц, никому не нужным
    И никому не важным,
    Скучным, как зубная боль
    У Бабушки 17 столетия.
    Вы относитесь к нам,
    Как волосатая ного-рука обезьянки,
    Обожженная неведомым богом-пламенем,
    В руке мыслителя, спокойно
    Управляющей вселенной,
    Этого всадника оседланного рока.
    Больше того: мы основываем
    Общество для защиты государств
    От грубого и жестокого обращения
    Со стороны общин времени.
    Как стрелочники
    У встречных путей Прошлого и Будущего,
    Мы так же хладнокровно относимся
    К замене ваших государств
    Научно построенным человечеством,
    Как к замене липового лаптя
    Зеркальным заревом поезда.
    Товарищи-рабочие! Не сетуйте на нас:
    Мы, как рабочие-зодчие,
    Идем особой дорогой, к общей цели.
    Мы - особый род оружия.
    Итак, боевая перчатка
    Трех слов: Правительство земного шара -
    Брошена.
    Перерезанное красной молнией
    Голубое знамя безволода,
    Знамя ветреных зорь, утренних солнц
    Поднято и развевается над землей,
    Вот оно, друзья мои!
    Правительство земного шара!
    Пропуск в правительство звезды:
    Сун-ят-сену, Рабиндранат Тагору,
    Вильсону, Керенскому.


    Воля всем

    Все за свободой - туда.
    Люди с крылом лебединым
    Знамя проносят труда.
    Жгучи свободы глаза,
    Пламя в сравнении - холод,
    Пусть на земле образа!
    Новых напишет их голод...
    Двинемся вместе к огненным песням,
    Все за свободу - вперед!
    Если погибнем - воскреснем!
    Каждый потом оживет.
    Двинемся в путь очарованный,
    Гулким внимая шагам.
    Если же боги закованы,
    Волю дадим и богам...


    <1918>

    * * *

    Времыши-камыши
       На озера береге,
    Где каменья временем,
    Где время каменьем.
       На берега озере
    Времыши, камыши,
    На озера береге
       Священно шумящие.


    1908

    * * *

    Вши тупо молилися мне,
    Каждое утро ползли по одежде,
    Каждое утро я казнил их — 
    Слушай трески, — 
    Но они появлялись вновь спокойным прибоем.
    
    Мой белый божественный мозг
    Я отдал, Россия, тебе:
    Будь мною, будь Хлебниковым.
    Сваи вбивал в ум народа и оси,
    Сделал я свайную хату
    «Мы — будетляне».
    Все это делал, как нищий,
    Как вор, всюду проклятый людьми.


    <Осень 1921>

    * * *

                  1
    
    Вы помните о городе, обиженном в чуде,
    Чей звук так мило нежит слух
    И взятый из языка старинной чуди.
    Зовет увидеть вас пастух,
    С свирелью сельской (есть много неги
        в сельском имени),
    Молочный скот с обильным выменем,
    Немного робкий перейти реку, журчащий брод.
    Все это нам передал в названье чужой народ.
    Пастух с свирелью из березовой коры
    Ныне замолк за грохотом иной поры.
    Где раньше возглас раздавался
         мальчишески-прекрасных труб,
    Там ныне выси застит дыма смольный чуб.
    Где отражался в водах отсвет коровьих ног,
    Над рекой там перекинут моста железный
      полувенок.
    Раздору, плахам - вчера и нынче - город-ясли.
    В нем дружбы пепел и зола, истлев, погасли.
    Когда-то, понурив голову, стрелец безмолвно
           шествовал за плахой.
    Не о нем ли в толпе многоголосой девичий
    голос заплакал?
    В прежних сил закат,
    К работе призван кат.
    А впрочем, все страшней и проще:
    С плодами тел казненных на полях
    не вырастают рощи.
    Казнь отведена в глубь тайного двора -
    Здесь на нее взирает детвора.
    Когда толпа шумит и веселится,
    Передо мной всегда казненных лица.
    Так и теперь: на небе ясном тучка -
    Я помню о тебе, боярин непокорный Кучка!
    
                2
    
    В тебе, любимый город,
    Старушки что-то есть.
    Уселась на свой короб
    И думает поесть.
    Косынкой замахнулась - косынка не простая;
    От и до края летит птиц черных стая.


    <1909>

    * * *

    Где волк воскликнул кровью:
    «Эй! Я юноши тело ем», —
    Там скажет мать: «Дала сынов я». —
    Мы, старцы, рассудим, что делаем.
    Правда, что юноши стали дешевле?
    Дешевле земли, бочки воды и телеги углей?
    Ты, женщина в белом, косящая стебли,
    Мышцами смуглая, в работе наглей!
    «Мертвые юноши! Мертвые юноши!» —
    По площадям плещется стон городов.
    Не так ли разносчик сорок и дроздов? —
    Их перья на шляпу свою нашей.
    Кто книжечку издал «Песни последних оленей»
    Висит, продетый кольцом за колени,
    Рядом с серебряной шкуркою зайца,
    Там, где сметана, мясо и яйца!
    Падают Брянские, растут у Манташева,
    Нет уже юноши, нет уже нашего
    Черноглазого короля беседы за ужином.
    Поймите, он дорог, поймите, он нужен нам!


    * * *

    Где прободают тополя жесть
    Осени тусклого паяца,
    Где исчезает с неба тяжесть
    И вас заставила смеяться,
    Где под собранием овинов
    Гудит равнинная земля,
    Чтобы доходы счел Мордвинов,
    Докладу верного внемля,
    Где заезжий гость лягает пяткой,
    Увы, несчастного в любви соперника,
    Где тех и тех спасают прятки
    От света серника,
    Где под покровительством Януси
    Живут индейки, куры, гуси,
    Вы под заботами природы-тети
    Здесь, тихоглазая, цветете.


    1912

    * * *

    Годы, люди и народы
    Убегают навсегда,
    Как текучая вода.
    В гибком зеркале природы
    Звезды - невод, рыбы - мы,
    Боги - призраки у тьмы.


    <1915>

    Голод

    Почему лоси и зайцы по лесу скачут,
    Прочь удаляясь?
    Люди съели кору осины,
    Елей побеги зеленые...
    Жены и дети бродят по лесу
    И собирают березы листы
    Для щей, для окрошки, борща,
    Елей верхушки и серебряный мох,—
    Пища лесная.
    Дети, разведчики леса,
    Бродят по рощам,
    Жарят в костре белых червей,
    Зайчью капусту, гусениц жирных
    Или больших пауков — они слаще орехов.
    Ловят кротов, ящериц серых,
    Гадов шипящих стреляют из лука,
    Хлебцы пекут из лебеды.
    За мотыльками от голода бегают:
    Целый набрали мешок,
    Будет сегодня из бабочек борщ —
    Мамка сварит.
    На зайца, что нежно прыжками скачет по лесу,
    Дети, точно во сне,
    Точно на светлого мира видение,
    Восхищенные, смотрят большими глазами,
    Святыми от голода,
    Правде не верят.
    Но он убегает проворным виденьем,
    Кончиком уха чернея.
    Вдогонку ему стрела полетела,
    Но поздно — сытный обед ускакал.
    А дети стоят очарованные.. .
    «Бабочка, глянь-ка, там пролетела...»
    Лови и беги! А там голубая!..
    Хмуро в лесу. Волк прибежал издалека
    На место, где в прошлом году
    Он скушал ягненка.
    Долго крутился юлой, всё место обнюхал,
    Но ничего не осталось —
    Дела муравьев,— кроме сухого копытца.
    Огорченный, комковатые ребра поджал
    И утек за леса.
    Там тетеревов алобровых и седых глухарей,
    Заснувших под снегом, будет лапой
    Тяжелой давить, брызгами снега осыпан...
    Лисонька, огневка пушистая,
    Комочком на пень взобралась
    И размышляла о будущем...
    Разве собакою стать?
    Людям на службу пойти?
    Сеток растянуто много —
    Ложись в любую...
    Нет, дело опасное.
    Съедят рыжую лиску,
    Как съели собак!
    Собаки в деревне не лают...
    И стала лисица пуховыми лапками мыться.
    Взвивши кверху огненный парус хвоста.
    Белка сказала, ворча:
    «Где же мои орехи и жёлуди?—
    Скушали люди!»
    Тихо, прозрачно, уж вечерело,
    Лепетом тихим сосна целовалась
    С осиной.
    Может, назавтра их срубят на завтрак.


    7 октября 1921

    * * *

    Гонимый — кем, почем я знаю?
    Вопросом: поцелуев в жизни сколько?
    Румынкой, дочерью Дуная,
    Иль песнью лет про прелесть польки,—
    Бегу в леса, ущелья, пропасти
    И там живу сквозь птичий гам,
    Как снежный сноп, сияют лопасти
    Крыла, сверкавшего врагам.
    Судеб виднеются колеса,
    С ужасным сонным людям свистом
    И я, как камень неба, несся
    Путем не нашим и огнистым.
    Люди изумленно изменяли лица,
    Когда я падал у зари.
    Одни просили удалиться,
    А те молили: озари.
    Над юга степью, где волы
    Качают черные рога,
    Туда, на север, где стволы
    Поют, как с струнами дуга,
    С венком из молний белый чорт
    Летел, крутя власы бородки:
    Он слышит вой власатых морд
    И слышит бой в сковородки.
    Он говорил: «Я белый ворон, я одинок,
    Но всё — и черную сомнений ношу
    И белой молнии венок —
    Я за один лишь призрак брошу
    Взлететь в страну из серебра,
    Стать звонким вестником добра».
    У колодца расколоться
    Так хотела бы вода,
    Чтоб в болотце с позолотцей
    Отразились повода.
    Мчась, как узкая змея,
    Так хотела бы струя,
    Так хотела бы водица
    Убегать и расходиться,
    Чтоб, ценой работы добыты,
    Зеленее стали чёботы,
    Черноглазыя, ея.
    Шопот, ропот, неги стон,
    Краска темная стыда.
    Окна, избы с трех сторон,
    Воют сытые стада.
    В коромысле есть цветочек,
    А на речке синей челн.
    «На, возьми другой платочек,
    Кошелек мой туго полн».—
    «Кто он, кто он, что он хочет?
    Руки дики и грубы!
    Надо мною ли хохочет
    Близко тятькиной избы?
    Или? или я отвечу
    Чернооку молодцу,
    О сомнений быстрых вече,
    Что пожалуюсь отцу?»
    Ах, юдоль моя гореть!
    Но зачем устами ищем
    Пыль, гонимую кладбищем,
    Знойным пламенем стереть?
    
    И в этот миг к пределам горшим
    Летел я, сумрачный, как коршун.
    Воззреньем старческим глядя на вид земных шумих,
    Тогда в тот миг увидел их.


    <1912>

    * * *

    Гуляет ветреный кистень
    По золотому войску нив.
    Что было утро, стало день.
    Блажен, кто утром был ленив.


    1908-1912

    * * *

    Двух юных слышу разговор
    Намеков полный мудрецов:
    Есть числа, а без них есть мудрость вздор
    О свете споры трех слепцов.
    Число сошлось — и речи верны,
    И лепет детский глубже книг,
    Но где их нет, то место скверно.
    Умы лжи образ не возвысил.
    Мечтой увенчанный язык
    Плохой товарищ, где нет чисел,
    К числа жезлу наш ум привык.


    1912

    * * *

    Детуся!
    Если устали глаза быть широкими,
    Если согласны на имя «браток»,
    Я, синеокий, клянуся
    Высоко держать вашей жизни цветок.
    Я ведь такой же, сорвался я с облака,
    Много мне зла причиняли
    За то, что не этот,
    Всегда нелюдим,
    Везде нелюбим.
    Хочешь, мы будем — брат и сестра,
    Мы ведь в свободной земле свободные люди,
    Сами законы творим, законов бояться не надо,
    И лепим глину поступков.
    Знаю, прекрасны вы, цветок голубого,
    И мне хорошо и внезапно,
    Когда говорите про Сочи
    И нежные ширятся очи.
    Я, сомневавшийся долго во многом,
    Вдруг я поверил навеки:
    Что предначертано там,
    Тщетно рубить дровосеку!..
    Много мы лишних слов избежим,
    Просто я буду служить вам обедню,
    Как волосатый священник с длинною гривой,
    Пить голубые ручьи чистоты,
    И страшных имен мы не будем бояться.


    13 сентября 1921

    * * *

    Если я обращу человечество в часы
    И покажу, как стрелка столетия движется,
    Неужели из нашей времен полосы
    Не вылетит война, как ненужная ижица?
    Там, где род людей себе нажил почечуй,
    Сидя тысячелетьями в креслах пружинной войны,
    Я вам расскажу, что я из будущего чую
    Мои зачеловеческие сны.
    Я знаю, что вы - правоверные волки,
    пятеркой ваших выстрелов пожимаю свои,
    Но неужели вы не слышите шорох судьбы иголки,
    Этой чудесной швеи?
    Я затоплю моей силой, мысли потопом
    Постройки существующих правительств,
    Сказочно выросший Китеж
    Открою глупости старой холопам.
    И, когда председателей земного шара шайка
    Будет брошена страшному голоду зеленою коркой,
    Каждого правительства существующего гайка
    Будет послушна нашей отвертке.
    И, когда девушка с бородой
    Бросит обещанный камень,
    Вы скажете: "Это то,
    Что мы ждали веками".
    Часы человечества, тикая,
    Стрелкой моей мысли двигайте!
    Пусть эти вырастут самоубийством правительств и книгой - те.
    Будет земля бесповеликая!
    Предземшарвеликая!
    Будь ей песнь повеликою:
    Я расскажу, что вселенная - с копотью спичка
    На лице счета.
    И моя мысль - точно отмычка
    Для двери, за ней застрелившийся кто-то...


    * * *

    Еще раз, еще раз,
    Я для вас
    Звезда.
    Горе моряку, взявшему
    Неверный угол своей ладьи
    И звезды:
    Он разобьется о камни,
    О подводные мели.
    Горе и вам, взявшим
    Неверный угол сердца ко мне:
    Вы разобьетесь о камни,
    И камни будут надсмехаться
    Над вами,
    Как вы надсмехались
    Надо мной.


    Май 1922

    * * *

    Жарбог! Жарбог!
    Я в тебя грезитвой мечу,
    Дола славный стаедей,
    О, взметни ты мне навстречу
    Стаю вольных жарирей.
    Жарбог! Жарбог!
    Волю видеть огнезарную
    Стаю легких жарирей,
    Дабы радугой стожарною
    Вспыхнул морок наших дней.


    <1908>

    Заклятие смехом

    О, рассмейтесь, смехачи!
    О, засмейтесь, смехачи!
    Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,
    О, засмейтесь усмеяльно!
    О, рассмешищ надсмеяльных - смех усмейных смехачей!
    О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей!
    Смейево, смейево!
    Усмей, осмей, смешики, смешики!
    Смеюнчики, смеюнчики.
    О, рассмейтесь, смехачи!
    О, засмейтесь, смехачи!


    <1908-1909>

    * * *

    И я свирел в свою свирель,
    И мир хотел в свою хотель.
    Мне послушные свивались звезды в плавный кружеток.
    Я свирел в свою свирель, выполняя мира рок.


    Начало 1908

    Игра в аду

    Свою любовницу лаская
    В объятьях лживых и крутых,
    В тревоге страсти изнывая,
    Что выжигает краски их,
    
    Не отвлекаясь и враждуя,
    Меняя ходы каждый миг,
    И всеми чарами колдуя,
    И подавляя стоном крик, -
    
    Разятся черные средь плена
    И злата круглых зал,
    И здесь вокруг трещат полена
    Чей души пламень сжал.
    
    Покой и мрачен и громоздок,
    Везде поддельные столбы,
    Здесь потны лица спертый воздух,
    И с властелинами рабы.
    
    Здесь жадность, обнажив копыта
    Застыла как скала,
    Другие с брюхом следопыта
    Приникли у стола.
    
    Сражаться вечно в гневе в яри,
    Жизнь вздернуть за власа,
    Иль вырвать стон лукавой хари
    Под визг верховный колеса!
    
    Ты не один - с тобою случай!
    Призвавший жить - возьми отказ!
    Иль черным ждать благополучья?
    Сгорать для кротких глаз?
    
    Они иной удел избрали:
    Удел восстаний и громов,
    Удел расколотой скрижали
    Полета в область странных снов!
    . . . . . . . . . . . . . . .
    Один широк был как котел,
    По нем текло ручьями сало,
    Другой же хил и вера сёл
    В чертей не раз его спасала.
    
    В очках сидели здесь косые
    Хвостом под мышкой щекоча,
    Хромые, лысые, рябые,
    Кто без бровей, кто без плеча.
    
    Здесь стук и грохот кулака
    По доскам шаткого стола,
    И быстрый говор: - Какова?
    Его семерка туз взяла!
    
    Перебивают как умело,
    Как загоняют далеко!
    Играет здесь лишь смелый,
    Глядеть и жутко и легко!
    
    Вот бес совсем зарвался, -
    Отчаянье пусть снимет гнет! -
    Удар... смотри - он отыгрался,
    Противник охает клянет.
    
    О как соседа мерзка харя!
    Чему он рад чему?
    Или он думает, ударя,
    Что мир покорствует ему?
    
    - Моя! - черней воскликнул сажи;
    Четой углей блестят зрачки, -
    В чертог восторга и продажи
    Ведут счастливые очки!..
    
    Сластолюбивый грешниц сейм
    Виясь, как ночью мотыльки,
    Чертит ряд жарких клейм
    По скату бесовской руки...
    
    И проигравшийся тут жадно
    Сосет разбитый палец свой,
    Творец систем, где все так ладно,
    Он клянчит золотой!..
    
    А вот усмешки, визги, давка,
    Что? что? Зачем сей крик?
    Жена стоит, как банка ставка,
    Ее обнял хвостач старик.
    
    Она красавица исподней
    Взошла, дыхание сдержала,
    И дышит грудь ее свободней
    Вблизи веселого кружала.
    
    И брошен вверх веселый туз,
    И пала с шелестом пятерка,
    И крутит свой мышиный ус
    Игрок суровый смотрит зорко...
    . . . . . . . . . . . . . . .
    И в нефти корчившийся шулер
    Спросил у черта: - Плохо брат?
    Затрепетал... - Меня бы не надули!
    Толкнул соседа шепчет: - Виноват!..
    
    С алчбой во взоре просьбой денег
    Сквозь гомон, гам и свист,
    Свой опустя стыдливо веник
    Стояла ведьма... липнул лист
    
    А между тем варились в меди
    Дрожали, выли и ныряли
    Ее несчастные соседи...
    (Здесь судьи строго люд карали!)
    
    И влагой той, в которой мыла
    Она морщинистую плоть,
    Они, бежа от меди пыла,
    Искали муку побороть.
    
    И черти ставят единицы
    Уставшим мучиться рабам,
    И птиц веселые станицы
    Глаза клюют, припав к губам...
    
    Здесь председатель вдохновенно
    Прием обмана изъяснял,
    Все знали ложь, но потаенно
    Урвать победу всяк мечтал!
    
    Тут раненый не протестуя
    Приемлет жадности удар,
    О боли каждый уж тоскует,
    И случай ищется как дар.
    
    Здесь клятвы знают лишь на злате,
    Прибитый долго здесь пищал,
    Одежды странны: на заплате
    Надежды луч протрепетал...
    
    И вот на миг вошло смятенье, -
    Уж проигравшийся дрожал, -
    Тут договор без снисхожденья:
    Он душу в злато обращал!
    
    Любимец ведьм венец красы
    Под нож тоскливый подведен,
    Ничком упал он на весы
    А чуб белей чем лен.
    
    И вот разрезан он и стружки,
    Как змейки, в воздухе дрожат,
    Такие резвые игрушки
    Глаза сожженные свежат!
    
    Любовниц хор, отравы семя,
    Над мертвым долго хохотал,
    И - вкуса злость - златое темя
    Их коготь звонко скрежетал!..
    
    Обогащенный новым даром
    Счастливец стал добрее
    И, опьяненный сладостным угаром,
    Играет он смелее!
    
    Но замечают черти: счастье
    Все валит к одному;
    Такой не видели напасти -
    И все придвинулись к нему.
    
    А тот с улыбкой скромной девы
    И светлыми глазами,
    Был страшен в тихом гневе,
    Все ворожа руками.
    
    Он, чудилося, скоро
    Всех обыграет и спасет
    Для мук рожденных и позора, -
    Чертей бессилит хладный пот.
    
    Но в самый страшный миг
    Он услыхал органа вой,
    И испустил отрадный крик,
    О стол ударился спиной.
    
    И все увидели: он ряжен
    И рана в нем давно зияла
    И труп сожжен обезображен
    И крест одежда обнажала.
    
    Но миг - и нет креста,
    И все кто видел - задрожал,
    Почуяв в сердце резь хлыста,
    И там заметивши кинжал...
    
    Спасеный чует мести ярость
    И сил прилив богатый,
    Горит и где усталость?
    И строен стал на час горбатый!..
    
    Разгул растет и ведьмы сжали
    В когтях ребенка-горбуна,
    Добычу тощую пожрали
    Верхом на угольях бревна...
    
    - Пойми! Пойми! Тебе я дадена!
    Твои уста, запястья, крути, -
    И полуобраз полутадина
    Локтями тянется к подруге...
    
    И ягуары в беге злобном
    Кружатся вечно близ стола,
    И глазом зелени подобным,
    Бросалась верная стрела...
    
    Еще! еще! и горы злата
    Уж давят видом игрока,
    Монет наполнена палата,
    Дрожит усталая рука.
    
    И стены сжалися, тускнея,
    И смотрит зорко глубина,
    Вот притаились веки змея,
    И веет смерти тишина...
    
    И скука, тяжко нависая,
    Глаза разрежет до конца,
    Все мечут банк и, загибая,
    Забыли путь ловца.
    
    И лишь томит одно виденье
    Первоначальных райских дней,
    Но строги каменные звенья,
    И миг - мечтания о ней!..
    
    И те мечты не обезгрешат:
    Они тоскливей, чем игра...
    Больного ль призраки утешат?
    Жильцу могилы ждать добра?..
    
    Промчатся годы - карты те же
    И та же злата желтизна,
    Сверкает день - все реже, реже,
    Печаль игры, как смерть сильна!
    
    От бесконечности мельканья
    Туманит, горло всем свело,
    Из уст клубится смрадно пламя
    И зданье трещину дало.
    
    К безумью близок каждый час,
    В глаза направлено бревно,
    Вот треск... и грома глас...
    Игра обвал - им все равно!..
    . . . . . . . . . . . . . .
    Все скука угнетает...
    И грешникам смешно...
    Огонь без пищи угасает
    И занавешено окно...
    
    И там, в стекло снаружи,
    Все бьется старое лицо,
    Крылом серебряные мужи
    Овеют двери и кольцо.
    
    Они дотронутся промчатся,
    Стеная жалобно о тех,
    Кого родили... дети счастья
    Все замолить стремятся грех...


    1912

    * * *

    Из мешка
    На пол рассыпались вещи.
    И я думаю,
    Что мир -
    Только усмешка,
    Что теплится
    На устах повешенного.


    1908

    Из песен гайдамаков

    "С нависня пан летит, бывало, горинож,
    В заморских чеботах мелькают ноги,
    А пани, над собой увидев нож,
    На землю падает, целует ноги.
    Из хлябей вынырнет усатый пан моржом,
    Чтоб простонать: "Sancta Maria!"
    Мы ж, хлопцы, весело заржем
    И топим камнями в глубинах Чартория.
    Панов сплавляем по рекам,
    А дочери ходили по рукам.
    Была веселая пора,
    И с ставкою большою шла игра.
    Пани нам служит как прачка-наймитка,
    А пан плывет, и ему на лицо садится кигитка".
    Нет, старче, то негоже:
    Парча отстоит от рогожи.


    Иранская песня

    Как по речке по Ирану,
    По его зеленым струям,
    По его глубоким сваям,
    Сладкой около воды
    Ходят двое чудаков
    Да стреляют судаков.
    Они целят рыбе в лоб,
    Стой, голубушка, стоп!
    Они ходят, приговаривают.
    Верю, память не соврет.
    Уху варят и поваривают.
    «Эх, не жизнь, а жестянка!»
    Ходит в небе самолет,
    Братвой облаку удалой,
    Где же скатерть-самобранка,
    Самолетова жена?
    Иль случайно запоздала,
    Иль в острог погружена?
    Верю сказкам наперед:
    Прежде сказки — станут былью,
    Но когда дойдет черед,
    Мое мясо станет пылью.
    И когда знамена оптом
    Пронесет толпа, ликуя,
    Я проснуся, в землю втоптан,
    Пыльным черепом тоскуя.
    Или все свои права
    Брошу будущему в печку?
    Эй, черней, лугов трава!
    Каменей навеки, речка!


    <1921>

    Кавэ-кузнец

    Был сумрак сер и заспан.
    Меха дышали наспех,
    Над грудой серой пепла
    Храпели горлом хрипло.
    Как бабки повивальные
    Над плачущим младенцем,
    Стояли кузнецы у тела полуголого,
    Краснея полотенцем.
    В гнездо их наковальни,
    Багровое жилище,
    Клещи носили пищу -
    Расплавленное олово.
    Свирепые, багряные
    Клещи, зрачками оловянные,
    Сквозь сумрак проблистав,
    Как воль других устав.
    Они, как полумесяц, блестят на небеси,
    Змеей из серы вынырнув удушливого чада,
    Купают в красном пламени заплаканное
                                    чадо
    И сквозь чертеж неясной морды
    Блеснут багровыми порой очами черта.
    Гнездо ночных движений,
    Железной кровью мытое,
    Из черных теней свитое,
    Склонившись к углям падшим,
    Как колокольчик, бьется железных пений
                                    плачем.
    И те клещи свирепые
    Труда заре поют,
    И где, верны косым очам,
    Проворных теней плети
    Ложились по плечам,
    Как тень багровой сети,
    Где красный стан с рожденья бедных
    Скрывал малиновый передник
    Узором пестрого Востока,
    А перезвоны молотков - у детских уст
                                 свисток -
    Жестокие клещи,
    Багровые, как очи,
    Ночной закал свободы и обжиг -
    Так обнародовали:
    "Мы, Труд Первый и прочее и прочее..."


    <1921>

    * * *

    Как два согнутые кинжала,
    Вонзились в небо тополя,
    И, как усопшая, лежала
    Кругом широкая земля.
    Брошен в сумрак и тоску,
    Белый дворец стоит одинок.
    И вот к золотому спуска песку,
    Шумя, пристает одинокий челнок.
    И дева пройдет при встрече,
    Объемлема власами своими,
    И руки положит на плечи,
    И, смеясь, произносится имя.
    И она его для нежного досуга
    Уводит, в багряный одетого руб,
    А утром скатывает в море подруга
    Его счастливый заколотый труп.


    <1911>

    * * *

    Когда казак с высокой вышки
    Увидит дальнего врага,
    Чей иск - казацкие кубышки,
    А сабля - острая дуга,-
    Он сбегает, развивая кудрями, с высокой вышки,
    На коня он лихого садится
    И летит без передышки
    В говором поющие станицы.
    Так я, задолго до того мига,
    Когда признание станет всеобщим,
    Говорю: "Над нами иноземцев иго,
    Возропщем, русские, возропщем!
    Поймите, что угнетенные и мы - те ж!
    Учитесь доле внуков на рабах
    И, гордости подняв мятеж,
    Наденьте брони поверх рубах!"


    <1908>

    * * *

    Когда над полем зеленеет
    Стеклянный вечер, след зари,
    И небо, бледное вдали,
    Вблизи задумчиво синеет,
    Когда широкая зола
    Угасшего кострища
    Над входом в звездное кладбище
    Огня ворота возвела,
    Тогда на белую свечу,
    Мчась по текучему лучу,
    Летит без воли мотылек.
    Он грудью пламени коснется,
    В волне огнистой окунется,
    Гляди, гляди, и мертвый лег.


    1912

    * * *

    Когда умирают кони — дышат,
    Когда умирают травы — сохнут,
    Когда умирают солнца — они гаснут,
    Когда умирают люди — поют песни.


    <1912>

    * * *

    Кому сказатеньки,
    Как важно жила барынька?
    Нет, не важная барыня,
    А, так сказать, лягушечка:
    Толста, низка и в сарафане,
    И дружбу вела большевитую
    С сосновыми князьями.
    И зеркальные топила
    Обозначили следы,
    Где она весной ступила,
    Дева ветреной воды.


    <1908-1909>

    Кормление голубя

    Вы пили теплое дыхание голубки,
    И, вся смеясь, вы наглецом его назвали
    А он, вложив горбатый клюв в накрашенные губки
    И трепеща крылом, считал вас голубем?
                                     Едва ли!
    И стая иволог летела,
    Как треугольник зорь, на тело
    Скрывая сумраком бровей
    Зеркала утренних морей
    Те низко падали, как пение царей.
    За их сияющей соломой,
    Как воздухом погоды золотой,
    Порою вздрагивал знакомый
    Холма на землю лёт крутой.
    И голубя малиновые лапки
    В прическе пышной утопали.
    Он прилетел, осенне-зябкий.
    Он у товарищей в опале.


    1919-1920

    Крымское

    Записи сердца. Вольный размер
    
    Турки
    Вырея блестящего и щеголя всегда - окурки
    Валяются на берегу.
    Берегу
    Своих рыбок
    В ладонях
    Сослоненных.
    Своих улыбок
    Не могут сдержать белокурые
    Турки.
    Иногда балагурят.
    Я тоже роняю окурок...
    Море в этом заливе совсем засыпает.
    Засыпают
    Рыбаки в море невод.
    Небо
    Слева... в женщине
    Вы найдете тень синей?
    Рыбаки не умеют:
    Наклонясь, сети сеют.
    Рабочий спрашивает: "А чи я бачил?"
    Перекати-полем катится собачка.
    И, наклонясь взять камешек,
    Чувствую, что нужно протянуть руку прямо еще.
    Под руководством маменьки
    Барышня учится в воду камень кинуть.
    На бегучие сини
    Ветер сладостно сеет
    Запахом маслины,
    Цветок Одиссея.
    И, пока расцветает, смеясь, семья прибауток,
    Из ручонки
    Мальчонки
    Сыпется, виясь, дождь в уплывающих уток.
    Море щедрою мерой
    Веет полуденным золотом.
    Ах! Об эту пору все мы верим,
    Все мы молоды.
    И начинает казаться, что нет ничего
                     невообразимого,
    Что в этот час
    Море гуляет среди нас,
    Надев голубые невыразимые.
    День, как срубленное дерево, точит свой сок.
    Жарок песок.
    Дорога пролегла песками.
    Во взорах - пес, камень.
    Возгласы: "Мамаша, мамаша!"
    Кто-то ручкой машет.
    Жар меня морит.
    Морит и море.
    Блистает "сотки" донце...
    Птица
    Крутится,
    Летя. Круги...
    Ах, други!
    Я устал по песку таскаться!
    А дитя,
    Увидев солнце,
    Закричало: "Цаца!"
    И этот вечный по песку хруст ног!
    Мне грустно.
    О, этот туч в сеть мигов лов!
    И крик невидимых орлов!
    Отсюда далеко все видно в воде.
    Где глазами бесплотных тучи прошли,
    Я черчу "В" и "Д".
    Чьи? Не мои.
    Мои: "В" и "И".
    По устенью
    Ящерица
    Тащится
    Тенью,
    Вся нежная от линьки.
    Отсюда море кажется
    Выполощенным мозолистыми руками в синьке.
    День! Ты вновь стал передо мной, как
                           карапузик-мальчик,
    Засунув кулачки в карманы.
    Но вихрь уносит песень дальше
    И ясны горные туманы.
    Все молчит. Ни о чем не говорят.
    Белокурости турок канули в закат.
    О, этот ясный закат!
    Своими красными красками кат!
    И его печальные жертвы -
    Я и краски утра мертвыя.
    В эти пашни,
    Где времена роняли свой сев,
    Смотрятся башни,
    Назад не присев!
    Где было место богов и земных дев виру,
    Там в лавочке - продают сыру.
    Где шествовал бог - не сделанный, а настоящий,
    Там сложены пустые ящики.
    И обращаясь к тучам,
    И снимая шляпу,
    И отставив ногу
    Немного,
    Лепечу - я с ними не знаком -
    Коснеющим, детским, несмелым языком:
    "Если мое скромное допущение справедливо,
    Что золото, которое вы тянули,
    Когда, смеясь, рассказывали о любви,
    Есть обычное украшение вашей семьи,
    То не верю, чтоб вы мне не сообщили,
    Любите ли вы "тянули",
    Птичку "сплю",
    А также в предмете "русский язык"
    Прошли ли
    Спряжение глагола "люблю"? И сливы?"
    Ветер, песни сея,
    Улетел в свои края.
    Лишь бессмертновею
    Я.
    Только.
    "И, кроме того, ставит ли вам учитель двойки?"
    Старое воспоминание жалит.
    Тени бежали.
    И старая власть жива,
    И грустны кружева.
    И прежняя грусть
    Вливает свой сон в слово "Русь"...
    "И любите ли вы высунуть язык?" *
    
    Примечания: Вырей -
    южные страны. Устенье - камни
    около стены. "Тянули" - лакомство,
    распространенное в средней России.
    "Сплю" - небольшая совка,
    водящаяся в Крыму. Турки нередко бывают
    белокурыми. "Цаца" - слово из
    детского языка, зн[ачит] "игрушка,
    забава".- Комментарий В. Хлебникова.


    Конец 1908

    Кузнечик

    Крылышкуя золотописьмом
    Тончайших жил,
    Кузнечик в кузов пуза уложил
    Прибрежных много трав и вер.
    "Пинь, пинь, пинь!" - тарарахнул зинзивер.
    О, лебедиво!
    О, озари!


    <1908-1909>

    Мария Вечора

    Выступы замок простер
    В синюю неба пустыню.
    Холодный востока костер
    Утра встречает богиню.
    И тогда-то
    Звон раздался от подков.
    Бел, как хата,
    Месяц ясных облаков
    Лаву видит седоков.
    И один из них широко
    Ношей белою сверкнул,
    И в его ночное око
    Сам таинственный разгул
    Выше мела белых скул
    Заглянул.
    «Не святые, не святоши,
    В поздний час несемся мы,
    Так зачем чураться ноши
    В час царицы ночи — тьмы!»
    Уж по твердой мостовой
    Идут взмыленные кони.
    И опять взмахнул живой
    Ношей мчащийся погони.
    И кони устало зевают, замучены,
    Шатаются конские стати.
    Усы золотые закручены
    Вождя веселящейся знати.
    И, вящей породе поспешная дань,
    Ворота раскрылися настежь.
    «Раскройся, раскройся, широкая ткань,
    Находку прекрасную застишь.
    В руках моих дремлет прекрасная лань!»
    И, преодолевая странный страх,
    По пространной взбегает он лестнице
    И прячет лицо в волосах
    Молчащей кудесницы.
    «В холодном сумраке покоя,
    Где окружили стол скамьи,
    Веселье встречу я какое
    В разгуле витязей семьи?»
    И те отвечали с весельем:
    «Правду промолвил и дело.
    Дружен урод с подземельем,
    И любит высоты небесное тело».—
    «Короткие четверть часа
    Буду вверху и наедине.
    Узнаю, льнут ли ее волоса
    К моей молодой седине».
    И те засмеялися дружно.
    Качаются старою стрелкой часы.
    Но страх вдруг приходит. Но все же наружно
    Те всадники крутят лихие усы...
    Но что это? Жалобный стон и трепещущий говор,
    И тела упавшего шум позже стука.
    Весь дрожа, пробегает в молчании повар
    И прочь убегает, не выронив звука.
    И мчатся толпою, недоброе чуя,
    До двери высокой, дубовой и темной,
    И плачет дружинник, ключ в скважину суя,
    Суровый, сердитый, огромный.
    На битву идут они к женственным чарам,
    И дверь отворилась под тяжким ударом
    Со скрипом, как будто, куда-то летя,
    Грустящее молит и плачет дитя.
    Но зачем в их руках заблистали клинки?
    Шашек лезвия блещут из каждой руки.
    Как будто заснувший, лежит общий друг,
    И на пол стекают из крови озера.
    А в углу близ стены — вся упрек и испуг —
    Мария Вечора. 


    <1909 — 1912>

    * * *

    Мизинич, миг,
    Скользнув средь двух часов,
    Мне создал поцелуйный лик,
    И крик страстей, и звон оков.
    Его, лаская, отпустил,
    О нем я память сохранил,
    О мальчике кудрявом.
    И в час работ,
    И в час забавы
    О нем я нежно вспоминаю
    И, ласкою отменной провожая,
    Зову, прошу:
    "Будь гостем дорогим!"


    1908

    * * *

    Мне мало надо!
    Краюшку хлеба
    И капля молока.
    Да это небо,
    Да эти облака!


    <1912, 1922>

    * * *

    Мне спойте про девушек чистых,
    Сих спорщиц с черемухой-деревом,
    Про юношей стройно-плечистых:
    Есть среди вас они - знаю и верю вам.


    <1908>

    * * *

    Мои глаза бредут, как осень,
    По лиц чужим полям.
    Но я хочу сказать вам — мира осям:
    «Не позволям!»
    Хотел бы шляхтичем на сейме,
    Руку положив на рукоятку сабли,
    Тому, отсвет желаний чей мы,
    Крикнуть, чтоб узы воль ослабли.
    Так ясновельможный пан Сапега,
    В гневе изумленном возрастая,
    Видит, как на плечо белее снега
    Меха надеты горностая.
    И падает, шатаясь, пан
    На обагренный свой жупан...


    <1912>

    Навруз труда

    Снова мы первые дни человечества!
    Адам за Адамом
    Проходят толпой
    На праздник Байрама
    Словесной игрой.
    В лесах золотых
    Заратустры,
    Где зелень лесов златоуста!
    Это был первый день месяца Ая.
    Уснувшую речь не забыли мы
    В стране, где название месяца — Ай.
    И полночью Ай тихо светит с небес,
    Два слова, два Ая,
    Два голубя бились
    В окошко общей таинственной были...
    Алое падает, алое
    На древках с высоты.
    Мощный труд проходит, балуя
    Шагом взмах своей пяты.
    Трубачи идут в поход,
    Трубят трубам в рыжий рот.
    Городские очи радуя
    Золотым письмом полотен,
    То подымаясь, то падая,
    Труд проходит, беззаботен.
    Трубач, обвитый змеем
    Изогнутого рога!
    Веселым чародеям
    Широкая дорога!
    Несут виденье алое
    Вдоль улицы знаменщики,
    Воспряньте, все усталые!
    Долой, труда погонщики!
    Это день мирового Байрама.
    Поодаль, как будто у русской свободы на паперти,
    Ревнивой темницею заперты,
    Строгие грустные девы ислама.
    Черной чадрою закутаны,
    Освободителя ждут они.
    Кардаш, ружье на изготовку
    Руками взяв, несется вскачь,
    За ним летят на джигитовку
    Его товарищи удач.
    Их смуглые лица окутаны в шали,
    А груди в высокой броне из зарядов,
    Упрямые кони устало дышали
    Разбойничьей прелестью горных отрядов.
    Он скачет по роще, по камням и грязям,
    Сквозь ветер, сквозь чащу, упорный скакун,
    И ловкий наездник то падает наземь,
    То вновь вверх седла изваянья чугун.
    Так смуглые воины горных кочевий
    По-братски несутся, держась за нагайку,
    Под низкими сводами темных деревьев,
    Под рокот ружейный и гром балалайки.


    <1921>

    * * *

    Наш кочень очень озабочен:
    Нож отточен точен очень!


    <1912>

    Не шалить

    Эй, молодчики-купчики,
    Ветерок в голове!
    В пугачевском тулупчике
    Я иду по Москве!
    Не затем высока
    Воля правды у нас,
    В соболях - рысаках
    Чтоб катались, глумясь.
    Не затем у врага
    Кровь лилась по дешевке,
    Чтоб несли жемчуга
    Руки каждой торговки.
    Не зубами - скрипеть
    Ночью долгою -
    Буду плыть, буду петь
    Доном-Волгою!
    Я пошлю вперед
    Вечеровые уструги.
    Кто со мною - в полет?
    А со мной - мои други!


    Февраль 1922

    * * *

    Немь лукает луком немным
    В закричальности зари.
    Ночь роняет душам темным
    Кличи старые "Гори!".
    Закричальность задрожала,
    В щит молчание взяла
    И, столика и стожала,
    Боем в темное пошла.
    Лук упал из рук упавном,
    Прорицает тишина,
    И в смятении державном
    Улетает прочь она.


    Начало 1908

    * * *

    Ни хрупкие тени Японии,
    Ни вы, сладкозвучные Индии дщери,
    Не могут звучать похороннее,
    Чем речи последней вечери.
    Пред смертью жизнь мелькает снова,
    Но очень скоро и иначе.
    И это правило - основа
    Для пляски смерти и удачи.


    Ночь в Персии

    Морской берег.
    Небо. Звезды. Я спокоен. Я лежу.
    А подушка не камень, не перья —
    Дырявый сапог моряка.
    В них Самородов в красные дни
    На море поднял восстанье
    И белых суда увел в Красноводск,
    В красные воды.
    Темнеет. Темно.
    «Товарищ, иди, помогай!» —
    Иранец зовет, черный, чугунный,
    Подымая хворост с земли.
    Я ремень затянул
    И помог взвалить.
    «Саул!» («Спасибо» по-русски.)
    Исчез в темноте.
    Я же шептал в темноте
    Имя Мехди.
    Мехди?
    Жук, летевший прямо с черного
    Шумного моря,
    Держа путь на меня,
    Сделал два круга над головой,
    И, крылья сложив, опустился на волосы.
    Тихо молчал и после
    Вдруг заскрипел,
    Внятно сказал знакомое слово
    На языке, понятном обоим.
    Он твердо и ласково сказал свое слово.
    Довольно! Мы поняли друг друга!
    Темный договор ночи
    Подписан скрипом жука.
    Крылья подняв, как паруса.
    Жук улетел.
    Море стерло и скрип и поцелуй на песке.
    Это было!
    Это верно до точки!


    <1921>

    * * *

    О Азия! тобой себя я мучу.
    Как девы брови, я постигаю тучу.
    Как шею нежного здоровья.
    Твои ночные вечеровья.
    Где тот, кто день иной предрек?
    О, если б волосами синих рек
    Мне Азия покрыла бы колени
    И дева прошептала таинственные пени,
    И тихая, счастливая, рыдала,
    Концом косы глаза суша.
    Она любила! Она страдала!
    Вселенной смутная душа.
    И вновь прошли бы снова чувства,
    И зазвенел бы в сердце бой:
    И Мохавиры, и Заратустры,
    И Саваджи, объятого борьбой.
    Умерших их я был бы современник,
    Творил ответы и вопросы.
    А ты бы грудой светлых денег
    Мне на ноги рассыпала бы косы.
    «Учитель,— мне шепча,—
    Не правда ли, сегодня
    Мы будем сообща
    Искать путей свободней?»


    <1921>

    * * *

    О, достоевскиймо бегущей тучи!
    О, пушкиноты млеющего полдня!
    Ночь смотрится, как Тютчев,
    Безмерное замирным полня.


    <1908-1909>

    * * *

    Облакини плыли и рыдали
    Над высокими далями далей.
    Облакини сени кидали
    Над печальными далями далей.
    Облакини сени роняли
    Над печальными далями далей...
    Облакини плыли и рыдали
    Над высокими далями далей.


    Март 1908

    * * *

    Огнивом-сечивом высек я мир,
    И зыбку-улыбку к устам я поднес,
    И куревом-маревом дол озарил,
    И сладкую дымность о бывшем вознес.


    1908

    Одинокий лицедей

    И пока над Царским Селом
    Лилось пенье и слезы Ахматовой,
    Я, моток волшебницы разматывая,
    Как сонный труп, влачился по пустыне,
    Где умирала невозможность,
    Усталый лицедей,
    Шагая напролом.
    А между тем курчавое чело
    Подземного быка в пещерах темных
    Кроваво чавкало и кушало людей
    В дыму угроз нескромных.
    И волей месяца окутан,
    Как в сонный плащ, вечерний странник
    Во сне над пропастями прыгал
    И шел с утеса на утес.
    Слепой, я шел, пока
    Меня свободы ветер двигал
    И бил косым дождем.
    И бычью голову я снял с могучих мяс и кости
    И у стены поставил.
    Как воин истины я ею потрясал над миром:
    Смотрите, вот она!
    Вот то курчавое чело, которому пылали раньше толпы!
    И с ужасом
    Я понял, что я никем не видим,
    Что нужно сеять очи,
    Что должен сеятель очей идти!


    Конец 1921 - начало 1922

    * * *

    Она пошла, она запела
    Скорбно, воинственно звонко.
    И над головою пролетела
    С пером в цвету сизоворонка.
    «Я плясунья, я легка,
    Я с крылами мотылька.
    И на вопрос, путем каковым
    Хочу я жизнь свою прожить,
    Я отвечу: мотыльковым
    Веду кумирам я служить.
    Я толпы веселой вождь,
    Я усмешек ясных дождь.
    Эти белые уступы,
    Белой чести белый кремель,
    Он захочет, станут глупы
    Вожаки грознейших земель.
    Любимы мною мотыльки,
    Поля, лужайки и цветки.
    Я улыбкою грозна,
    Любит пляску белизна.
    Летом я в саду стрекоз,
    А зимой — сестра славянки,
    Закрывая мехом санки,
    Мчусь на ветер и мороз.
    Эй! Кричу чете проезжей,
    Скрыта полостью медвежей».


    1912

    Опыт жеманного

    Я нахожу, что очаровательная погода,
    И я прошу милую ручку
    Изящно переставить ударение,
    Чтобы было так: смерть с кузовком идет
           по года.
    Вон там на дорожке белый встал и стоит
    виденнега!
    Вечер ли? Дерево ль? Прихоть моя?
    Ах, позвольте мне это слово в виде неги!
    К нему я подхожу с шагом изящным
          и отменным.
    И, кланяясь, зову: если вы не отрицаете
        значения любви чар,
    То я зову вас на вечер.
    Там будут барышни и панны,
    А стаканы в руках будут пенны.
    Ловя руками тучку,
    Ветер получает удар ея, и не я,
    А согласно махнувшие в глазах светляки
    Мне говорят, что сношенья с загробным миром
    легки.


    <1909>

    * * *

    Очи Оки
    Блещут вдали.


    <1912>

    Перевертень

    (Кукси, кум, мук и скук)
    
           Кони, топот, инок.
         Но не речь, а черен он.
        Идем, молод, долом меди.
        Чин зван мечем навзничь.
          Голод, чем меч долог?
    Пал, а норов худ и дух ворона лап.
         А что? Я лов? Воля отча!
             Яд, яд, дядя!
               Иди, иди!
       Мороз в узел, лезу взором.
         Солов зов, воз волос.
      Колесо. Жалко поклаж. Оселок.
    Сани, плот и воз, зов и толп и нас.
         Горд дох, ход дрог.
           И лежу. Ужели?
          Зол, гол лог лоз.
    И к вам и трем с Смерти-Мавки.


    <1912>

    Погонщик скота, сожранный им

    В ласкающем воздухе леготе,
    О, волосы, по плечу бегайте.
    Погонщик скота Твердислав
    Губами стоит моложав.
    Дороги железной пред ним полотно,
    Где дальнего поезда катит пятно.
    Или выстукивай лучше колеса,
    Чтоб поезд быстрее и яростней несся,
    Или к урочному часу спеши
    И поезду прапором красным маши.
    Там за страною зеленой посева
    Слышишь у иволги разум напева.
    Юноша, юноша, идем и ты
    Мне повинуйся и в рощу беги,
    Собирай для продажи цветы,
    Чугунные уже зашатались круги.
    Нет, подъехал тяжко поезд -
    Из железа темный зверь -
    И совсем не беспокоясь
    Потянул погонщик дверь.
    Сорок боровов взвизгнуло,
    Взором бело-красных глаз
    И священного разгула
    Тень в их лицах пронеслась.
    Сорок боровов взвизгнуло,
    Возглашая: смерть надежде!
    Точно ветер дуя в дуло,
    Точно ветер тихий прежде.
    Колеса несутся, колеса стучат!
    Скорее, скорее, скорей!
    Сорок боровов молчат,
    Древним разумом зверей урчат!
    И к задумчивому вою
    Примешался голос страсти:
    Тело пастыря живое
    Будет порвано на части.


    1906-1908

    * * *

    Полно, сивка, видно, тра
    Бросить соху. Хлещет ливень и сечет.
    Видно, ждет нас до утра
    Сон, коняшня и почет.


    <1909-1912>

    Предложения

    Законы быта да сменятся
    Уравнениями рока.
    Персидский ковер имен государств
    Да сменится лучом человечества.
    Мир понимается как луч.
    Вы - построение пространств,
    Мы - построение времени.
    Во имя проведения в жизнь
    Высоких начал противоденег
    Владельцам торговых и промышленных предприятий
    Дать погоны прапорщика
    Трудовых войск
    С сохранением за ними оклада
    Прапорщиков рабочих войск.
    Живая сила предприятий поступает
    В распоряжение мирных рабочих войск.


    21 апреля 1917

    Птичка в клетке

    О чем поешь ты, птичка в клетке?
    О том ли, как попалась в сетку?
    Как гнездышко ты вила?
    Как тебя с подружкой клетка разлучила?
    Или о счастии твоем
    В милом гнездышке своем?
    Или как мушек ты ловила
    И их деткам носила?
    О свободе ли, лесах,
    О высоких ли холмах,
    О лугах ли зеленых,
    О полях ли просторных?
    Скучно бедняжке на жердочке сидеть
    И из оконца на солце глядеть.
    В солнечные дни ты купаешься,
    Песней чудной заливаешься,
    Старое вспоминаешь,
    Свое горе забываешь,
    Семечки клюешь,
    Жадно водичку пьешь.


    6 апреля 1897

    * * *

    Россия забыла напитки,
    В них вечности было вино,
    И в первом разобранном свитке
    Восчла роковое письмо.
    
    Ты свитку внимала немливо,
    Как взрослым внимает дитя,
    И подлая тайная сила
    Тебе наблюдала хотя.


    Начало 1908

    * * *

    С журчанием, свистом
    Птицы взлетать перестали.
    Трепещущим листом
    Они не летали.
    Тянулись таинственно перья
    За тучи широким крылом.
    Беглец науки лицемерья,
    Я туче скакал напролом.


    1908-1913

    Саян

               1
    
    Саян здесь катит вал за валом,
    И берега из мела.
    Здесь думы о бывалом,
    И время онемело.
    Вверху широким полотнищем
    Шумят тревожно паруса,
    Челнок смутил широким днищем
    Реки вторые небеса.
    Что видел ты? войска?
    Собор немых жрецов?
    Иль повела тебя тоска
    Туда, в страну отцов?
    Зачем ты стал угрюм и скучен,
    Тебя течением несло,
    И вынул из уключин
    Широкое весло?
    И, прислонясь к весла концу,
    Стоял ты очарован,
    К ночному камню одинцу
    Был смутный взор прикован.
    Пришел охотник и раздел
    Себя от ветхого покрова,
    И руки на небо воздел
    Молитвой зверолова.
    Поклон глубокий три раза,
    Обряд кочевника таков.
    «Пойми, то предков образа,
    Соседи белых облаков».
    На вышине, где бор шумел
    И где звенели сосен струны,
    Художник вырезать умел
    Отцов загадочные руны.
    Твои глаза, старинный боже,
    Глядят в расщелинах стены.
    Пасут оленя и треножат
    Пустыни древние сыны.
    И за суровым клинопадом
    Бегут олени диким стадом.
    Застыли сказочными птицами
    Отцов письмена в поднебесье,
    Внизу седое краснолесье
    Поет вечерними синицами.
    В своем величий убогом
    На темя гор восходит лось
    Увидеть договора с богом
    Покрытый знаками утес.
    Он гладит камень своих рог
    О черный каменный порог.
    Он ветку рвет, жует листы
    И смотрит тупо и устало
    На грубо-древние черты
    Того, что миновала.
    
               2
    
    Но выше пояса письмен,
    Каким-то отроком спасен,
    Убогий образ на березе
    Красою ветхою сиял.
    Он наклонился детским ликом
    К широкой бездне перед ним,
    Гвоздем над пропастью клоним,
    Грозою дикою щадим,
    Доской закрыв березы тыл,
    Он, очарованный, застыл.
    Лишь черный ворон с мрачным криком
    Летел по небу, нелюдим.
    Береза что ему сказала
    Своею чистою корой,
    И пропасть что ему молчала
    Пред очарованной горой?
    Глаза нездешние расширил —
    В них голубого света сад,—
    Смотрел туда, где водопад
    Себе русло ночное вырыл.


    1920 или 1921

    * * *

    Свобода приходит нагая
    Бросая на сердце цветы,
    И мы с нею в ногу шагая,
    Беседуем с небом на ты.
    Мы воины смело ударим
    Рукой по веселым щитам,
    Да будет народ государем
    Всегда, навсегда, здесь и там.
    Пусть девы споют у оконца
    Меж песень о древнем походе
    О верноподданном Солнце,
    Самодержавном народе.


    <1917>

    * * *

    Сегодня снова я пойду
    Туда, на жизнь, на торг, на рынок,
    И войско песен поведу
    С прибоем рынка в поединок!


    <1914>

    Скифское

    Что было - в водах тонет.
    И вечерогривы кони,
    И утровласа дева,
    И нами всхожи севы.
    
    И вечер - часу дань,
    И мчатся вдаль суда,
    И жизнь иль смерть - любое,
    И алчут кони боя.
    
    И в межи роя узких стрел -
    Пустили их стрелки -
    Бросают стаи конских тел
    Нагие ездоки.
    
    И месть для них - узда,
    Желание - подпруга.
    Быстра ли, медленна езда,
    Бежит в траве подруга.
    
    В их взорах голубое
    Смеется вечно вёдро.
    Товарищи разбоя,
    Хребет сдавили бедра.
    
    В ненастье любят гуню,
    Земля сырая - обувь.
    Бежит вблизи бегунья,
    Смеются тихо оба.
    
    [Его плечо высоко,
    Ее нога. упруга,
    Им не страшна осока,
    Их не остановит куга.]
    
    Коня глаза косы,
    Коня глаза игривы:
    Иль злато жен косы
    Тяжеле его гривы?
    
    Качнулись ковыли,
    Метнулися навстречу.
    И ворог ковы лить
    Грядет в предвестьях речи.
    
    Сокольих крыл колки,
    Заморские рога.
    И гулки и голки,
    Поют его рога.
    
    Звенят-звенят тетивы,
    Стрела глаз юный пьет.
    И из руки ретивой
    Летит-свистит копье.
    
    И конь, чья ярь испытана,
    Грозит врагу копытами.
    Свирепооки кони,
    И кто-то, кто-то стонет.
    
    И верная подруга
    Бросается в траву.
    Разрезала подпругу,
    Вонзила нож врагу.
    
    Разрежет жилы коням,
    Хохочет и смеется.
    То жалом сзади гонит,
    В траву, как сон, прольется.
    
    Земля в ней жалом жалится,
    Таится и зыбит.
    Змея, змея ли сжалится,
    Когда коня вздыбит?
    
    Вдаль убегает насильник.
    Темен от солнца могильник.
    Его преследует насельник
    И песен клич весельный...
    
    О, этот час угасающей битвы,
    Когда зыбятся в поле молитвы!..
    И, темны, смутны и круглы,
    Над полем кружатся орлы.
    
    Завыли волки жалобно:
    Не будет им обеда.
    Не чуют кони жала ног.
    В сознании - победа.
    
    Он держит путь, где хата друга.
    Его движения легки.
    За ним в траве бежит подруга -
    В глазах сверкают челноки.


    <Конец 1908>

    * * *

    Слоны бились бивнями так, 
    Что казались белым камнем 
    Под рукой художника. 
    Олени заплетались рогами так, 
    Что казалось, их соединял старинный брак 
    С взаимными увлечениями и взаимной неверностью. 
    Реки вливались в море так, 
    Что казалось: рука одного душит шею другого. 


    <1910-1911>

    * * *

    Снежно-могучая краса
    С красивым сном широких глаз,
    Твоя полночная коса
    Предстала мне в безумный час.
    Как обольстителен и черен
    Сплетенный радостью венок,
    Его оставил, верно, ворон,
    В полете долгом одинок.
    И стана белый этот снег
    Не для того ли строго пышен,
    Чтоб человеку человек
    Был звук миров, был песнью слышен?


    1912

    Союзу молодежи

    Русские мальчики, львами
    Три года охранявшие народный улей,
    Знайте, я любовался вами,
    Когда вы затыкали дыры труда
    Или бросались туда,
    Где львиная голая грудь —
    Заслон от свистящей пули.
    Всюду веселы и молоды,
    Белокурые, засыпая на пушках,
    Вы искали холода и голода,
    Забыв про постели и о подушках.
    Юные львы, вы походили на моряка,
    Среди ядер свирепо-свинцовых,
    Что дыру на котле
    Паров, улететь готовых,
    Вместо чугунных втул
    Локтем своего тела смело заткнул.
    Шипит и дымится рука
    И на море пахнет жарким — каким?
    Редкое жаркое, мясо человека.
    Но пар телом заперт,
    Пары не летят,
    И судно послало свистящий снаряд.
    Вам, юношам, не раз кричавшим
    «Прочь» мировой сове,
    Смело вскочите на плечи старших поколений,
    То, что они сделали,— только ступени.
    Оттуда видней!
    Много далёко
    Увидит ваше око,
    Высеченное плеткой меньшего числа дней.


    <1921>

    * * *

    Стенал я, любил я, своей называл
    Ту, чья невинность в сказку вошла,
    Ту, что о мне лишь цвела и жила
    И счастью нас отдала [...]
    Но Крысолов верховный "крыса" вскрикнул
    И кинулся, лаем залившись, за "крысой" -
    И вот уже в лапах небога,
    И зыбятся свечи у гроба.


    <1908>

    * * *

    Сюда лиска прибегала,
    Легкой поступью порхала,
    Уши нежно навострила
    С видом тонкого нахала,
    Концом желтым опахала
    И сердилась и махала.
    Пташки чудно ликовали
    И свистели, ворковали.
    Голос ужаса пронесся,
    Вопль казни, вопль плахи.
    Вертят мучениц колеса?
    Иль ведут насильно свахи?
    И слышу в вопле муки пекла,
    Иди, чтоб время помощи путь не пересекло.


    1912

    * * *

    Там, где жили свиристели,
    Где качались тихо ели,
    Пролетели, улетели
    Стая легких времирей.
    Где шумели тихо ели,
    Где поюны крик пропели,
    Пролетели, улетели
    Стая легких времирей.
    В беспорядке диком теней,
    Где, как морок старых дней,
    Закружились, зазвенели
    Стая легких времирей.
    Стая легких времирей!
    Ты поюнна и вабна,
    Душу ты пьянишь, как струны,
    В сердце входишь, как волна!
    Ну же, звонкие поюны,
    Славу легких времирей!


    Начало 1908

    * * *

    Тело — кружева изнанка,
    Одинока и легка,
    Ты срываешь спозаранку
    Колыбели мотылька.
          ___
    
    Вся — жизни радуги присуща,
    Малиновому рту.
    Кругом осокоревые кущи
    И всё поет: цвету!
          ___
    
    Север, запад, все сторонки
    Замкнуты суровым садом.
    Нехотя, но вперегонки
    Я бегу с тобою рядом.
          ___
    
    Черноокой горожанки
    Косит око боязливо,
    И вдруг медлительной южанки
    Руку протянет за сливой.
          ___
    
    Ах, юнак молодой,
    Дай венок тебе надену,
    Ты забудешь про бой
    И забудешь измену.
          ___
    
    Сядешь ты у ног покорно,
    Будешь в очи мне глядеть,
    И моя тебя задорно
    Будет бить березой ветвь.
          ___
    
    Дева, бойся указаний
    Кремля белого Казани:
    Стены, битвою пробиты,
    Ведь негодны для защиты.
          ___
    
    Хоть и низок Севастополь,
    Целый год крепился он.
    Я стройна, как гордый тополь,
    Неприступна с всех сторон.
          ___
    
    Прямодушнее туркмена
    Нет на свете никого.
    Дева милая, измена,
    Право, право, не того...
          ___
    
    С звонким смехом рассыпаясь,
    Я смирюсь, щадя беднягу.
    И, бледнея и шатаясь,
    Я с тобою быстро лягу.


    1912

    Тризна

    Гол и наг лежит строй трупов,
    Песни смертные прочли.
    Полк стоит, глаза потупив,
    Тень от летчиков в пыли.
    И когда легла дубрава
    На конце глухом села,
    Мы сказали: «Небу слава!»—
    И сожгли своих тела.
    Люди мы иль копья рока
    Все в одной и той руке?
    Нет, ниц вемы; нет урока,
    А окопы вдалеке.
    Тех, кто мертв, собрал кто жив,
    Кудри мертвых вились русо.
    На леса тела сложив,
    Мы свершали тризну русса.
    Черный дым восходит к небу,
    Черный, мощный и густой.
    Мы стоим, свершая требу,
    Как обряд велит простой.
    У холмов, у ста озер
    Много пало тех, кто жили.
    На суровый, дубовый костер
    Мы руссов тела положили.
    И от строгих мертвых тел
    Дон восходит и Иртыш.
    Сизый дым, клубясь, летел.
    Мы стоим, хранили тишь.
    И когда веков дубрава
    Озарила черный дым,
    Стукнув ружьями, направо
    Повернули сразу мы.


    Между 1914 и 1916

    Трубите, кричите, несите!

    Вы, поставившие ваше брюхо на пару
                             толстых свай,
    Вышедшие, шатаясь, из столовой советской,
    Знаете ли, что целый великий край,
    Может быть, станет мертвецкой?
    Я знаю, кожа ушей ваших, точно у буйволов
                               мощных, туга,
    И ее можно лишь палкой растрогать.
    Но неужели от "Голодной недели" вы
                   ударитесь рысаками в бега,
    Когда над целой страной
    Повис смерти коготь?
    Это будут трупы, трупы и трупики
    Смотреть на звездное небо,
    А вы пойдете и купите
    На вечер - кусище белого хлеба.
    Вы думаете, что голод - докучливая муха
    И ее можно легко отогнать,
    Но знайте - на Волге засуха:
    Единственный повод, чтобы не взять, а - дать!
    Несите большие караваи
    На сборы "Голодной недели",
    Ломоть еды отдавая,
    Спасайте тех, кто поседели!
    Волга всегда была вашей кормилицей,
    Теперь она в полугробу.
    Что бедствие грозно и может усилиться -
    Кричите, кричите, к устам взяв трубу!


    <1921>

    Трущобы

    Были наполнены звуком трущобы,
    Лес и звенел и стонал,
    Чтобы
    Зверя охотник копьем доконал.
    Олень, олень, зачем он тяжко
    В рогах глагол любви несет?
    Стрелы вспорхнула медь на ляжку,
    И не ошибочен расчет.
    Сейчас он сломит ноги оземь
    И смерть увидит прозорливо,
    И кони скажут говорливо:
    «Нет, не напрасно стройных возим».
    Напрасно прелестью движений
    И красотой немного девьего лица
    Избегнуть ты стремился поражений,
    Копьем искавших беглеца.
    Все ближе конское дыханье
    И ниже рог твоих висенье,
    И чаше лука трепыханье,
    Оленю нету, нет спасенья.
    Но вдруг у него показались грива
    И острый львиный коготь,
    И беззаботно и игриво
    Он показал искусство трогать.
    Без несогласья и без крика
    Они легли в свои гробы,
    Он же стоял с осанкою владыки —
    Были созерцаемы поникшие рабы.


    <1910>

    Числа

    Я вслушиваюсь в вас, запах числа
    И вы мне представляетесь одетыми в звери их шкурах
    И рукой опирающимися на вырванные дубы
    Вы даруете - единство между змееобразным
    движением хребта вселенной и пляской коромысла
    Вы позволяете понимать века, как чьи-то хохочущие
             зубы.
    Мои сейчас вещеообразно разверзшися зеницы.
    Узнать, что будет Я, когда делимое его - единица.


    <1912>

    * * *

    Чудовище - жилец вершин,
    С ужасным задом,
    Схватило несшую кувшин,
    С прелестным взглядом.
    Она качалась, точно плод,
    В ветвях косматых рук.
    Чудовище, урод,
    Довольно, тешит свой досуг.


    <1908-1909>

    Я и Россия

    Россия тысячам тысяч свободу дала.
    Милое дело! Долго будут помнить про это.
    А я снял рубаху,
    И каждый зеркальный небоскреб моего волоса,
    Каждая скважина
    Города тела
    Вывесила ковры и кумачовые ткани.
    Гражданки и граждане
    Меня — государства
    Тысячеоконных кудрей толпились у окон.
    Ольги и Игори,
    Не по заказу
    Радуясь солнцу, смотрели сквозь кожу.
    Пала темница рубашки!
    А я просто снял рубашку —
    Дал солнце народам Меня!
    Голый стоял около моря.
    Так я дарил народам свободу,
    Толпам загара.


    1921

    * * *

    Я не знаю, Земля кружится или нет,
    Это зависит, уложится ли в строчку слово.
    Я не знаю, были ли мо[ими] бабушкой
                                     и дедом
    Обезьяны, т[ак] к[ак] я не знаю, хочется ли
                         мне сладкого или кислого.
    Но я знаю, что я хочу кипеть и хочу,
                                  чтобы солнце
    И жилу моей руки соединила общая дрожь.
    Но я хочу, чтобы луч звезды целовал луч
                                       моего глаза,
    Как олень оленя (о, их прекрасные глаза!).
    Но я хочу верить, что есть что-то, что остается,
    Когда косу любимой девушки заменить,
                        напр[имер], временем.
    Я хочу вынести за скобки общего множителя,
                               соединяющего меня,
    Солнце, небо, жемчужную пыль.


    <1909>

    * * *

    Я переплыл залив Судака.
    Я сел на дикого коня.
    Я воскликнул:
        России нет, не стало больше,
        Ее раздел рассек, как Польшу.
    И люди ужаснулись.
    Я сказал, что сердце современного
                   русского висит, как нетопырь.
    И люди раскаялись.
    Я сказал:
        О, рассмейтесь, смехачи!
        О, засмейтесь, смехачи!
    Я сказал:
        Долой Габсбургов! Узду
                          Гогенцоллернам!
    Я писал орлиным пером. Шелковое,
                  золотое, оно вилось вокруг
        крупного стержня.
    Я ходил по берегу прекрасного озера,
                           в лаптях и голубой
        рубашке. Я был сам прекрасен.
    Я имел старый медный кистень
                              с круглыми шишками.
    Я имел свирель из двух тростин и рожка
                                     отпиленного.
    Я был снят с черепом в руке.
    Я в Петровске видел морских змей.
    Я на Урале перенес воду из Каспия
                                в моря Карские.
    Я сказал:
        Вечен снег высокого Казбека, но мне
                         милей свежая
        парча осеннего Урала.
    На Гребенских горах я находил зубы ската
                            и серебряные
        раковины вышиной с колесо фараоновой
                            колесницы.


    Конец 1909 - начало 1910

    * * *

    Я победил: теперь вести
    Народы серые я буду,
    В ресницах вера заблести,
    Вера, помощница чуду.
    Куда? отвечу без торговли:
    Из той осоки, чем я выше,
    Народ, как дом, лишенный кровли,
    Воздвигнет стены в меру крыши.


    <1912>



    Всего стихотворений: 88



  • Количество обращений к поэту: 4047







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия