Иосиф Александрович Бродский.
Перевод стихотворения Остановка в пустыне на французский язык.

Une halte dans le désert

Il est si peu de Grecs à Leningrad
que nous avons démoli leur église
pour construire sur cet emplacement
un auditorium. Cette architecture
est sans espoir, bien sûr… Mais après tout
une salle d’un bon millier de places
est-ce un cas désespéré ? C’est un temple,
c’est le temple de l’art. À qui la faute
si l’art vocal fait meilleure recette
que ne font les bannières de la foi ?
Le malheur à présent, c’est que de loin
nous n’apercevons plus une coupole
mais une chose plate affreusement.
Quant aux infâmes proportions, ma foi,
l’homme n’en dépend pas; mais il dépend
souvent des proportions de l’infamie.

Je me rappelle bien sa destruction.
On était au printemps, je me rendais
chez une famille amie et tatare
qui vivait à côté. Par la fenêtre
toujours j’apercevais l’église grecque.
Tout débuta par nos débats tatares,
puis à la conversation se mêlèrent,
d’abord indistincts, d’étranges bruits sourds
qui bientôt étouffèrent tout propos.
L’excavateur pénétra dans l’enclos,
une masse balançait à sa flèche.
Sans bruit les murs commençaient à se rendre.
Il faudrait bien voir qu’on ne se rendît pas,
quand on est mur, à de tels arguments.

Et puis l’excavateur pouvait juger
à bon droit le mur chose inanimée
et dans un certain sens pas différent
de lui. Or dans le monde inanimé
l’usage n’est pas de s’accorder grâce.
Lors on dépêcha des camions sur place,
des bulldozers… Et un beau jour, un soir,
j’étais assis dans les ruines du chœur.
Par les pans éboulés passait la nuit ;
moi, par les trous béants, je regardais
les tramways qui s’enfuyaient dans le noir
et la file blafarde des lanternes.
De ce prisme d’église je voyais
ce qu’une église en droit ne montre pas.

Un jour, lorsque nous n’existerons plus,
ou plutôt après nous, à notre place
il surgira quelque chose aussi dont
ceux qui nous auront connus auront peur.
Mais ceux nous ayant connus seront peu.
Ainsi, par pur souvenir, les cabots,
au même emplacement, lèvent la patte.
Le mur est parti depuis bien longtemps,
mais eux, pardi, ils l’ont encor en tête.
Leurs rêves tirent un trait sur le fait.
Le sol peut-être a préservé l’odeur?
Le bouquin résisterait à l’asphalte?
Peu leur chaut l’innommable bâtiment.
Pour eux l’enclos est là, sans aucun doute !
Tout ce qui est évident pour les hommes
visiblement, les chiens n’en ont point cure !
Ne dit-on pas « fidèle comme un chien » ?
Que s’il a pu m’arriver d’évoquer
sans rire le relais des générations,
sachez que je ne crois qu’à celui-là :
entendez le relais de l’odorat.

Il est si peu de Grecs à Leningrad,
si peu d’ailleurs partout ailleurs qu’en Grèce…
Ils sont à tout le moins trop peu nombreux
pour préserver les temples de leur foi.
Quant à la foi en nos temples à nous
elle n’est pas exigée d’eux. C’est à croire
qu’une chose est de baptiser un peuple
mais porter sa croix, c’est une autre histoire.
Ils n’avaient qu’une seule obligation
mais eux, ils n’ont pas su s’en acquitter :
depuis lors la friche a bien buissonné.
« Toi le semeur, conserve ton araire,
nous, nous saurons quand monter en épi. »
Mais ils n’ont pas conservé leur araire.

Ce soir je regarde par la fenêtre
et songe au chemin que nous avons pris.
De quoi sommes-nous plus loin à présent :
de l’hellénisme ou de l’orthodoxie ?
De quoi sommes-nous près ? Devant nous, quoi ?
Entamons-nous maintenant une autre ère ?
Et si tel est le cas, que nous faut-il faire?
Quel sacrifice est de nous attendu ?

Остановка в пустыне

Теперь так мало греков в Ленинграде,
что мы сломали Греческую церковь,
дабы построить на свободном месте
концертный зал. В такой архитектуре
есть что-то безнадежное. А впрочем,
концертный зал на тыщу с лишним мест
не так уж безнадежен: это – храм,
и храм искусства. Кто же виноват,
что мастерство вокальное дает
сбор больший, чем знамена веры?
Жаль только, что теперь издалека
мы будем видеть не нормальный купол,
а безобразно плоскую черту.
Но что до безобразия пропорций,
то человек зависит не от них,
а чаще от пропорций безобразья.

Прекрасно помню, как ее ломали.
Была весна, и я как раз тогда
ходил в одно татарское семейство,
неподалеку жившее. Смотрел
в окно и видел Греческую церковь.
Все началось с татарских разговоров;
а после в разговор вмешались звуки,
сливавшиеся с речью поначалу,
но вскоре – заглушившие ее.
В церковный садик въехал экскаватор
с подвешенной к стреле чугунной гирей.
И стены стали тихо поддаваться.
Смешно не поддаваться, если ты
стена, а пред тобою – разрушитель.

К тому же экскаватор мог считать
ее предметом неодушевленным
и, до известной степени, подобным
себе. А в неодушевленном мире
не принято давать друг другу сдачи.
Потом туда согнали самосвалы,
бульдозеры... И как-то в поздний час
сидел я на развалинах абсиды.
В провалах алтаря зияла ночь.
И я – сквозь эти дыры в алтаре –
смотрел на убегавшие трамваи,
на вереницу тусклых фонарей.
И то, чего вообще не встретишь в церкви,
теперь я видел через призму церкви.

Когда-нибудь, когда не станет нас,
точнее – после нас, на нашем месте
возникнет тоже что-нибудь такое,
чему любой, кто знал нас, ужаснется.
Но знавших нас не будет слишком много.
Вот так, по старой памяти, собаки
на прежнем месте задирают лапу.
Ограда снесена давным-давно,
но им, должно быть, грезится ограда.
Их грезы перечеркивают явь.
А может быть, земля хранит тот запах:
асфальту не осилить запах псины.
И что им этот безобразный дом!
Для них тут садик, говорят вам – садик.
А то, что очевидно для людей,
собакам совершенно безразлично.
Вот это и зовут: «собачья верность».
И если довелось мне говорить
всерьез об эстафете поколений,
то верю только в эту эстафету.
Вернее, в тех, кто ощущает запах.

Так мало нынче в Ленинграде греков,
да и вообще – вне Греции – их мало.
По крайней мере, мало для того,
чтоб сохранить сооруженья веры.
А верить в то, что мы сооружаем,
от них никто не требует. Одно,
должно быть, дело нацию крестить,
а крест нести – уже совсем другое.
У них одна обязанность была.
Они ее исполнить не сумели.
Непаханое поле заросло.
«Ты, сеятель, храни свою соху,
а мы решим, когда нам колоситься».
Они свою соху не сохранили.

Сегодня ночью я смотрю в окно
и думаю о том, куда зашли мы?
И от чего мы больше далеки:
от православья или эллинизма?
К чему близки мы? Что там, впереди?
Не ждет ли нас теперь другая эра?
И если так, то в чем наш общий долг?
И что должны мы принести ей в жертву?

Последние стихотворения