Довид (Давид) Кнут (Фихман) (1900-1955)

Все стихотворения на одной странице

- Оглавление -

Восточный танец

В ответ на знак — во мраке балагана
Расторгнуто кольцо сплетенных рук,
И в ропоте восставших барабанов
Танцовщица вступила в страстный круг.

Плечо и грудь вошли степенно в пляску,
В потоке арф нога искала брод,
Вдруг зов трубы — и, весь в легчайшей тряске,
Вошел в игру медлительный живот.

О, упоенье медленных качаний,
О, легкий шаг под отдаленный свист,
О, музыка неслыханных молчаний,
И — вдруг — удар, и брызги флейт, и систр!

Гроза. Безумье адского оркестра,
Раскаты труб, тревожный зык цимбал.
Как мечется испуганный маэстро,
Но все растет неукротимый вал.

И женщина — бесстрашная — вступила
С оркестром в сладострастную борьбу.
Ее из мрака музыка манила —
И шел живот — послушно — на трубу.

Но женщина любила и хотела —
И, побеждая напряженный пляс,
Она несла восторженное тело
Навстречу сотням раскаленных глаз.

О, этот час густой и древней муки:
Стоять во тьме, у крашеной доски,
И прятать от себя свои же руки,
Дрожащие от жажды и тоски. 

* * *

Всё те же декорации – забытых переулков
Средневековый воздух и покой.
Кривые фонари, и стук шагов негулких,
Печаль и сон пустыни городской.
Глухие здания на старом звёздном фоне.
– Зайдём в кафе. (Не холодно ль тебе?)
Там хриплый рваный голос в граммофоне
Споёт нам – не о нашей ли судьбе.
Я ждал тебя давно: предвидел и предслышал.
Я знал, что ты придёшь и улыбнёшься мне
Своей улыбкою (милее нет, ни – тише…)
С таким доверием, как будто мы во сне.
Знакомы мне твой грустный лоб и плечи,
И нежное дыхание твоё,
И ток души живой и человечьей…
Я знал тебя до нашей странной встречи,
И полюбил тебя давно.
Вокруг – всё то же: ночь, глухие зданья.
На башне бьёт как бы последний час.
Но глаз твоих стыдливое сиянье,
Но грусть твоих непримиримых глаз,
(Их гордое, мятежное бессилье!..)
Но грусть и страсть неутолённых глаз
Всё изменили, всё преобразили,
Всё переплавили, освободили нас
От мировой, от беспощадной власти –
Для счастья краткой встречи городской,
Для тёмного безвыходного счастья,
Чреватого горячею тоской.

Жена

Ты рыжей легла пустыней.
Твой глаз
Встает, как черное солнце,
Меж холмами восставших грудей.

Вечер огненный стынет.
С сердцем, растресканным жаждой,
(Уже не однажды, не дважды…)
Ищу и ищу колодца.

Здесь гибли верблюды и люди.
Под реянье вечных мелодий.
С предсмертным криком о чуде.

Было.
Есть.
Будет.

Под песками отлогих бедер
Узко
В тугом молчанье
Ходит тугой мускул
От ветра моих желаний.

Будет самум. Тучи!
А мы босы и наги.
В тоске и жажде
Влаги
Распаленный требует рот.
Скоро самум! Могучий
Мелко бьется живот.
За легким взгорьем
Стоит и ждет верблюд.

Скоро последний труд!
Скоро в песках самума — встреча, крик, борьба.

Алчба!..
Господи, спаси и помилуй. 

* * *

Как в море – корабли… Как волны в океане…
(Где в теме встречи – рокот расставания)
Как поезда в ночи…
(Скрестившись, как мечи,
Два долгих и слабеющих стенанья…)
Как в море корабли… О, нет, совсем по так.
И проще, и страшней: в безбрежном море буден
Мы разошлись с тобой, родной и нужный враг,
Как разлюбившие друг друга люди.

* * *

...Нужны были годы, огромные древние годы
Псалмов и проклятий, торжеств, ликований – и мглы,
Блистательных царств, урожаев, проказы, невзгоды,
Побед, беззаконий, хвалений и дикой хулы,

Нужны были годы, века безнадёжных блужданий,
Прокисшие хлебы и горький сжигающий мёд,
Глухие века пресмыканья, молитв и рыданий,
Пустынное солнце и страшный пустынный исход,

Мучительный путь сквозь пожары и дымы столетий,
Извечная скука, алчба, торжество и тоска,

Затем чтоб теперь на блестящем салонном паркете
Я мог поклониться тебе, улыбнувшись слегка.

Какие пески отдаляли далёкую встречу,
Какие века разделяли блуждающих нас,
А ныне мы вместе, мы рядом, и вот даже нечем
Засыпать пустыню и голод раскрывшихся глаз.

И только осталось твоё озарённое имя.
Как хлебом питаться им – жадную душу кормить,
И только осталось пустыми ночами моими
Звериную муку мою благодарно хранить.

Спокойно платить этой жизнью, отрадной и нищей,
За нежность твоих – утомлённых любовию – плеч,
За право тебя приводить на моё пепелище,
За тайное право: с тобою обняться и лечь.

* * *

Розовеет гранит в нежной стали тяжелого моря.
В небе медленно плавитс радостный облачный снег.
На нагретой скале, позабыв про удачу и горе, —
На вершине ее — одиноко лежит человек.

Человек — это я. Незаметный и будто ненужный,
Я лежу на скале, никуда — ни на что — не смотря…
Слышу соль и простор, и с волною заранее дружный,
Я лежу, как тюлень, я дышу — и как будто бы зря!

Он огромен, мой труд. Беззаботный, но опытный мастер,
Я себ научил неустанно и верно хранить
Память древней земли, плотный свет безусловного счастья,
Ненасытную жажду: ходить, воплощаться, любить. 

* * *

Я не умру. И разве может быть,
Чтоб — без меня — в ликующем пространстве
Земля чертила огненную нить
Бессмысленного, радостного странствия.

Не может быть, чтоб — без меня — земля,
Катясь в мирах, цвела и отцветала,
Чтоб без меня шумели тополя,
Чтоб снег кружился, а меня — не стало!

Не может быть. Я утверждаю: нет.
Я буду жить, тугой, упрямолобый,
И в страшный час, в опустошенном сне,
Я оттолкну руками крышку гроба.

Я оттолкну и крикну: не хочу!
Мне надо этой радости незрячей!
Мне с милою гулять — плечом к плечу!
Мне надо солнце словом обозначить!..

Нет, в душный ящик вам не уложить
Отвергнувшего тлен, судьбу и сроки.
Я жить хочу, и буду жить и жить,
И в пустоте копить пустые строки.

* * *

Я,
Довид-Ари бен-Меир,
Сын Меира-Кто-Просвещает-Тьмы,
Рождённый у подножья Иваноса,
В краю обильном скудной мамалыги,
Овечьих брынз и острых качкавалов,
В краю лесов, бугаев крепкоудых,
Весёлых вин и женщин бронзогрудых,
Где, средь степей и рыжей кукурузы,
Ещё кочуют дымные костры
И таборы цыган;

Я,
Довид-Ари бен-Меир,
Кто отроком пел гневному Саулу,
Кто дал
Израиля мятежным сыновьям
Шестиконечный щит;

Я,
Довид-Ари,
Чей пращ исторг
Предсмертные проклятья Голиафа, –
Того, от чьей ступни дрожали горы, –
Пришёл в ваш стан учиться вашим песням,
Но вскоре вам скажу
Мою.

Я помню всё:
Пустыни Ханаана,
Пески и финики горячей Палестины,
Гортанный стон арабских караванов,
Ливанский кедр и скуку древних стен,
Святого Ерушалайми.

И страшный час:
Обвал и треск, и грохоты Синая,
Когда в огне разверзлось с громом небо
И в чугуне отягощённых туч
Возник, тугой, и в мареве глядел
На тлю заблудшую, что корчилась в песке,
Тяжёлый глаз Владыки – Адоная.

Я помню всё: скорбь вавилонских рек,
И скрип телег, и дребезги кинор,
И дым, и вонь отцовской бакалейки – 
Айва, халва, чеснок и папушой, –
Где я стерёг от пальцев молдаван
Заплесневелые рогали и тарань.

Я,
Довид-Ари бен-Меир,
Тысячелетия бродившее вино,
Остановился на песке путей,
Чтобы сказать вам, братья, слово
Про тяжкий груз любови и тоски – 

Блаженный груз моих тысячелетий.

Всего стихотворений: 8