Николай Петрович Николев (1758-1815)

• Список стихотворений Николая Николева
• Все стихотворения Николая Николева на одной странице

Басни Николая Николева

Басня (Где в доме попугай)

 Где в доме попугай,
Там скромен будь, пустого не болтай.
У барыни одной такого роду птичка
Болтливее была, чем барыня сама;
У барыни ж была привычка,
Привычка, чтоб скорей сойти с ума,
До всех безделиц добираться,
Какие б ни были в дому;
Она любила шум, любила и подраться,
Ей было сорок лет, так чем же заниматься
 Боярскому уму?
Бездельник попугай, что слышит, то и мелит;
Боярыня по-свойски целит:
За виноватого невинному тузы,
Иного батожьем, иную в три лозы.
Служители, свою погибель видя
И попугая все как чорта ненавидя,
Почасту не дают ни пить ему, ни есть
И думают еще, чтоб им его известь,
Чтоб дать ему отраву.
Напротив, белочку (боярскую забаву;
(Боярыня живет ли без забав?)
Как душу любят все; ей сахар, ей орехи;
Но, словом, дни ее не дни, — утехи;
Ее лобзания, ее веселой нрав
Всем голову вскружил, и белка разжирела,
На ней уж фунтов с пять прибавилося тела:
Она дородна, хороша,
А попугай сидит едва, едва дыша - - -
«Что это за причина? —
Так некогда спросил у белки попугай. —
Мы, кажется, равны: я птица, ты скотина,
Но ты живешь в раю, а мне здесь ад, не рай;
Мне жизнь становится от гладу нестерпима:
 Пожалуйста, скажи, кума,
 За что ты так любима? - - -» —
 «За то, что я нема».

Дуб и Трость

Живя в соседстве с Дубом, Трость,
Которой нес чело кудряво и широко,
 Под небеса высоко,
И чувствуя, что ей вовеки так не взрость,
Вспыхнула завистью, отмщеньем воспылала,
 Зла Дубу пожелала;
  Ворчит,
  Кричит,
 Перед Бореем воет,
Клевещет, будто бы ей Дуб беды все строит;
Доносит, вопия: «- - - Помилуй, сильной ветр,
Эолов грозный сын, Герой полнощных недр,
Помилуй бедну Трость от Дуба
 Груба,
Которой хоть не царь, не велелепый кедр,
Но горд величием: ругается, смеется,
 А иногда дерется,
То шишками колотит по зубам,
 То по глазам
 Листами хлыщет!»
Но ложь завидлива назло причину сыщет.
И Трость, чтоб более Борея подстрекнуть,
Склонить, дабы он Дуб решился потряхнуть
 И с корнями сопхнуть,
На мужа доброго тоненько, неприметно,
Подобясь низостью коварной в мире льсти,
 Несла клевет несчетно
 Несла - - - (о добрый Дуб, прости!)
 Что будто бы хвалился
Пред всем собранием кустарников, древес,
Что в свет бессмертным он родился,
Что лучшее созданье он Небес,
Предмет богатого и сира,
Крестьян, купцов, дворян, Царей;
Но словом: твердостью нужнейша польза мира,
Что вихри, ветры все, и даже сам Борей
Сколь ни свиреп, ни горд шумящими крылами,
 Ревущими устами,
И он не может, он, потрясть его кудрей,
 Не токмо сбить с корней;
Что груди он свои в отпор ему поставя,
Ругается над ним, свою великость славя.
Такие лжи плетя, и каждой лжи вослед
Пред рыцарем седым склоняя свой хребет,
Достигла, наконец, до клеветы удачной.
Борей, как меланхолик мрачной,
Угрюм, сумнителен, на мщенье скор и лют,
Успехи клевете с ним стоют лишь минут,
Ей вопросить на зло не мудрено приказа.
 Тотчас и гром и дождь.
 Поверил бурный вождь,
Озлился, заревел, махнув крылами мраза,
 Всё гнется, всё дрожит,
 Всё ломится, трещит
 И на земли лежит!
Там сосны без голов преобращенны пнями;
 Здесь ели вверх корнями,
Пощады нет ни росту, ни красе,
Под гневом дуб, а погибает все.
Но вижу, и к нему месть злая донеслася,
 Глава кудрява потряслася;
Забились ветвии, посыпались листы,
 Растреснулася кожа:
 Невинный дуб! что ты? - - -
  Увы! без красоты,
Как будто изгнанной без орденов вельможа.
Но свеж имея нутр, все, все еще стоит,
Не гнется - - - подлости пред злобой не творит;
Речет: «Не будь в пустой надежде,
Коль ты сильней - - - сломи! - - - не покорюся прежде».
Изрек - - - и злоба тем сугубо разъяряясь,
На тверду грудь его всей силой устремись;
Дыхнула - - - дуб полмертв! уже - - - уже валится!
Отмщение сверши, отмститель скрылся вмиг;
А Трость, отдав поклон, пред Дубом уж гордится,
Зря близку смерть его успехом лжей своих,
 Над Дубом веселится;
 И видя, что еще он жив,
Вещает: «Так и Дуб не всё ж стоит высоко
 И не всегда счастлив;
Бывает и Дубам от сильного жестоко.
На что ты, бедненькой, так подымался вверх?
Когда бы ты стоял, как я, пониже,
 К земле поближе,
 Тебя б Борей не сверг». —
«Растенье низкое (вещал ей Дуб, кончаясь),
Растенье, кое век качаясь,
Пред малым ветерком как слабость нагибаясь!
Не мни торжествовать, хоть скоро буду мертв
От клеветы твоей и бурна ветра злости,
(Кому поклонами не приносил я жертв);
Но знай, что Дуба смерть славнее жизни Трости.
Я был неколебим, стоял колико мог,
И пользой твердости у мира был в предмете;
А ты - - - ты гнешься ввек, всем ветрам трусишь в свет,
Как слабость, низость, лесть - - - валяешься у ног».
Читатель мой! реши, судил ли я по праву,
Не Трости дав, а Дубу славу?
Иль тот правдивей суд, которой дали им,
Неподражаемым пером своим
Бессмертные гонители пороков,
В Париже Лафонтен, в России Сумароков?
А я меж тем скажу, оставя им всю честь,
Нелживость находя и в заключенья старом,
Что Дубу торжество над Тростью дал недаром;
Что Дуба к твердости льзя доблесть нам отнесть,
А к Трости гнущейся — идолотворну лесть. 

Мартышка

Вспрыгнув Мартышка на стольчак,
  Кричала так:
«Нет нужды мне в Пегасе!
И без крылатого коня я на Парнасе!
Смотрите, с Музами сижу!
Теперь-то я себя во славе покажу;
Мне нет противоборца!
Самолюбивого повешу Стихотворца.
Нет, нет, разумнее всего
Повесить мне творца его,
Нет, лучше сочиню сатиру на него!
Нет, лучше эпиграмму».
Рекла и, позабыв что к ней близка дыра,
Вернулася и пала в яму.
Ну что ж? - - - не осуждай ты эту даму;
Вить там чернильница Зоилова пера. 

Сатир-рифмач

 Помнилось некогда Сатиришке-рабу,
  Наперекор рассудку здраву,
Что если он очки и гласную трубу,
Любимца Росских Муз, поюща Богу славу,
Владыкам добрым в честь, тиранам злым в боязнь,
Вельможам и судьям за лень и хищность в казнь,
Зоиловым пером заденет мимоходом,
То дарования, на кои жмурит глаз,
Унизит - - - а себя встаращит на Парнас
 И сделает с доходом,
Не русской пить уж будет квас,
Аршад и лимонад, как барин, знатной родом.
Что делать? мысль придет и на беду подчас! - - -
Помнилось - - - Янька тем и чувствует, и дышит,
 Хоть плохо мастерство,
Хоть трусит, думая, что Аполлон услышит;
Но шевелится все корысть и хвастовство,
 А зависть так и пышит!
С такой оравою для сил слепой души,
И в знатном свете - - - мат, не токмо что в глуши - - -
(Грех и в сатире жив прельщенного Адама)
Впрыгнула сатана, бесёнок подстрекнул - - -
Сердчишко вздулося - - - умишка скот заснул,
И тотчас под свисток (как нека повесть-драма)
Пустилась по миру в судебник эпиграмма.
Дар видит то в очки - - - о кража! куча слов!
На рифму строк пятьсот, а пять иль шесть стихов!
Что мрачно - - - то свое; что светло - - - то чужое;
Но все натянуто, но все (как зависть) злое;
Обкраден Кантемир, ощипан Буало,
Лишь то загажено, что в сих творцах бело,
И даже сок стихов, воспетых той трубою,
Котора зависть в нем как уголь разожгла,
Он вытянуть успел Зоиловой дудою.
Сатира не уймешь, как шалуна козла,
Да наш же и не Пан, а просто Лешей-Янька,
Русак, Чухна, Калмык, Татарин - - - иль Грузин,
Исаич, иль Исай, Иванович, иль Ванька - - -
Нет нужды до имен; смотрю на зло причин;
Сатира-Рифмача судьбину описую,
О нем я слышу суд, о нем и потолкую.
Кусаку в клевете и в воровстве найдя
 И строго посудя,
Ученой области палата уголовна,
Определяла так: - - - достоин вор кнута.
Но Аполлон кричал: «Нет - - - цель моя не та;
 Сатира буесловна
Владыка ваш казнит без кнутобойна зла;
Косматой виноват, проказа не мала;
Но смертной пытки тем не сделался достоин;
На Пинде он дурной, в лесу хороший воин,
И для того хочу, чтоб он остался жив.
А чтобы не был впредь чужим добром кичлив,
И мною призванных, и мною вдохновенных,
 Поэтов к пользе возрожденных!
Осмеивать не смел, а чтил даров дела,
Чтоб мог и сам народ познать писца-осла,
 И Гения Парнаса,
То всяк отныне врал, и в прозе и в стихах,
Там чующий чеснок, где запах ананаса;
От зависти судящ с наметкой о дарах,
Знак казни понесет предерзкого Мидаса».
Вещал - - - и наш Сатир ослиными ушми
 В минуту отличился.
О Аполлон! Москвы сим знаком не страми;
В обоз того - - - в обоз, которой обослился!
Конь лучше дома будь - - - авось ли бегунок?
 Авось ли скакунок? —
Так к Фебу вопиял лошадок покровитель,
 Ристания любитель.
Но зрящий сквозь очки, которых красота,
Как добродетелей прозрачность, чистота
(И от чего он так собою сам доволен),
Зоила своего смиренней осудил,
Презревши рабий толк, невежствен, своеволен,
И видя, что кощун и глуп, и нищ, и хил - - -
Что уши ослия уже к нему пристали,
Что за стихи его над ним же хохотали,
Вздохнул и в казнь вралю сказал без злобы так:
Прощаю искренно Сатира-черноруса.
Пред глупостью всегда с дарами ум - - - дурак,
А зависть, как больной, глотает все без вкуса.
Не токмо твари дар - - - и самого Творца
Поруган был стократ от зависти глупца! - - -
Но лишь сказал сие, как тьмы Парнасских гадов
Ползли уж вкруг него, стремяся уязвить;
Но тщетно - - - не могли они ему вредить,
И не боялся он скопленных ими ядов
 И протяженных жал.
(Сим войском окружен мой Гений был не первой)
Покрытый броней Муз, и ободрен Минервой,
 Чьи доблести и славу воспевал,
Он плюнул лишь на гад - - - и от плевка Пиита
Тварь срама и вреда как будто бы убита;
Дрожа и злобствуя - - - вся в норы заползла,
А месть оставила для нового осла.
Я ж видя быль сию не косо и не криво,
 И миру описав ее
 Бесстрастно, справедливо,
Осмелюсь приложить сужденье и свое:
Пииты-куколки, дарами малолетны!
В очах у Муз ничто, или едва приметны!
Не смейте раздражать дарами пожилых;
И лира и труба бессмертны в свете их.
Кощунство детское всей завистью Зоила
Сколь ни старалося сорвать венок даров,
Всегда его была на то бесплодна сила;
Поэта слава с ним, чтоб ни был он таков,
Монарх иль подданной, но Гением родился. - - -
И под стопой Зоил лишь плод даров явился,
Учитесь оценять дары сердец, умов,
Имейте к ним приязнь, храните к ним почтенье;
От злости биться лбом - - - скота остервененье;
Желанье умертвить - - - бессмертие даров,
Есть цель и тщание бессмертных дураков. 

Спесь и Смерть

Достигнув высоты химер,
Спесь некогда взнеслась превыше мер
И вздумала, что всю природу
Бог создал ей в угоду;
Что рыба, мошка, гад, скот, птица, человек,
Лишь для нее одной влекут свой век,
Что все ей должно быть покорно,
И воды, и земля, и воздух, и огонь;
Что ей себя равнять с людьми позорно,
Всяк чти ее, никто не тронь!
Но надо знать, что Спесь тогда была здорова,
Как мысль в ее главе такой сплетала вздор;
Мы верим, и о том не вступим с нею в спор;
Кто знает? может быть то ж мыслит и корова
О знатности своей, когда она здорова;
Чем лучше гусь ее, которой так спесив
 У Полая в Поэме?
И он не манну же клюет в овсяном семе,
И он бывает бел и сив.
Но к делу! долго петь не любит басни лира.
Жирела Спесь, и с ростом жира
 Высокомерие росло;
 Все по ее желанью шло:
Чего недостает? одежда ей порфира,
Трон — стул ее, а скиптр у Спеси трость,
 Как жиру не нарость?
Испортит и не Спесь такая доля.
Ей, правда, разум дан, но ей дана и воля,
От воли прихоти, от них чего уж ждать!
Где царствуют они, проказит там свобода;
Над ними и умок трусливой воевода;
Он с них и взяток не берет,
Он им же дань дает,
Когда осердится; а злы они как черти!
И Спесь, их смертно полюбя,
Забыла и сама себя,
Забыла и о смерти;
Но смерть воспомнила об ней
И, светских не любя затей,
Пожаловала к ней
Без зову в гости;
Не любим мы, как кости,
К нам ходят в гости —
«Здорово, Спесь! — ей смерть рекла, —
Я полечить тебя пришла;
В безумии тебя мне скучно видеть;
А если ты могла людей возненавидеть
И вздумать о себе, что ты одна
Достойна быть от смертных почтена,
То без сумненья ты в уме повреждена»
Как ни нахальна Спесь, однако задрожала
И отдала поклон ужасному врачу.
«Иди за мой! — так гостья продолжала. —
Я показать тебе хочу
 Твою судьбину».
Всему находит смерть причину —
И Спесь за ней идет. - - -
Шли час, шли день, а может быть, и боле,
До этого нам дела нет;
Пришли лишь в поле:
«Возьми лопату, рой на этом месте ты,
Чтоб видеть своего величества мечты!» —
Смерть Спеси говорила, —
И Спесь то место взрыла.
Но что представилось глазам ея?
 Протухлая свинья! - - -
 «Вот часть твоя!
Сюда ведет судьбина!» - - -
«Как, как! мне тут же быть, где мерзкая скотина?
 Протухну я! - - -
 Так точно, как свинья!» 

Последние стихотворения