Николай Петрович Николев (1758-1815)

• Биография Николая Николева
• Фотографии, рисунки, изображения поэта

Все стихотворения Николая Николева на одной странице

- Оглавление -

Басня (Где в доме попугай)

 Где в доме попугай,
Там скромен будь, пустого не болтай.
У барыни одной такого роду птичка
Болтливее была, чем барыня сама;
У барыни ж была привычка,
Привычка, чтоб скорей сойти с ума,
До всех безделиц добираться,
Какие б ни были в дому;
Она любила шум, любила и подраться,
Ей было сорок лет, так чем же заниматься
 Боярскому уму?
Бездельник попугай, что слышит, то и мелит;
Боярыня по-свойски целит:
За виноватого невинному тузы,
Иного батожьем, иную в три лозы.
Служители, свою погибель видя
И попугая все как чорта ненавидя,
Почасту не дают ни пить ему, ни есть
И думают еще, чтоб им его известь,
Чтоб дать ему отраву.
Напротив, белочку (боярскую забаву;
(Боярыня живет ли без забав?)
Как душу любят все; ей сахар, ей орехи;
Но, словом, дни ее не дни, — утехи;
Ее лобзания, ее веселой нрав
Всем голову вскружил, и белка разжирела,
На ней уж фунтов с пять прибавилося тела:
Она дородна, хороша,
А попугай сидит едва, едва дыша - - -
«Что это за причина? —
Так некогда спросил у белки попугай. —
Мы, кажется, равны: я птица, ты скотина,
Но ты живешь в раю, а мне здесь ад, не рай;
Мне жизнь становится от гладу нестерпима:
 Пожалуйста, скажи, кума,
 За что ты так любима? - - -» —
 «За то, что я нема».

Дуб и Трость

Живя в соседстве с Дубом, Трость,
Которой нес чело кудряво и широко,
 Под небеса высоко,
И чувствуя, что ей вовеки так не взрость,
Вспыхнула завистью, отмщеньем воспылала,
 Зла Дубу пожелала;
  Ворчит,
  Кричит,
 Перед Бореем воет,
Клевещет, будто бы ей Дуб беды все строит;
Доносит, вопия: «- - - Помилуй, сильной ветр,
Эолов грозный сын, Герой полнощных недр,
Помилуй бедну Трость от Дуба
 Груба,
Которой хоть не царь, не велелепый кедр,
Но горд величием: ругается, смеется,
 А иногда дерется,
То шишками колотит по зубам,
 То по глазам
 Листами хлыщет!»
Но ложь завидлива назло причину сыщет.
И Трость, чтоб более Борея подстрекнуть,
Склонить, дабы он Дуб решился потряхнуть
 И с корнями сопхнуть,
На мужа доброго тоненько, неприметно,
Подобясь низостью коварной в мире льсти,
 Несла клевет несчетно
 Несла - - - (о добрый Дуб, прости!)
 Что будто бы хвалился
Пред всем собранием кустарников, древес,
Что в свет бессмертным он родился,
Что лучшее созданье он Небес,
Предмет богатого и сира,
Крестьян, купцов, дворян, Царей;
Но словом: твердостью нужнейша польза мира,
Что вихри, ветры все, и даже сам Борей
Сколь ни свиреп, ни горд шумящими крылами,
 Ревущими устами,
И он не может, он, потрясть его кудрей,
 Не токмо сбить с корней;
Что груди он свои в отпор ему поставя,
Ругается над ним, свою великость славя.
Такие лжи плетя, и каждой лжи вослед
Пред рыцарем седым склоняя свой хребет,
Достигла, наконец, до клеветы удачной.
Борей, как меланхолик мрачной,
Угрюм, сумнителен, на мщенье скор и лют,
Успехи клевете с ним стоют лишь минут,
Ей вопросить на зло не мудрено приказа.
 Тотчас и гром и дождь.
 Поверил бурный вождь,
Озлился, заревел, махнув крылами мраза,
 Всё гнется, всё дрожит,
 Всё ломится, трещит
 И на земли лежит!
Там сосны без голов преобращенны пнями;
 Здесь ели вверх корнями,
Пощады нет ни росту, ни красе,
Под гневом дуб, а погибает все.
Но вижу, и к нему месть злая донеслася,
 Глава кудрява потряслася;
Забились ветвии, посыпались листы,
 Растреснулася кожа:
 Невинный дуб! что ты? - - -
  Увы! без красоты,
Как будто изгнанной без орденов вельможа.
Но свеж имея нутр, все, все еще стоит,
Не гнется - - - подлости пред злобой не творит;
Речет: «Не будь в пустой надежде,
Коль ты сильней - - - сломи! - - - не покорюся прежде».
Изрек - - - и злоба тем сугубо разъяряясь,
На тверду грудь его всей силой устремись;
Дыхнула - - - дуб полмертв! уже - - - уже валится!
Отмщение сверши, отмститель скрылся вмиг;
А Трость, отдав поклон, пред Дубом уж гордится,
Зря близку смерть его успехом лжей своих,
 Над Дубом веселится;
 И видя, что еще он жив,
Вещает: «Так и Дуб не всё ж стоит высоко
 И не всегда счастлив;
Бывает и Дубам от сильного жестоко.
На что ты, бедненькой, так подымался вверх?
Когда бы ты стоял, как я, пониже,
 К земле поближе,
 Тебя б Борей не сверг». —
«Растенье низкое (вещал ей Дуб, кончаясь),
Растенье, кое век качаясь,
Пред малым ветерком как слабость нагибаясь!
Не мни торжествовать, хоть скоро буду мертв
От клеветы твоей и бурна ветра злости,
(Кому поклонами не приносил я жертв);
Но знай, что Дуба смерть славнее жизни Трости.
Я был неколебим, стоял колико мог,
И пользой твердости у мира был в предмете;
А ты - - - ты гнешься ввек, всем ветрам трусишь в свет,
Как слабость, низость, лесть - - - валяешься у ног».
Читатель мой! реши, судил ли я по праву,
Не Трости дав, а Дубу славу?
Иль тот правдивей суд, которой дали им,
Неподражаемым пером своим
Бессмертные гонители пороков,
В Париже Лафонтен, в России Сумароков?
А я меж тем скажу, оставя им всю честь,
Нелживость находя и в заключенья старом,
Что Дубу торжество над Тростью дал недаром;
Что Дуба к твердости льзя доблесть нам отнесть,
А к Трости гнущейся — идолотворну лесть. 

* * *

Душеньки часок не видя,
Думал, год уж не видал!
Жизнь мою возненавидя,
Жизнь, прости навек! - сказал.

Но лишь встретился с душою,
Снова стала жизнь мила;
С новой, с новой красотою
Вся природа процвела.

Милы стали речки снова
И песчаный бережок,
Где душа для дорогого
Опускает поплавок,

Где бежит на уду рыбка
К милой, к милой красоте;
На устах мне чья улыбка
Краше розы на кусте.

Краше розы... ей дивлюся,
Видя нежну, хорошу!
Ей любуюсь, веселюся,
Цвета запахом дышу.

Но не розу я срываю,
На сердечке мысль не та:
Я целую, лобызаю
Душу милую в уста.

Снега личико белее
И румянее зари;
Очи кари дня светлее,
И алмаза не дари...

В взгляде милой я встречаю
Ясна солнышка лучи;
С нею вечно не скучаю,
С ней денек мне и в ночи.

С нею всё забыто мною,
Окроме ее одной;
С ней мне осенью, зимою
Время кажется весной.

О лужок, лужок зеленый,
Где я с душенькой сижу!
Не прельщаясь переменой,
На нее одну гляжу.

То, любуясь, называю
Жизни душенькой моей,
То цветочки я срываю
И плету веночек ей.

Я плету... она целует,
Что тружуся для нее;
Так словцом меня милует:
"Ты сокровище мое!

Жизни ты моей вся сладость,
Жизнь тобой лишь хороша,
Мысли дума... сердца радость,
Душеньки твоей душа.

Не отдам я дорогого
За богатство всех царей;
Счастья не хочу другого,
Ставши душенькой твоей".

Речью, душенька, такою
Вечно, вечно утешай!
Мною ты, а я тобою
Век в любви найдем наш рай.

К моей лире

   (Рондо)

Прости, моя любезна лира, 
На коей двадцать лет играл 
И никогда не похвалял 
Гордыни... подлости кумира. 
Как в честь гремели ей трубы, 
А в славу били барабаны, 
Я пел, я пел: "То всё обманы, 
Не славят, трусят то рабы, 
Страшатся своего кумира". 
Прости, моя любезна лира! 
  
Уж больше не коснусь тебе; 
Весь мир против меня в алчбе; 
Я проклят от порочна мира, 
Я правдой нагрубил ему, 
А без нее и ты мне, лира, 
Не служишь больше ни к чему; 
Без правды мне и громки лады 
Не могут принести отрады. 
Пусть лесть берет венцы себе; 
Уж больше не коснусь тебе. 
  
Не я твои согласны тоны 
В угоду лжи употреблю. 
Не я тиранов восхвалю, 
Чьи слухи услаждают стоны, 
А звук... звук рабственных цепей 
Всю гармони?ю составляет, 
Чьи души зло увеселяет... 
Ах! нет, не мой герой злодей. 
Хвалить заставлю лжи законы 
Не я твои священны тоны. 
  
Прельстясь корыстью и тщетой, 
Пускай поэты развращенны 
Бесчестят лиры, посвящены 
От бога истине святой; 
Пусть лжец за колесом несется, 
Берет и титлы и сребро,-- 
Всё то не есть мое добро, 
Когда всё то за ложь дается; 
Будь счастлив тем не я, другой, 
Прельстясь корыстью и тщетой. 
  
Коль слава льсти одной награда, 
Я славы мира не хощу; 
Скорей пойду на муки ада, 
Скорей умру, чем злым польщу. 
Что в жизни, если нет свободы 
Мне ближним правдой послужить, 
Когда чудовищей природы 
Для счастья должен я хвалить? 
Нет! слава не достойна взгляда, 
Коль слава льсти одной награда. 
  
Хотя и горестно с тобой 
Расстаться мне, любезна лира! 
Не петь в защиту бедна, сира, 
Которых гордый и скупой 
Вседневно накопляют в царствах; 
Но мир оглох, и средства нет, 
Чтоб слышан добрый был совет. 
Всё погружение в злых коварствах! 
И расстаюсь, мой милый строй, 
(Хотя и горестно) с тобой. 
  
Дух приуча к кроваву току, 
Мир хощет песен в честь пороку, 
Тщеславью, лютости своей; 
Забыли люди в нем людей, 
Одни грозят, другие давят, 
А третий за то их славят, 
Алкая мзды, страшася бед, 
Целуют их кровавый след, 
Друг другу часть дают жестоку, 
Дух приуча к кроваву току. 
  
Как может лира быть слышна, 
Колико б ни была стройна, 
Служаща истине, не миру? 
Хоть громкий глас взнесет к эфиру, 
Хоть в небесах раздаст свой строй, 
Ее мелодия священна 
Там примется за звук пустой, 
Где ложь высоко помещенна; 
Коль лирой правда почтена, 
Как может тамо быть слышна? 
  
Не видя цели благодатной 
И общий потерявши путь, 
Где люди надсаждают грудь, 
Служа Фортуне коловратной, 
Там чувства отданы сребру, 
Там стали склонности страстями; 
Там, древеса имев с плодами, 
Друг друга режут за кору; 
Там страждет знатный и незнатной, 
Не видя цели благодатной. 
  
И пение твое прерву, 
Навек с тобой прощаюсь, лира! 
Неправду зря царицей мира, 
Не в сновиденьи, наяву, 
Не буду нудить лиры милой, 
Чтоб в похвалу венца ея 
Звенела бы струна твоя. 
Пусть царствует коварной силой; 
Я правдой лжи не назову 
И пение твое прерву. 
  
На что нам спорить с сильным роком, 
Коль человек прельщен пороком? 
Коль хощет ложь боготворить, 
На что нам правду говорить? 
Она проходит слухи мимо, 
Она несносна для людей; 
Ложь--божество у них любимо, 
А правде даже ум--злодей; 
Он миру служит лжепророком 
На что нам спорить с сильным роком? 
  
Коль гнусна лесть есть средство благ, 
Так лучше от меня сокройся. 
Ах! нет... будь, будь в моих очах, 
Лежи на сердце и покойся! 
Быв звуком чувства моего, 
Глася, что сердце ощущало, 
Внимай биению его! 
Живое слово не пропало... 
Оно в груди, а не в устах, 
Коль гнусна лесть есть средство благ. 
  
Хотя порок замкнул уста, 
Гласящие ему в улику, 
Хоть зависть, гордость и тщета, 
Имея в мире часть велику, 
Сковали истине язык,-- 
Но чувствованье всё свободно! 
Мир малый--бог, бог--мир велик; 
Он в сердце... спорить с ним бесплодно. 
Пой, лира, коль струна чиста, 
Хотя порок замкнул уста. 

Пусть лжец за колесом несется -- имеется в виду колесо Фортуны. 

К приятелю

Держись меня, слепого друга, 
Я слеп любовию, а честностию зряч, 
На мир не угодишь: мир вспыльчив и горяч, 
И часто истине бывает он палач: 
С ним все беда и все прослуга, 
Мирская голова упруга, 
Ее не сломишь молотком; 
Хоть сильная рука Вулкана 
Сего ударит истукана, 
Он не посетует о том. 
На что же попусту трудиться, 
Когда не может мир переродиться, 
Когда в миру с ним жить нельзя? 
Когда в нем Боргии, как Титы, 
Богатством, титлами покрыты, 
То мир не наша, знать, стезя; 
Броди по нем, спесива глупость, 
Таскайся, праздность, зависть, скупость; 
Чтоб уберечь спокойны дни, 
Средь мира будем мы одни. 

Макар и Телема, то есть счастие и желание

Моя Телема всем известна,
И всем на свете дорога,
Хоть видят в ней и друга и врага;
Она жива, скора, прелестна,
Все взор Телемы ослепляет,
И все ее увеселяет;
Но грусть в ней действует равно,
К тревоге сердце ей дано;
А тот, кого Телема любит,
Совсем другого нраву с ней,
Он прихотью себя не губит,
Спокоен сердцем и душей,
Его лишь кротость возвышает —
Почтеннейший от смертных сан;
Себя он светом утешает,
Но свет не есть его тиран:
Он в оном презря пышны звуки,
Живет без горести и скуки,
Доволен, весел и любим.
Под описанием таким,
Читатель, познавай Макара
И не дивись словам моим.
Хотя Телеме он не пара,
Но он Телемою любим;
Любя и ссориться природно,
Любовницам не все угодно,
Макар своей не угодит;
Имея сильны вображенья,
Телема хочет обоженья,
Макар лишь смертную в ней зрит;
«Не будь, — вещает, — прихотлива,
Высокомерна, горделива».
Но что напрасно речь плодить,
Телему ль правдой убедить?
Вспылила и пошла на ссору,
Шумит, кричит и день и ночь.
Любовник, не любя раздору,
Смеется и отходит прочь.
В отчаянье, тоске, досаде,
Телема мечется, кричит,
Не зная, что искать к отраде,
Она вослед за ним бежит,
Но где - - - но где - - - искать Макара?
Пропал - - - исчез. - - - Пронзенна грудь
Исполнена любовна жара,
К чертогам Царским правит путь.
Пришла - - - «Не здесь ли мой любезной?
Не здесь ли дорогой Макар?»
О тщетной путь, труд бесполезной!
Смеются ей. Какой удар!
Макар, для них названье чудно,
Макар Министром не бывал,
Усовестить придворных трудно;
Весь Двор над бедной хохотал,
Телему каждой вопрошал:
«Какого ищешь ты урода?
Скажи, как сделан твой Макар?
Из русских он, иль из татар?» —
«Макара создала природа
(Телема отвечала им)
Сокровищем людей прямым;
Он то один в себе вмещает,
Что разум и сердца прельщает;
С рассудком здравым он рожден,
Душей и телом совершен,
Макар людей не ненавидит,
Живет на свете без хлопот,
И лишь Макара кто увидит,
Ему предастся вечно тот».
Тут все придворные вскричали:
«Его мы сроду не видали
И не увидим век его».
Тогда Телема огорченна,
Любовью, ревностью вспаленна,
Не зря Макара своего,
По граду бегает, стенает.
С трудом стопы свои влечет;
Но где найти его, не знает.
«Пойдем к монастырю, — речет; —
Сии чертоги освященны,
В них святость с тишиной вмещенны
В них братская любовь живет,
Телема в них его найдет».
Вошла. — Монах ее встречает:
«Кто надобен тебе?» — «Макар». —
«Увы! он нас не посещает,
Хоть мы к нему питаем жар,
Нейдет к нам сей небесный дар;
Но мы от неба в награжденье,
За то имеем заблужденье,
Раздоры, скуку и посты. - - -»
Тогда другой отец святый,
Наставник мудрый, свет народа,
Познав вину ее похода,
С благоговеньем тако рек:
«Сдержи, о дщерь! стремленье жара;
Бесплодно ищешь здесь Макара!
Давно на том уж свете он. - - -»
От сих речей пришедши в ярость,
Монашескую презря старость,
Телема возопила так:
«Невежда! лицемер! дурак!
Ты, старец, ничего не смыслишь,
Когда того в том свете числишь,
Кого природа мне дала,
Кому должна я быть мила;
Не ваши подвиги святые,
А я Макарова стихия».
Рекла и, с гордостью отшед,
В те светски сборищи грядет,
Где люди, чая быть премудры,
От желтой, красной, серой пудры
И от других своих затей,
Пренебрегают всех людей;
Где глупой дон Кишот для ссоры
Умышленно заводит споры
И думает, что он Самсон;
В досаду здравому рассудку,
Где наглость почтена за шутку,
Где пустомеля Цицерон,
Где всякой день друг друга видят,
Хотя друг друга ненавидят;
Где носят кротость на чехлах,
А лесть, коварство и обманы —
В испорченных своих сердцах,
Где сами для себя тираны.
Телема ль то могла забыть,
Что тут Макар не может быть?
Ей сборищи сии знакомы;
Она опомнилась, и домы
Развратных сборшцей прошла. - - -
«Постой! (сама себе рекла)
Пойдем в ученое собранье,
Пойдем к высоким тем умам,
Которы все свое старанье
Стремят к полезным лишь трудам;
Где люди кротки, благонравны,
И добродетельны и славны,
Макара я у них найду».
Желанье слыша нестерпимо
И чувствуя свою беду,
Мудрец кричал ей: «Мимо! мимо!
Макар не ходит на Парнас;
Хоть мы его изображаем,
Но мы в глаза его не знаем,
Он только на письме у нас. - - -»
Телемина душа смутилась,
Наказанная от богов,
Опять Телема потащилась
Искать Макаровых следов.
Приходит, наконец, в те храмы,
Где жгут вседневно фимиамы
Во знак почтенья двум сестрам;
Где слез и смеха перемена,
Где Талия и Мельпомена
Царицами бывают нам.
Но, ах! рок спорит с ней упрямо,
Макара не нашла и тамо!
Телему позвали на пир,
На пир в отборное собранье,
В котором всех людей старанье
Рождать веселие и мир;
Узря их вежливость и ласку,
Сперва помыслишь, что они
С Макаром провождают дни;
Но ближе лишь на них взгляни,
Тотчас сквозь них увидишь маску,
Досаду, скуку на глазах.
Телема лишь простерла взоры,
Увидела их все притворы,
И прочь пошла от них в слезах.
Куда идти в несчастной доле,
И где любовника искать?
К успеху нет уж средства боле,
Осталось только ей стенать;
Надежда вся ее пропала,
Телема в грусти предприяла
Сберечь последний свой покой.
Грядет - - - куда? - - - в уединенье;
Но что вдруг видит пред собой?
Макар - - - какое наслажденье!
Макар у ног ее одра.
«Иди, — речет, — иди к любезну,
Здесь кончишь жизнь со мной бесслезну.
Здесь тишина, моя сестра.
Коль хочешь быть меня достойна,
Останься здесь и будь спокойна,
Оставить прихоти пора;
Не требуй от меня ты боле,
Что я к твоей назначу доле,
Добра не ищут от добра». 

Мартышка

Вспрыгнув Мартышка на стольчак,
  Кричала так:
«Нет нужды мне в Пегасе!
И без крылатого коня я на Парнасе!
Смотрите, с Музами сижу!
Теперь-то я себя во славе покажу;
Мне нет противоборца!
Самолюбивого повешу Стихотворца.
Нет, нет, разумнее всего
Повесить мне творца его,
Нет, лучше сочиню сатиру на него!
Нет, лучше эпиграмму».
Рекла и, позабыв что к ней близка дыра,
Вернулася и пала в яму.
Ну что ж? - - - не осуждай ты эту даму;
Вить там чернильница Зоилова пера. 

Ода. К премудрой Фелице от старого русского пииты из царства мертвых

Буди преклонна вниманьем, Фелица! 
Древний Пиита из ада поет. 
Нудит взять лиру твоя мя десница, 
Кая блаженство полсвету дает. 
        
Бледная зависть тобой разъяренна, 
Вести приносит и в ад о тебе, 
Тако вещая: ах! вновь сотворенна 
Область Фелицой в щастливой судьбе, 
        
Я ж многогрешный во тартаре тая, 
В казнь необычной охоте к стихам; 
Слышал до слова, что зависть презлая 
Плачно вещала поднорным богам. 
        
Весть пресловута, как солнце с востока 
Дух мне Пиите согрела тотчас; 
Вдруг позабылись все лютости рока, 
Перышко в руки, и шмыг на Парнас! 
        
Вот уже время Фелицу воспети; 
Лирка погласней струной возгласи! 
Ах! при начале ум начал тупети, 
Глас како лиры поднять к небеса? 
        
Ну ж, чудопевец! воспой не в примету, 
Мать человеков к стихам не строга; 
В том Собеседник порукою свету, 
В коем и роза, и колки рога, 
        
Се начинаю пребыстрым глаголом 
Честной царевне хвалу соплетать, 
Кая с оливой владеет престолом, 
Кая род смертных родилась спасать. 
        
Кая все пользы постигнувши светски, 
В людях не гонит им свойственных чувств; 
Мыслить не нудит Татар по-немецки, 
Но и Немецких не гонит Искусств. 
        
Кая создавши премудры законы, 
К ним добровольно под иго идет; 
К коей гонимый без малой препоны 
Сердце с прошеньем без страха несет. 
        
Кая народы отвсюд многостечны 
В степях прикладных щедротно селит; 
Кая проникнув во тайны сердечны, 
Слабость с преступком разумно делит. 
        
Кая все веры содержит в терпимстве, 
Помня, что общий создатель есть бог; 
Жид ли, Русак ли, живи в благочинстве, 
Будешь спокоен, лишь знай свой порог. 
        
Кая взирая премудрственным оком 
На Европейски кулашны бои, 
Видит, как люди в забвенья жестоком 
Выгоды сами теряют свои. 
        
Видит затеи и старого мужа, 
Кой и при гробе корыстию полн, 
Зрит из средины, как силится лужа 
Северных беги осилити волн. 
        
Кая безменом не весит породы, 
Знав, что с Адама всяк род свой ведет. 
Хоть не колотит долбнёю народы. 
Ладно однако ж все в царстве идет. 
        
Кая головки за то не отрубит, 
К ней что вельможа причелся в свойство; 
Или в сибирке того не погубит, 
Кто по доносу попал в колдовство. 
        
Знает Царевна и быль и былицу, 
Дать на вопросы умеет ответ; 
Слушает жука, бобра и лисицу, 
Ладит однако ж по-своему свет. 
        
Делай, вельможа, лишь то, что Царевна 
Повелевает в законах своих; 
Право воскреснет, отрада вседневна 
Прежде текущих времян золотых. 
        
Зная, что шутка трудам не помеха, 
Зла в балагурстве Фелица не зрит. 
Дело будь делом, потехой потеха; 
Зависть не шутит, а козни творит. 
        
В рифмах писати нынь не опасно, 
Что б кто не збредил, цела голова. 
Сердце Царевны без мщения властно, 
Злом не считает пустые слова. 
        
Зная, что казнью вралей не убавить, 
Как про Богиню Зоил ни болтан, 
В вечные снеги его не отправит 
Черных куничек искать под шугай. 
        
Знает Фелица и Мурз и Мурзишек; 
Знает, кто с толком и кто бестолков; 
Видит инова в проказах и лишек, 
Видит и хищных приказных волков. 
        
Видит не меньше козла в огороде, 
Кой без капусты суда не дает, 
Кой все законы толкует в народе 
Толком, который ему поднесет. 
        
Кой не страшливо и в самой столице 
Лестью забравшись в большой огород, 
Чести в прикору и мудрой Фелице, 
Жмет и капусты невинной народ. 
        
Что же Царевна не гонит козлища? 
Тако вопросно мне Муза речет, 
Или невинной для козлика пища? 
Дай же Пиита в том Музе ответ. 
        
Люди не пища, а паче с Фелицей, 
Козлищам алчным и жадным волкам; 
Все истребится премудрой десницей! 
Вот тебе Муза ответ по толкам. 
        
Помни, что немощь не лечится сразу, 
Скорость в леченьи есть дерзость врача: 
Так и Царевна народну заразу 
Исподволь гонит, премудро леча. 
        
Ах! вспомянувши старинные лета, 
Телемахида как вышла на свет, 
Кою премудрость обширного света 
(Молвить келейно), ей-ей, не поймет. 
        
Сколько дивиться вдруг станет прилично, 
Видя Фелицей прославленный век! 
Век, в коем тако предиворазлично, 
Дар свой для пользы стремит человек. 
        
О лепомудра богиня Фелица! 
Выше делами ты Фебских высот; 
Всем неизключно сердцам ты царица, 
Сердцем родяся красивей красот. 
        
Око Богини подобно небесно, 
Блещет с престола повсюду лучем. 
Жить под тобою любовно и честно, 
Токи щедротны лиются ко всем! 
        
Древним и новым царям ты корона, 
Добрым отрада, злым ужас врагам; 
Славой вспрыгнула ты выше Солона, 
Подобрался ко самым богам. 
        
Кир ли поспорит в победах с Фелицей? 
Тит ли в щедротах ее превзойдет? 
Перст лишь поднимет, и Кир с колесницей 
Аки мурашка стремглав ниспадет. 
        
Ей невозможно сказати нельстивно, 
Царство, что снова ты в свет создала, 
В коем народу так распредивно 
Знание, разум и душу дала. 
        
Но уж довольно мы, Муза, гремели; 
Лирка без ладу, и глас ослабел. 
Тыж, о Богиня! мы коей воспели 
Мудрость премногу премножества дел. 
        
Взглянь милосердно на сердце Пиита, 
Кое подносит (за скудностью жертв) 
Оду нельстивну... ей буди защита! 
Вспомни, Богиня, что я уже мертв. 

Ода. Российским солдатам на взятие крепости Очакова...

    Российским солдатам на взятие крепости Очакова сего
    1796 года Декабря б дня, сочиненная от лица некоего
    древнего российского пииты.

Аз чудопевец, строгий Пиита, 
Красного слова борзой писец, 
Сиречь чья стопно мысль грановита: 
Что же бы в рифму? -- Русский творец, 
        
          Бряцнул на лирке песни похвальны 
          Ратникам Русским, аки Русак: 
          Прочь скоротечно мысли печальны! 
          Вас не изволю слушать никак. 
        
Вот уж тревожно в мрачном жилище 
Демоны злые злее стократ! 
Или невзгода в татарской пище? 
Иль прогоняют злых на Ефрат? 
        
          Ну же, о Музе! вспрянь из-под бездны, 
          Где ты Гнездишься двадесят лет; 
          Пой громогласно песни любезны, 
          Нуди к России быстрый полет. 
        
          Лишь проглаголал -- дух оперился, 
          Стража бесовска! брызь от меня! 
          Русс филологус сам прибодрился: 
          Вот уж Пегаса шпорит коня! 
        
Толк -- и из ада зрюсь на Лимане... 
Кая пречудность там веселит? 
Сгибла нежданность, ах! в басурмане; 
Втуне весь Тартар с Турком палит. 
        
          Втуне затеи: мины, окопы; 
          Тысяща тысящ что Русачку? 
          Двинулся грудью в вражески склоны, 
          Грянул ... и жертвы нет кулачку ... 
        
Лишь прогласила Екатерина: 
Други Российски! пыщется враг: 
Все на примету, огнь и пучина, 
Стала призраком трудность и страх. 
        
          Злоба с зимою, рвение с летом: 
   Турок замерзнул, Русский в поту. 
          Приступ единой в сердце нагретом: 
          Пхнул... и Очаков бряк под пяту! 
        
Гордый Султане! мрачный владыко! 
Что не в причину тако кутил? 
Тяль не постигло бедство велико? 
Турчу ли ныне Рус не скрутил? 
        
          Ну же, быстренько вон из Европы! 
          С вольною волей мене беды. 
          Иль тя загонит Русь в Ефиопы! 
          Ей, преупруглый! жди сей гряды. 
        
С нами ли, Турчи! вам огрызаться? 
Праздно набили Шведу вы зоб; 
Сей вить изволил лбом показаться: 
Что ж приключилось? Шведа же в лоб!.. 
        
          Русы к примеру всем не приличны 
          Ратников наших всюду веди: 
          Неги не знают, к хладу привычны; 
          Воля их в вере, сила в груди, 
        
Что приудержит нашего воя? 
Агнец послушный в гневе, как лев; 
Важность Очаков! пышная Троя 
(Молвить не красно) -- Русскому плев! 
        
          Слыши, вселенна, ратников Русских! 
          Тако вещает каждой солдат: 
          Нет нам проходов скользких ни узких; 
          Шаг лишь пошире, Турку и мат! 
        
Страху не знают Русские души, 
Кровью готовы лавры купить; 
По морю пройдут аки по суши: 
С Тавра на Гемус долго ль вступить? 
        
          Деле в приказе ... вот и причина! 
          Матушку нашу словом не тронь, 
          Отче Никола, мать Катерина! 
          Вам мы в защиту рады в огонь. 
        
Лихо богине вымолвить слово; 
Матка лишь скажет: детки в парад! 
Орлики вспорхнут ... войско готово! 
Глядь, Мусульманин... Русской Царь-Град. 
        
          О пресловуты войски Российски! 
          Брякну стихами вам комплимент: 
          Вражески грады вам обелиски, 
          Храбрость и слава ваш есть патент. 
        
Я же пиита певша причина, 
С коей наградой!.. сердца спросись! 
Слышу в ответе ... Екатерина! 
Вот мне награда!.. чтя, улыбнись. 

Письмо к Федору Григорьевичу Карину на кончину Александра Петровича Сумарокова

Скрепись, Карин!.. Ах, нет! пролей потоки слезны; 
Для благодарных душ они теперь любезны. 
Стени со мной, стени! нас долг к тому влечет; 
Лишились мы, увы!., кого, кого уж нет? 
Карин!., наставника и друга мы лишенны, 
Дражайши дни того навеки пресечениы, 
Который нам прямый к Парнасу путь открыл, 
Прославился и нас ко славе поощрил; 
Кто, дарования с искусством съединяя, 
Магнитом был сердец, к себе их привлекая. 
Ах! можно ль, чтобы кто по нем не восстенал, 
Когда он чувствия в бесчувственных рождал? 
Какая фурия сыскалась бы меж нами, 
Которая б теперь не облилась слезами? 
И зависть, ждавшая его кончины злясь, 
Невольно пролиет ток слезный устыдясь, 
Невольно долг отдаст гонителю пороков. 
Но, ах!., уже ты мертв, бессмертный Сумароков! 
Неизбежимой ты сокрыт от нас судьбой; 
Ах! дара своего не скрой навек с собой! 
Да возродится он!.. О смерть! о люто время! 
Какое чувствиям вы наложили бремя! 
Любовь, обязанность... увы! все стонет в нас, 
Во исступлении и Музы и Парнас! 
Вторично потеряв Корнелия, Фонтена, 
Рыдает Талия и рвется Мельпомена, 
Неся во грудь свою кинжал, его любя... 
Карин! мой страждет дух; Карин!., я вне себя. 
Ужасно зрелище уму вообразилось, 
Стенание твое с моим соединилось; 
И сердце оного не может уж снести... 
Дрожит рука... падет перо... нет сил!., прости. 

* * *

Полно, сизенький, кружиться,
Голубочек, надо мной!
Лучше вдаль тебе пуститься,
Вдаль... туда, где милый мой.

Полети к нему скорее,
Долети к душе моей;
Проворкуй ему жалчее,
Что не вижу ясных дней.

Как листок от ветра бьется,
Бьется сердце так мое,
К другу движется... несется
Горе с ним забыть свое...

Ах! не туча развилася,
Льет не сильный дождь, гроза
То по друге пролилася
Горькая моя слеза!

Всё я голосом унылым,
Всё, что встречу, то прошу:
Дай увидеться мне с милым!
Для него я лишь дышу.

Для него не умираю,
Горем мучася моим;
Не на муки я взираю,
На мое свиданье с ним.

Не тяжелы вздохи числю,
Их не можно перечесть,
Я о том... о том лишь мыслю,
Чтоб к нему себя донесть.

Он всё то, что в свете мило -
Мило сердцу моему!
Нет его... и всё постыло,
И не рада ничему!

Без того, по ком рыдаю
И кого прошу у всех,
Не найду и не желаю
Ни сокровищ, ни утех.

Чтобы с милым повидаться,
Бурно море преплыву;
Чтобы с милым мне расстаться,
Смерть я жизнью назову.

Ах, лети и всё до слова,
Голубок, ему скажи,
Возврати мне дорогого,
Душу в теле удержи!

Умереть его дождуся,
Силы все на то сберу;
На него я нагляжуся
И от радости умру.

* * *

"Престань источник слезный,
Престань, Лизета, лить!
В глазах твоих любезный,
И должно всё забыть".

- "Внимай меня, вселенна,
Внимай, любезный мой,
Что я на то рожденна,
Чтоб в плен отдаться твой.

Чтоб чувствовать и мыслить
Всегда одно с тобой;
Одни утехи числить,
Одною жить душой.

Тебе вручила душу,
Тебя клялась любить;
И клятвы не нарушу,
Доколе буду жить.

Не льстят мне честь и слава,
Не в них ищу отрад,
Мой трон, моя держава -
Один твой милый взгляд!

Сули престол мне света,
Чтоб отдала тебя;
Ах, нет! твоя Лизета
Умрет, тебя любя!"

Рондо блаженныя памяти государю Петру Первому

Петр Велик!.. так мир вещает; 
               Сердце то же ощущает; 
               Сердце тако говорит: 
               Кто столь много сотворит. 
               Потрудится так полезно?.. 
               О отечество любезно! 
               Простирай до неба клик: 
                              Петр Велик! 
  
Петр Велик!.. гласит все войско: 
               Он нам сердце дал геройско. 
               В дух бестрепетность влиял; 
               Росс Петром лишь просиял! 
               И полсвета повторяет, 
               И полсвета восклицает 
               Гласом сердца без улик: 
                              Петр Велик! 
  
Петр Велик!.. неподражаем 
               В попеченьях и трудах. 
               Мы злодеев побеждаем 
               На полях и на водах 
               От его драгой заботы. 
               Кто явил на безднах флоты, 
               Взнес, как гору? брег поник... 
                              Петр Велик! 
  
Петр Велик!.. потряс кто шведом 
               И сея ж победы следом 
               Древню область возвратил, 
               Град на зыбях сотворил, 
               Одолел сарматски споры, 
               Удивил Европы взоры, 
               Глубоко в сердца проник?.. 
                              Петр Велик! 
  
Петр Велик!.. кто грубы нравы 
               Просвещением смягча, 
               Свой народ довел до славы 
               Не чрез средство лишь меча, 
               Но рассудки изощряя, 
               Дар на пользу обращая, 
               Зрел на правду, не на лик? 
                              Петр Велик! 
  
Петр Велик!.. твои все кедры! 
               Здесь проникнув горны недры, 
               Ты драгой металл извлек. 
               Слил поток великих рек; 
               Там ремеслы ввел полезны, 
               Там измерил сушь и бездны -- 
               И отвсюду глас возник: 
                              Петр Велик! 
  
Петр Велик... Велик неложно! 
               Всех трудов его не можно 
               Смертной лирой возгласить. 
               Должен сам бессмертен быть 
               Восприявший честь толику. 
               Но Великая Велику, 
               Вознеся на память лик, 
               О герое доказала, 
               Громче... громче всех сказала: 
                              Петр Велик! 

Русская песня

Вечерком румяну зорю
Шла я с грусти посмотреть,
А пришла всё к прежню горю,
Что велит мне умереть.

Горе к речке заманило;
Села я на бережок -
Сердце пуще приуныло,
Мутен чистый стал поток.

Я, вздохнувши, тут сказала:
Лейся, речка, как слеза!
И, сказавши, показала
Полны слез мои глаза.

Струйки чисты зашумели,
Будто сжалясь надо мной;
Но утешить не умели,
И осталась я с тоской.

О души моей веселье,
Для кого мне жизнь мила!
Я последне ожерелье
За тебя бы отдала.

А когда б была богатой
И большою госпожой,
Все алмазы были б платой
За свидание с тобой.

Как сокровища я света,
Берегу к тебе любовь;
Ею лишь во мне нагрета
Будто пламенем вся кровь.

Горячее солнца знойна
Сердце к милому горит,
И душа лишь тем покойна,
Что в себе его хранит.

Вас, струйки мои любезны,
Вас прошу в тоске моей!
Донесите капли слезны
Вы до милого скорей!

Донесите... Пусть узнает,
Сколько рвуся я по нем,
Сколько сердце унывает
О сокровище своем!

Так скажите: "Но с тоскою
Хоть и много видишь слез,
А не всё, не всё с собою
До тебя поток донес.

Их еще осталось море
Без тебя ей проливать;
А в отраду, в лютом горе,
Дорогого призывать".

Но напрасно в вас, потоки,
Погружаю голос мой;
Вам пути хотя широки,
Стон останется со мной.

Сколько чистых струй ни вьете
Быстрым бегом в берегах,
Слез моих не унесете -
Всё они в моих очах!

Очи что ни повстречают,
Всё постыло, всё беда!
Рощи и луга скучают;
Темно в полдень мне всегда.

Ветерок ли рощу тронет,
Где в печали я хожу, -
Тотчас в думу... милый стонет...
И от страха я дрожу!

Выйду ль на лужок от скуки -
Грусть за мною по пятам;
Всем веселье - мне лишь муки:
Где ступила, горе там!

Люди с солнцем - людям ясно,
А со мною всё туман!
Без тебя оно напрасно,
Без тебя мне жизнь обман.

Нет, уж нет души со мною -
Неужель, ах! ту забыл,
Звал котору дорогою,
И клялся, что ты любил?

Нет, не верю!.. нет, не львицей
Вскормлен ты, любезный мой!
Той ли будешь ты убийцей,
Отдан чей тебе покой?

Нет, не верю... ах! заставишь
Сердце верить и тому,
Если сроку не убавишь,
Возвратишься ты к нему!

Я поверю!.. Жизнь разрушу,
А тебе лишь тем отмщу,
Что, любя тебя как душу,
Смерть мою тебе прощу.

Сатир-рифмач

 Помнилось некогда Сатиришке-рабу,
  Наперекор рассудку здраву,
Что если он очки и гласную трубу,
Любимца Росских Муз, поюща Богу славу,
Владыкам добрым в честь, тиранам злым в боязнь,
Вельможам и судьям за лень и хищность в казнь,
Зоиловым пером заденет мимоходом,
То дарования, на кои жмурит глаз,
Унизит - - - а себя встаращит на Парнас
 И сделает с доходом,
Не русской пить уж будет квас,
Аршад и лимонад, как барин, знатной родом.
Что делать? мысль придет и на беду подчас! - - -
Помнилось - - - Янька тем и чувствует, и дышит,
 Хоть плохо мастерство,
Хоть трусит, думая, что Аполлон услышит;
Но шевелится все корысть и хвастовство,
 А зависть так и пышит!
С такой оравою для сил слепой души,
И в знатном свете - - - мат, не токмо что в глуши - - -
(Грех и в сатире жив прельщенного Адама)
Впрыгнула сатана, бесёнок подстрекнул - - -
Сердчишко вздулося - - - умишка скот заснул,
И тотчас под свисток (как нека повесть-драма)
Пустилась по миру в судебник эпиграмма.
Дар видит то в очки - - - о кража! куча слов!
На рифму строк пятьсот, а пять иль шесть стихов!
Что мрачно - - - то свое; что светло - - - то чужое;
Но все натянуто, но все (как зависть) злое;
Обкраден Кантемир, ощипан Буало,
Лишь то загажено, что в сих творцах бело,
И даже сок стихов, воспетых той трубою,
Котора зависть в нем как уголь разожгла,
Он вытянуть успел Зоиловой дудою.
Сатира не уймешь, как шалуна козла,
Да наш же и не Пан, а просто Лешей-Янька,
Русак, Чухна, Калмык, Татарин - - - иль Грузин,
Исаич, иль Исай, Иванович, иль Ванька - - -
Нет нужды до имен; смотрю на зло причин;
Сатира-Рифмача судьбину описую,
О нем я слышу суд, о нем и потолкую.
Кусаку в клевете и в воровстве найдя
 И строго посудя,
Ученой области палата уголовна,
Определяла так: - - - достоин вор кнута.
Но Аполлон кричал: «Нет - - - цель моя не та;
 Сатира буесловна
Владыка ваш казнит без кнутобойна зла;
Косматой виноват, проказа не мала;
Но смертной пытки тем не сделался достоин;
На Пинде он дурной, в лесу хороший воин,
И для того хочу, чтоб он остался жив.
А чтобы не был впредь чужим добром кичлив,
И мною призванных, и мною вдохновенных,
 Поэтов к пользе возрожденных!
Осмеивать не смел, а чтил даров дела,
Чтоб мог и сам народ познать писца-осла,
 И Гения Парнаса,
То всяк отныне врал, и в прозе и в стихах,
Там чующий чеснок, где запах ананаса;
От зависти судящ с наметкой о дарах,
Знак казни понесет предерзкого Мидаса».
Вещал - - - и наш Сатир ослиными ушми
 В минуту отличился.
О Аполлон! Москвы сим знаком не страми;
В обоз того - - - в обоз, которой обослился!
Конь лучше дома будь - - - авось ли бегунок?
 Авось ли скакунок? —
Так к Фебу вопиял лошадок покровитель,
 Ристания любитель.
Но зрящий сквозь очки, которых красота,
Как добродетелей прозрачность, чистота
(И от чего он так собою сам доволен),
Зоила своего смиренней осудил,
Презревши рабий толк, невежствен, своеволен,
И видя, что кощун и глуп, и нищ, и хил - - -
Что уши ослия уже к нему пристали,
Что за стихи его над ним же хохотали,
Вздохнул и в казнь вралю сказал без злобы так:
Прощаю искренно Сатира-черноруса.
Пред глупостью всегда с дарами ум - - - дурак,
А зависть, как больной, глотает все без вкуса.
Не токмо твари дар - - - и самого Творца
Поруган был стократ от зависти глупца! - - -
Но лишь сказал сие, как тьмы Парнасских гадов
Ползли уж вкруг него, стремяся уязвить;
Но тщетно - - - не могли они ему вредить,
И не боялся он скопленных ими ядов
 И протяженных жал.
(Сим войском окружен мой Гений был не первой)
Покрытый броней Муз, и ободрен Минервой,
 Чьи доблести и славу воспевал,
Он плюнул лишь на гад - - - и от плевка Пиита
Тварь срама и вреда как будто бы убита;
Дрожа и злобствуя - - - вся в норы заползла,
А месть оставила для нового осла.
Я ж видя быль сию не косо и не криво,
 И миру описав ее
 Бесстрастно, справедливо,
Осмелюсь приложить сужденье и свое:
Пииты-куколки, дарами малолетны!
В очах у Муз ничто, или едва приметны!
Не смейте раздражать дарами пожилых;
И лира и труба бессмертны в свете их.
Кощунство детское всей завистью Зоила
Сколь ни старалося сорвать венок даров,
Всегда его была на то бесплодна сила;
Поэта слава с ним, чтоб ни был он таков,
Монарх иль подданной, но Гением родился. - - -
И под стопой Зоил лишь плод даров явился,
Учитесь оценять дары сердец, умов,
Имейте к ним приязнь, храните к ним почтенье;
От злости биться лбом - - - скота остервененье;
Желанье умертвить - - - бессмертие даров,
Есть цель и тщание бессмертных дураков. 

Спесь и Смерть

Достигнув высоты химер,
Спесь некогда взнеслась превыше мер
И вздумала, что всю природу
Бог создал ей в угоду;
Что рыба, мошка, гад, скот, птица, человек,
Лишь для нее одной влекут свой век,
Что все ей должно быть покорно,
И воды, и земля, и воздух, и огонь;
Что ей себя равнять с людьми позорно,
Всяк чти ее, никто не тронь!
Но надо знать, что Спесь тогда была здорова,
Как мысль в ее главе такой сплетала вздор;
Мы верим, и о том не вступим с нею в спор;
Кто знает? может быть то ж мыслит и корова
О знатности своей, когда она здорова;
Чем лучше гусь ее, которой так спесив
 У Полая в Поэме?
И он не манну же клюет в овсяном семе,
И он бывает бел и сив.
Но к делу! долго петь не любит басни лира.
Жирела Спесь, и с ростом жира
 Высокомерие росло;
 Все по ее желанью шло:
Чего недостает? одежда ей порфира,
Трон — стул ее, а скиптр у Спеси трость,
 Как жиру не нарость?
Испортит и не Спесь такая доля.
Ей, правда, разум дан, но ей дана и воля,
От воли прихоти, от них чего уж ждать!
Где царствуют они, проказит там свобода;
Над ними и умок трусливой воевода;
Он с них и взяток не берет,
Он им же дань дает,
Когда осердится; а злы они как черти!
И Спесь, их смертно полюбя,
Забыла и сама себя,
Забыла и о смерти;
Но смерть воспомнила об ней
И, светских не любя затей,
Пожаловала к ней
Без зову в гости;
Не любим мы, как кости,
К нам ходят в гости —
«Здорово, Спесь! — ей смерть рекла, —
Я полечить тебя пришла;
В безумии тебя мне скучно видеть;
А если ты могла людей возненавидеть
И вздумать о себе, что ты одна
Достойна быть от смертных почтена,
То без сумненья ты в уме повреждена»
Как ни нахальна Спесь, однако задрожала
И отдала поклон ужасному врачу.
«Иди за мой! — так гостья продолжала. —
Я показать тебе хочу
 Твою судьбину».
Всему находит смерть причину —
И Спесь за ней идет. - - -
Шли час, шли день, а может быть, и боле,
До этого нам дела нет;
Пришли лишь в поле:
«Возьми лопату, рой на этом месте ты,
Чтоб видеть своего величества мечты!» —
Смерть Спеси говорила, —
И Спесь то место взрыла.
Но что представилось глазам ея?
 Протухлая свинья! - - -
 «Вот часть твоя!
Сюда ведет судьбина!» - - -
«Как, как! мне тут же быть, где мерзкая скотина?
 Протухну я! - - -
 Так точно, как свинья!» 

Эпиграмма на Н. М. Карамзина

Был я в Женеве, был я в Париже, 
Спесью стал выше, разумом ниже. 

Эпитафия к живому

В сем доме погребен под страстию своей 
Живущий для нее, умерший для друзей. 

Всего стихотворений: 18