Русская поэзия. Стихотворения русских поэтов про Владимира Маяковского на одной странице

Стихотворения русских поэтов про Владимира Маяковского на одной странице

Moriturus. Литературный некрополь. Владимир Маяковский (Вильгельм Александрович Зоргенфрей)

Вам, когда сдохнете, гнить, вонять, 
В землю зарыться носом бы! 
А Маяковский, он вызнал способы, 
Как производство поднять: 
Мясо и кости -- 
В склад Жиркости, 
Волос -- в машины 
Госщетины, 
Куртку и брюки -- 
Главнауке, 
Пару ботинок 
Ну -- хоть в рынок, 
Чтобы не нужен был гроб! 
Польза от смерти чтоб!

Гимн Маяковскому (Эдуард Георгиевич Багрицкий)

Озверевший зубр в блестящем цилиндре я
Ты медленно поводишь остеклевшими глазами
На трубы, ловящие, как руки, облака,
На грязную мостовую, залитую нечистотами.
Вселенский спортсмен в оранжевом костюме,
Ты ударил землю кованым каблуком,
И она взлетела в огневые пространства
И несется быстрее, быстрее, быстрей...
Божественный сибарит с бронзовым телом,
Следящий, как в изумрудной чаше Земли,
Подвешенной над кострами веков,
Вздуваются и лопаются народы.
О Полководец Городов, бешено лающих на Солнце,
Когда ты гордо проходишь по улице,
Дома вытягиваются во фронт,
Поворачивая крыши направо.
Я, изнеженный на пуховиках столетий,
Протягиваю тебе свою выхоленную руку,
И ты пожимаешь ее уверенной ладонью,
Так что на белой коже остаются синие следы.
Я, ненавидящий Современность,
Ищущий забвения в математике и истории,
Ясно вижу своими всё же вдохновенными глазами,
Что скоро, скоро мы сгинем, как дымы.
И, почтительно сторонясь, я говорю:
«Привет тебе, Маяковский!»

1915

Маяковский (Михаил Валентинович Кульчицкий)

  (Последняя ночь государства Российского) 

Как смертникам жить им до утренних звезд, 
И тонет подвал, словно клипер. 
Из мраморных столиков сдвинут помост, 
И всех угощает гибель. 
Вертинский ломался, как арлекин, 
В ноздри вобрав кокаина, 
Офицеры, припудрясь, брали Б-Е-Р-Л-И-Н, 
Подбирая по буквам вина. 
Первое - пили борщи Бордо, 
Багрового, как революция, 
В бокалах бокастей, чем женщин бедро, 
Виноградки щипая с блюдца. 
Потом шли: эль, и ром, и ликер - 
Под маузером всё есть в буфете. 
Записывал переплативший сеньор 
Цифры полков на манжете. 
Офицеры знали - что продают. 
Россию. И нет России. 
Полки. И в полках на штыках разорвут. 
Честь. (Вы не смейтесь, Мессия.) 
Пустые до самого дна глаза 
Знали, что ночи - остаток. 
И каждую рюмку - об шпоры, как залп 
В осколки имперских статуй. 
Вошел 
    человек 
 огромный, 
     как Петр, 
Петроградскую 
    ночь 
      стряхнувши, 
Пелена дождя ворвалась с ним. 
     Пот 
Отрезвил капитанские туши. 
Вертинский кричал, как лунатик во сне: 
"Мой дом - это звезды и ветер... 
О черный, проклятый России снег - 
Я самый последний на свете..." 
Маяковский шагнул. Он мог быть убит. 
Но так, как берут бронепоезд, 
Воздвигнулся он на мраморе плит 
Как памятник и как повесть. 
Он так этой банде рявкнул: "Молчать!" - 
Что слышно стало: 
 пуст 
   город. 
И вдруг, словно эхо, в дале-е-еких ночах 
Его поддержала "Аврора".

12 декабря 1939

Маяковский (Василий Михайлович Кубанёв)

Множество
разнообразных побасок
Сложат про него
досужие века.
Он в них
из летосчисления рвался,
Тянул календарь
и людей закликал.
Он в них летел
угорелым галопом,
Сбивался,
срывался с дороги подчас,
Но с равным усердием
ухал и топал,
По лужам,
буграм
и ухабам мчась.
Стремясь напролом,
вопреки полустанкам,
Столбами вгоняемый
в ярость и в раж,
Он был
ломовым, мускулистым
мустангом,
Впряженным в поэзию,
как в экипаж.
Она колыхалась порой катафалком,
Порою пролеткой —
доехал и слазь!
Порою арбою тащилась вразвалку,
Порою простыми дровнями неслась.
А он,
чтоб не падала
скорость движенья,
Чтоб даль
с одинаковой силой плыла,
Тем большее прилагал напряженье,
Чем туже натягивались удила,
Чем больше положено всякого груза.
Не медли,
вези как можно скорей,
Не глядя на то,
что стеснительно узок
Размер
искривленных, избитых колей.
Во время оно
здесь кто-то первым
Проволокся
и путь проложил,
А ты изводи отчаяньем нервы,
Стараясь жить,
как умерший жил.
На кой ему
это безвольное деланье?
Он сам не кукла,
он смыслит сам.
И вот тарахтит
его жизнь оголтелая,
И ливень часов
шелестит по глазам.
Чуждаясь трусцы
и рысцы игривой,
Он прыгал с размаху,
гибок и крут,
Всем телом чуя
над крупом,
над гривой
Спешащих событий
свистящий кнут.
Он мчался
крупным, решительным почерком,
Напропалую,
в трам-тарарам,
И встречные
свертывали к обочинам,
И рощи шарахались по сторонам.
В искусстве
искренность слита с риском.
Проехаться хошь —
на скаку вскочи.
Это не то, что,
сподобившись кискам,
Хватать втихомолку с печи калачи,
Это не то, что читать
между прочим
Кровью исчерканные листы,
Потягивать кофе,
поругивать почерк,
Посвистывать
посвистом холостым.
Упреки, укоры, наветы, насмешки
К нему мошкарой налипали в пути.
И он разгонялся,
пищанием взбешен,
И рвался вперед,
чтоб скорее уйти.
Он сызмалу стал и ретив, и упорен,
И храбр, если надо,
и нежен, и груб.
И он не боялся ни битв, ни боен,
Как дрессировщик — тигриных губ.
Грядущих явлений густое сукно
Он голосом
навкось порол и резал.
Желая одно:
чтоб в него,
чтоб в окно
Целил враг из обреза.
Он чувств
никогда не считал
на костяшки,
Даже средь самых несносных годин.
Если не было пристяжки,
Он воз свой вез один.
Какие массивы
прорваны, пройдены,
Как трудно давалась
победная новь!
За это он ждал,
как зарплату от Родины,
Не званье, не славу,
а просто любовь.
Слава — призрак, слава — помеха,
Слава — пустая, красивая грусть.
Но если разносятся щепки
от смеха,
Но если учат стихи наизусть,
И если рабочие,
как пословицей,
Кроют мерзавцев
его строфой —
Этим не имя его славословится,
Этим он сам остается живой.
Пером воскрешая
давнишние диспуты,
Размахивая беспокойной рукой,
Он с нами шагает
на новые приступы
И спорит каждой своей строкой.
Он к нашим мненьям
и к нашим думам
Без лживых ужимок,
без поз напускных
Встает и идет нестихающим шумом
С листвы
своих рослых и свежих книг.
Они тебя до крови исполосуют —
Попробуй только
их книзу прижать.
Он думал об этом,
любуясь лазурью,
Перед тем,
как курок нажать.
Выстрел грянет
звоном соборным
В эту галчиную, мутную тишь,
Где позабытые по заборам
Мечутся клочья
вчерашних афиш.
Слегка ухмыльнувшись,
он четко представил
Оторопь,
похороны,
родню.
Он много должен
и много оставил
Навязчивому земному дню.
В письме получилось
шутейней и проще,
А в биографиях этот скачок
Займет
непомерно огромную площадь
И стягивать сплетни
к себе начнет.
Толпу поклонников
растолкавши,
Приклюнется критик,
болтун-коновал,
Присядет на цыпки,
Привстанет и скажет:
«Да, много надежд
он еще подавал!»
Умолкни, валух!
Его ли удали
Крестами поблескивать
по куполам!
Довольно
его вы дразнили и путали,
Довольно
клубящаяся кабала
Условностей ваших
катилась и ныла,
Как шина,
треснувшая на ходу!
Заткнись,
и замкнись,
и заквасься уныло,
Когда своей строчкой
в тебя попаду.
Я встречусь с тобой
и, не давши раздеться,
Согну тебя правдою
напополам.
Помимо поэм,
от поэта в наследство
Повадки его
оставляются нам.
Ни надобности, ни отрады нет
Живучей душе
в панихидном хныканье.
Он реет, как знамя,
над уймою лет,
У всех на виду,
у ветров навыкате.
Такие
в церковных мощах
не хранятся.
Такие сами
сгорают огнем,
Чтоб всякий
выравниваться и равняться,
Блукая во мраке,
мог по нем.
Чтоб был он заметен,
пригожий собою,
Из всех закоулков,
со всех дорог,
Своею особенною судьбою
Дающий людям
открытый урок.

Маяковский (Василий Васильевич Каменский)

Радиотелеграфный столб гудящий,
Встолбленный на материке,
Опасный — динамитный ящик,
Пятипудовка — в пятерике.

И он же — девушка расстроенная
Перед объяснением с женихом,
И нервноликая, и гибкостройная,
Воспетая в любви стихом.

Или капризный вдруг ребенок,
Сын современности — сверх-неврастеник,
И жружий — ржущий жеребенок,
Когад в кармане много денег.

И он — Поэт, и Принц, и Нищий,
Колумб, Острило, и Апаш,
Кто в Бунте Духа смысла ищет —
Владимир Маяковский наш.

<1917>

Маяковский (Саша Чёрный)

Смесь раешника с частушкой,
Барабана с пьяной пушкой —
Красный бард из полпивной,
Гениальный как оглобля,
От Нью-Йорка до Гренобля
Мажет дегтем шар земной.

1924

Маяковский в 1913 году (Анна Андреевна Ахматова)

Я тебя в твоей не знала славе,
Помню только бурный твой расцвет,
Но, быть может, я сегодня вправе
Вспомнить день тех отдаленных лет.
Как в стихах твоих крепчали звуки,
Новые роились голоса...
Не ленились молодые руки,
Грозные ты возводил леса.
Все, чего касался ты, казалось
Не таким, как было до тех пор,
То, что разрушал ты,- разрушалось,
В каждом слове бился приговор.
Одинок и часто недоволен,
С нетерпеньем торопил судьбу,
Знал, что скоро выйдешь весел, волен
На свою великую борьбу.
И уже отзывный гул прилива
Слышался, когда ты нам читал,
Дождь косил свои глаза гневливо,
С городом ты в буйный спор вступал.
И еще не слышанное имя
Молнией влетело в душный зал,
Чтобы ныне, всей страной хранимо,
Зазвучать, как боевой сигнал.

3-10 марта 1940

Маяковский в Париже (Андрей Андреевич Вознесенский)

          Уличному художнику

Лили Брик на мосту лежит,
разутюженная машинами.
Под подошвами, под резинами,
как монетка зрачок блестит!

Пешеходы бросают мзду.
И как рана,
Маяковский,
       щемяще ранний,
как игральная карта в рамке,
намалеван на том мосту!

Каково Вам, поэт, с любимой?!
Это надо ж - рвануть судьбой,
чтобы ликом,
      как Хиросимой,
отпечататься в мостовой!

По груди Вашей толпы торопятся,
Сена плещется под спиной.
И, как божья коровка, автобусик
мчит, щекочущий и смешной.

Как волнение Вас охватывает!..
Мост парит,
ночью в поры свои асфальтовые,
как сирень,
       впитавши Париж.

Гений. Мот. Футурист с морковкой.
Льнул к мостам. Был посол Земли...
Никто не пришел
     на Вашу выставку,
                 Маяковский.
Мы бы - пришли.

Вы бы что-нибудь почитали,
как фатально Вас не хватает!

О, свинцовою пломбочкой ночью
опечатанные уста.
И не флейта Ваш позвоночник -
алюминиевый лёт моста!

Маяковский, Вы схожи с мостом.
Надо временем,
       как гимнаст,
башмаками касаетесь РОСТА,
а ладонями -
            нас.

Ваша площадь мосту подобна,
как машины из-под моста -
Маяковскому под ноги
Маяковская Москва!
Маяковским громит подонков
Маяковская чистота!

Вам шумят стадионов тысячи.
Как Вам думается?
              Как дышится,
Маяковский, товарищ Мост?..

Мост. Париж. Ожидаем звезд.

Притаился закат внизу,
полоснувши по небосводу
красным следом
          от самолета,
точно бритвою по лицу!

1963

Маяковскому (Семён Исаакович Кирсанов)

Быстроходная яхта продрала бока,
растянула последние жилки
и влетела в открытое море, пока
от волненья тряслись пассажирки.

У бортов по бокам отросла борода,
бакенбардами пены бушуя,
и сидел, наклонясь над водой, у борта
человек, о котором пишу я.

Это море дрожит полосой теневой,
берегами янтарными брезжит...
О, я знаю другое, и нет у него
ни пристаней, ни побережий.

Там рифы - сплошное бурление рифм,
и, черные волны прорезывая,
несется, бушприт в бесконечность вперив,
тень парохода "Поэзия".

Я вижу - у мачты стоит капитан,
лебедкой рука поднята,
и голос, как в бурю взывающий трос,
и гордый, как дерево, рост.

Вот вцепится яро, зубами грызя
борта парохода, прибой,-
он судно проводит, прибою грозя
выдвинутою губой!

Я счастлив, как зверь, до ногтей, до волос,
я радостью скручен, как вьюгой,
что мне с командиром таким довелось
шаландаться по морю юнгой.

Пускай прокомандует! Слово одно -
готов, подчиняясь приказам,
бросаться с утеса метафор на дно
за жемчугом слов водолазом!

Всю жизнь, до седины у виска,
мечтаю я о потайном.
Как мачта, мечта моя высока:
стать, как и он, капитаном!

И стану! Смелее, на дальний маяк!
Терпи, добивайся, надейся, моряк,
высокую песню вызванивая,
добыть капитанское звание!

Маяковскому (Марина Ивановна Цветаева)

Превыше крестов и труб,
Крещенный в огне и дыме,
Архангел-тяжелоступ —
Здорово, в веках Владимир!

Он возчик, и он же конь,
Он прихоть, и он же право.
Вздохнул, поплевал в ладонь:
— Держись, ломовая слава!

Певец площадных чудес —
Здорово, гордец чумазый,
Что камнем — тяжеловес
Избрал, не прельстясь алмазом.

Здорово, булыжный гром!
Зевнул, козырнул — и снова
Оглоблей гребет — крылом
Архангела ломового.

18 сентября 1921

Всего стихотворений: 10

Количество обращений к теме стихотворений: 24