Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Александр Николаевич Вертинский

Александр Николаевич Вертинский (1889-1957)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Femme raffinee

         («Рафинированая» женщина)
    
    Разве можно от женщины требовать многого?
    Вы так мило танцуете, в Вас есть шик.
    А от Вас и не ждут поведения строгого,
    Никому не мешает Вас муж-старик.
    
    Только не надо играть в загадочность
    И делать из жизни «le vin triste».
    Это все чепуха, да и Ваша порядочность -
    Это тоже кокетливый фиговый лист.
    
    Вы, несомненно, с большими данными
    Три – четыре банкротства – приличный стаж.
    Вас воспитали чуть-чуть по-странному,
    Я б сказал, европейски – фокстрот и пляж!
    
    Я Вас так понимаю, я так Вам сочувствую,
    Я готов разорваться на сто частей.
    Восемнадцатый раз я спокойно присутствую
    При одной из обычных для Вас «смертей».
    
    Я давно уже выучил все завещание
    И могу повторить Вам в любой момент:
    Фокстерьера Люлю отослать в Испанию,
    Где живет Ваш любовник... один... студент.
    
    Ваши шляпки и платья раздать учащимся.
    А «dessous» сдать в музей прикладных искусств.
    А потом я и муж, мы вдвоем потащимся
    Покупать Вам на гроб сирени куст.
    
    Разве можно от женщины требовать многого?
    Там, где глупость божественна, ум – ничто!


    1933, Париж

    Бар-девочка

    Вы похожи на куклу в этом платьице аленьком,
    Зачесанная по-детски и по-смешному.
    И мне странно, что Вы, такая маленькая,
    Принесли столько муки мне, такому большому.
    
    Истерически злая, подчеркнуто пошлая,
    За публичною стойкой — всегда в распродаже.
    Вы мне мстите за все Ваше бедное прошлое-
    Без семьи, без любви и без юности даже.
    
    Сигарета в крови. Зубы детские, крохкие.
    Эти терпкие яды глотая,
    Вы сожжете назло свои слабые легкие,
    Проиграете в «дайс» Вашу жизнь, дорогая.
    
    А потом, а потом на кладбище китайское,
    Наряженная в тихое белое платьице,
    Вот в такое же утро весеннее, майское
    Колесница с поломанной куклой покатится.
    
    И останется… песня, но песня не новая.
    Очень грустный и очень банальный сюжет:
    Две подруги и я. И цветочки лиловые.
    И чужая весна. Только Вас уже нет.


    Безноженька

    Ночью на кладбище строгое,
    Чуть только месяц взойдет,
    Крошка-малютка безногая
    Пыльной дорогой ползет.
    
    Днем по канавам валяется,
    Что-то тихонько скулит.
    Ночью в траву забирается,
    Между могилками спит.
    
    Старой, забытой дороженькой
    Между лохматых могил
    Добрый и ласковый Боженька
    Нынче во сне приходил.
    
    Ноги большие и новые
    Ей подарить обещал,
    А колокольцы лиловые
    Тихо звенели хорал...
    
    «Боженька, ласковый Боженька,
    Что тебе стоит к весне
    Глупой и малой безноженьке
    Ноги приклеить во сне?»


    1916

    В синем и далеком океане

    Вы сегодня нежны,
    Вы сегодня бледны,
    Вы сегодня бледнее луны…
    Вы читали стихи,
    Вы считали грехи,
    Вы совсем как ребенок тихи.
    
    Ваш лиловый аббат
    Будет искренно рад
    И отпустит грехи наугад…
    Бросьте ж думу свою,
    Места хватит в раю.
    Вы усните, а я вам спою.
    
    В синем и далеком океане,
    Где-то возле Огненной Земли,
    Плавают в сиреневом тумане
    Мертвые седые корабли.
    Их ведут слепые капитаны,
    Где-то затонувшие давно.
    Утром их немые караваны
    Тихо опускаются на дно.
    Ждет их океан в свои объятья,
    Волны их приветствуют, звеня.
    Страшны их бессильные проклятья
    Солнцу наступающего дня…


    Ваши пальцы

    Ваши пальцы пахнут ладаном,
    А в ресницах спит печаль.
    Ничего теперь не надо нам,
    Никого теперь не жаль.
    
    И когда Весенней Вестницей
    Вы пойдете в синий край,
    Сам Господь по белой лестнице
    Поведет Вас в светлый рай.
    
    Тихо шепчет дьякон седенький,
    За поклоном бьет поклон
    И метет бородкой реденькой
    Вековую пыль с икон.
    
    Ваши пальцы пахнут ладаном,
    А в ресницах спит печаль.
    Ничего теперь не надо нам,
    Никого теперь не жаль.


    Ворчливая песенка

    Тяжело таким, как я, «отсталым папам»:
    Подрастают дочки и сынки,
    И уже нас прибирают к лапам
    Эти юные большевики!
    
    Вот, допустим, выскажешь суждение.
    Может, ты всю жизнь над ним потел.
    Им- смешно. У них другое мнение.
    «Ты, отец, ужасно устарел».
    
    Виноват! Я — в ногу… А одышка —
    Это, так сказать, уже не в счет.
    Не могу ж я, черт возьми, вприпрыжку
    Забегать на двести лет вперед!
    
    Ну, конечно, спорить бесполезно.
    Отвечать им тоже ни к чему…
    Но упрямо, кротко и любезно
    Можно научить их кой-чему.
    
    Научить хотя б не зазнаваться
    И своих отцов не презирать,
    Как-то с нашим возрастом считаться,
    Как-то все же «старших» уважать.
    
    Их послушать- так они «большие»,
    Могут целым миром управлять!
    Впрочем, замыслы у них такие,
    Что, конечно, трудно возражать.
    
    Ну и надо, в общем, соглашаться,
    Отходить в сторонку и молчать,
    Как-то с этим возрастом считаться,
    Как-то этих «младших» уважать.
    
    И боюсь я, что придется «папам»
    Уступить насиженный престол,
    Все отдать бесцеремонным лапам
    И пойти учиться… в комсомол!


    Все, что осталось

    Это все, что от Вас осталось,-
    Пачка писем и прядь волос.
    Только сердце немного сжалось,
    В нем уже не осталось слез.
    
    Вот в субботу куплю собаку,
    Буду петь по ночам псалом,
    Закажу себе туфли к фраку...
    Ничего. Как-нибудь проживем.
    
    Все окончилось так нормально,
    Так логичен и прост конец:
    Вы сказали, что нынче в спальню
    Не приносят с собой сердец.


    1918

    Дни бегут

    Сколько вычурных поз,
    Сколько сломанных роз,
    Сколько мук, и проклятий, и слез!
    
    Как сияют венцы!
    Как банальны концы!
    Как мы все в наших чувствах глупцы!
    
    А любовь — это яд.
    А любовь — это ад,
    Где сердца наши вечно горят.
    
    Но дни бегут,
    Как уходит весной вода,
    Дни бегут,
    Унося за собой года.
    
    Время лечит людей,
    И от всех этих дней
    Остается тоска одна,
    И со мною всегда она.
    
    Но зато, разлюбя,
    Столько чувств загубя,
    Как потом мы жалеем себя!
    
    Как нам стыдно за ложь,
    За сердечную дрожь,
    И какой носим в сердце мы нож!
    
    Никому не понять,
    Никому не сказать,
    Остается застыть и молчать.
    
    А… дни бегут,
    Как уходит весной вода,
    Дни бегут,
    Унося за собой года.
    
    Время лечит людей,
    И от всех этих дней
    Остается тоска одна,
    И со мною всегда она… 


    Доченьки

    У меня завелись ангелята,
    Завелись среди белого дня!
    Все, над чем я смеялся когда-то,
    Все теперь восхищает меня!
    Жил я шумно и весело — каюсь,
    Но жена все к рукам прибрала.
    Совершенно со мной не считаясь,
    Мне двух дочек она родила.
    
    Я был против. Начнутся пеленки…
    Для чего свою жизнь осложнять?
    Но залезли мне в сердце девчонки,
    Как котята в чужую кровать!
    И теперь, с новым смыслом и целью
    Я, как птица, гнездо свое вью
    И порою над их колыбелью
    Сам себе удивленно пою:
    
    «Доченьки, доченьки, доченьки мои!
    Где ж вы, мои ноченьки, где вы, соловьи?»
    Вырастут доченьки, доченьки мои…
    Будут у них ноченьки, будут соловьи!
    
    Много русского солнца и света
    Будет в жизни дочурок моих.
    И, что сомое главное, это
    То, что Родина будет у них!
    Будет дом. Будет много игрушек,
    Мы на елку повесим звезду…
    Я каких-нибудь добрых старушек
    Специально для них заведу!
    
    Чтобы песни им русские пели,
    Чтобы сказки ночами плели,
    Чтобы тихо года шелестели,
    Чтобы детства забыть не могли!
    Правда, я постарею немного,
    Но душой буду юн как они!
    И просить буду доброго Бога,
    Чтоб продлил мои грешные дни!
    
    Вырастут доченьки, доченьки мои…
    Будут у них ноченьки, будут соловьи!
    А закроют доченьки оченьки мои —
    Мне споют на кладбище те же соловьи.


    Дым без огня

    Вот зима. На деревьях цветут снеговые улыбки.
    Я не верю, что в эту страну забредет Рождество.
    По утрам мой комичный маэстро так печально играет на скрипке
    И в снегах голубых за окном мне поет Божество!
    
    Мне когда-то хотелось иметь золотого ребенка,
    А теперь я мечтаю уйти в монастырь, постареть
    И молиться у старых притворов печально и тонко
    Или, может, совсем не молиться, а эти же песенки петь!
    
    Все бывает не так, как мечтаешь под лунные звуки.
    Всем понятно, что я никуда не уйду, что сейчас у меня
    Есть обиды, долги, есть собака, любовница, муки
    И что все это – так... пустяки... просто дым без огня!


    1916, Крым, Ялта

    Жене Лиле

    в день девятилетия нашей свадьбы
    
    Девять лет. Девять птиц-лебедей,
    Навсегда улетевших куда-то…
    Точно девять больших кораблей.
    Исчезающих в дымке заката.
    
    Что ж, поздравлю себя с сединой,
    А тебя — с молодыми годами,
    С той дорогой, большой и прямой,
    Что лежит, как ковер голубой,
    Пред тобой. Под твоими ногами.
    
    Я — хозяин и муж и отец.
    У меня обязательств немало.
    Но сознаюсь тебе наконец:
    Если б все начиналось сначала,
    Я б опять с тобой стал под венец!
    
    Чтобы ты в белом платье была,
    Чтобы церковь огнями сияла,
    Чтобы снова душа замерла
    И испуганной птицей дрожала,
    Улетая с тобой- в купола!
    
    Уплывают и тают года…
    Я уже разлюбил навсегда
    То, чем так увлекался когда-то.
    Пережил и Любовь, и Весну,
    И меня уже клонит ко сну,
    Понимаешь? Как солнце к закату!
    
    Но не время еще умирать.
    Надо Родине честно отдать
    Все, что ей задолжал я за годы,
    И на свадьбе детей погулять,
    И внучат — писенят — покачать.
    И еще послужить для народа.


    За кулисами

    Вы стояли в театре, в углу, за кулисами,
    А за Вами, словами звеня,
    Парикмахер, суфлер и актеры с актрисами
    Потихоньку ругали меня.
    
    Кто-то злобно шипел: «Молодой, да удаленький.
    Вот кто за нос умеет водить».
    И тогда Вы сказали: «Послушайте, маленький,
    Можно мне Вас тихонько любить?»
    
    Вот окончен концерт… Помню степь белоснежную..
    На вокзале Ваш мягкий поклон.
    В этот вечер Вы были особенно нежною,
    Как лампадка у старых икон…
    
    А потом — города, степь, дороги, проталинки…
    Я забыл то, чего не хотел бы забыть.
    И осталась лишь фраза: «Послушайте, маленький,
    Можно мне Вас тихонько любить?»


    Кокаинетка

    Что Вы плачете здесь, одинокая глупая деточка
    Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?
    Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка.
    Облысевшая, мокрая вся и смешная, как Вы...
    
    Вас уже отравила осенняя слякоть бульварная
    И я знаю, что крикнув, Вы можете спрыгнуть с ума.
    И когда Вы умрете на этой скамейке, кошмарная
    Ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма...
    
    Так не плачьте ж, не стоит, моя одинокая деточка.
    Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы.
    Лучше шейку свою затяните потуже горжеточкой
    И ступайте туда, где никто Вас не спросит, кто Вы.


    1916

    Концерт Сарасате

    Ваш любовник скрипач, он седой и горбатый.
    Он Вас дико ревнует, не любит и бьет.
    Но когда он играет «Концерт Сарасате»,
    Ваше сердце, как птица, летит и поет.
    
    Он альфонс по призванью. Он знает секреты
    И умеет из женщины сделать «зеро»…
    Но когда затоскуют его флажолеты,
    Он божественный принц, он влюбленный Пьеро!
    
    Он Вас скомкал, сломал, обокрал, обезличил.
    Femme de luxe он сумел превратить в femme de chambrc.
    И давно уж не моден, давно неприличен
    Ваш кротовый жакет с легким запахом амбр.
    
    И в усталом лице, и в манере держаться
    Появилась у Вас и небрежность, и лень.
    Разве можно так горько, так зло насмехаться?
    Разве можно топтать каблуками сирень?..
    
    И когда Вы, страдая от ласк хамоватых,
    Тихо плачете где-то в углу, не дыша, —
    Он играет для Вас свой «Концерт Сарасате»,
    От которого кровью зальется душа!
    
    Безобразной, ненужной, больной и брюхатой,
    Ненавидя его, презирая себя,
    Вы прощаете все за «Концерт Сарасате»,
    Исступленно, безумно и больно любя!..


    Лиловый негр

          В. Холодной
    
    Где Вы теперь? Кто Вам целует пальцы?
    Куда ушел Ваш китайчонок Ли?..
    Вы, кажется, потом любили португальца,
    А может быть, с малайцем Вы ушли.
    
    В последний раз я видел Вас так близко.
    В пролеты улиц Вас умчал авто.
    И снится мне — в притонах Сан-Франциско
    Лиловый негр Вам подает манто.


    Любовнице

    Замолчи, замолчи, умоляю,
    Я от слов твоих горьких устал.
    Никакого я счастья не знаю,
    Никакой я любви не встречал.
    
    Не ломай свои тонкие руки.
    Надо жизнь до конца дотянуть.
    Я пою пои песни от скуки,
    Чтобы только совсем не заснуть.
    
    Поищи себе лучше другого,
    И умней и сильнее меня,
    Чтоб ловил твое каждое слово,
    Чтоб любил тебя «жарче огня».
    
    В этом странном, «веселом» Париже
    Невеселых гуляк и зевак
    Ты одна всех понятней и ближе,
    Мой любимый, единственный враг.
    
    Скоро, скоро с далеким поклоном,
    Мою «русскую» грусть затая,
    За бродячим цыганским вагоном
    Я уйду в голубые края.
    
    А потом как-нибудь за стеною
    Ты услышишь мой голос сквозь сон,
    И про нашу разлуку с тобою
    Равнодушно споет граммофон.


    * * *

    Любовью болеют все на свете.
    Это вроде собачьей чумы.
    Ее так легко переносят дети
    И совсем не выносим мы.
    
    Она нас спасает. Она нас поддерживает.
    Обещает нам счастье, маня.
    Но усталое сердце уже не выдерживает
    Температуры огня.
    
    Потому что оно безнадежно замучено
    От самых простых вещей.
    К вечной казни и муке оно приучено,
    Но не может привыкнуть к ней.


    1950-е

    Мадам, уже падают листья

    На солнечном пляже в июне
    В своих голубых пижама
    Девчонка — звезда и шалунья —
    Она меня сводит с ума.
    
    Под синий berceuse океана
    На желто-лимонном песке
    Настойчиво, нежно и рьяно
    Я ей напеваю в тоске:
    
    «Мадам, уже песни пропеты!
    Мне нечего больше сказать!
    В такое волшебное лето
    Не надо так долго терзать!
    
    Я жду Вас, как сна голубого!
    Я гибну в любовном огне!
    Когда же Вы скажете слово,
    Когда Вы придете ко мне?»
    
    И, взглядом играя лукаво,
    Роняет она на ходу:
    «Вас слишком испортила слава.
    А впрочем… Вы ждите… приду!..»
    
    Потом опустели террасы,
    И с пляжа кабинки свезли.
    И даже рыбачьи баркасы
    В далекое море ушли.
    
    А птицы так грустно и нежно
    Прощались со мной на заре.
    И вот уж совсем безнадежно
    Я ей говорил в октябре:
    
    «Мадам, уже падают листья,
    И осень в смертельном бреду!
    Уже виноградные кисти
    Желтеют в забытом саду!
    
    Я жду Вас, как сна голубого!
    Я гибну в осеннем огне!
    Когда же Вы скажете слово?
    Когда Вы придете ко мне?!»
    
    И, взгляд опуская устало,
    Шепнула она, как в бреду:
    «Я Вас слишком долго желала.
    Я к Вам… никогда не приду».


    Маленький креольчик

         Вере Холодной
    
    Ах, где же Вы, мой маленький креольчик,
    Мой смуглый принц с Антильских островов,
    Мой маленький китайский колокольчик,
    Капризный, как дитя, как песенка без слов?
    
    Такой беспомощный, как дикий одуванчик,
    Такой изысканный, изящный и простой,
    Как пуст без Вас мой старый балаганчик,
    Как бледен Ваш Пьеро, как плачет он порой!
    
    Куда же Вы ушли, мой маленький креольчик,
    Мой смуглый принц с Антильских островов,
    Мой маленький китайский колокольчик,
    Капризный, как дитя, как песенка без слов?..


    1916, Москва

    Минуточка

    Ах, солнечным, солнечным маем,
    На пляже встречаясь тайком,
    С Люлю мы, как дети, играем,
    Мы солнцем пьяны, как вином.
    
    У моря за старенькой будкой
    Люлю с обезьянкой шалит,
    Меня называет «Минуткой»
    И мне постоянно твердит:
    
    «Ну погоди, ну погоди, Минуточка,
    Ну погоди, мой мальчик-пай,
    Ведь любовь— это только шуточка,
    Это выдумал глупый май».
    
    Мы в августе горе скрываем
    И, в парке прощаясь тайком,
    С Люлю, точно дети, рыдаем
    Осенним и пасмурным днем.
    
    Я плачу, как глупый ребенок,
    И, голосом милым звеня,
    Ласкаясь ко мне, как котенок,
    Люлю утешает меня:
    
    «Ну погоди, ну не плачь, Минуточка,
    Ну не плачь, мой мальчик-пай,
    Ведь любовь наша — только шуточка,
    Ее выдумал глупый май».


    Ненужное письмо

    Приезжайте. Не бойтесь.
    Мы будем друзьями,
    Нам обоим пора от любви отдохнуть,
    Потому что, увы, никакими словами,
    Никакими слезами ее не вернуть.
    
    Будем плавать, смеяться, ловить мандаринов,
    В белой узенькой лодке уйдем за маяк.
    На закате, когда будет вечер малинов,
    Будем книги читать о далеких краях.
    
    Мы в горячих камнях черепаху поймаем,
    Я Вам маленьких крабов в руках принесу.
    А любовь — похороним, любовь закопаем
    В прошлогодние листья в зеленом лесу.
    
    И когда тонкий месяц начнет серебриться
    И лиловое море уйдет за косу,
    Вам покажется белой серебряной птицей
    Адмиральская яхта на желтом мысу.
    
    Будем слушать, как плачут фаготы и трубы
    В танцевальном оркестре в большом казино,
    И за Ваши печальные детские губы
    Будем пить по ночам золотое вино.
    
    А любовь мы не будем тревожить словами
    Это мертвое пламя уже не раздуть,
    Потому что, увы, никакими мечтами,
    Никакими стихами любви не вернуть.


    Пани Ирена

       Ирине Н-й
    
    Я безумно боюсь золотистого плена
    Ваших медно-змеиных волос,
    Я влюблен в Ваше тонкое имя «Ирена»
    И в следы Ваших слез.
    
    Я влюблен в Ваши гордые польские руки,
    В эту кровь голубых королей,
    В эту бледность лица, до восторга, до муки
    Обожженного песней моей.
    
    Разве можно забыть эти детские плечи,
    Этот горький, заплаканный рот,
    И акцент Вашей польской изысканной речи,
    И ресниц утомленных полет?
    
    А крылатые брови? А лоб Беатриче?
    А весна в повороте лица?..
    О, как трудно любить в этом мире приличий,
    О, как больно любить без конца!
    
    И бледнеть, и терпеть, и не сметь увлекаться,
    И, зажав свое сердце в руке,
    Осторожно уйти, навсегда отказаться
    И еще улыбаться в тоске.
    
    Не могу, не хочу, наконец — не желаю!
    И, приветствуя радостный плен,
    Я со сцены Вам сердце, как мячик, бросаю.
    Ну, ловите, принцесса Ирен!


    Рождество

    Рождество в стране моей родной,
    Синий праздник с дальнею звездой,
    Где на паперти церквей в метели
    Вихри стелют ангелам постели.
    
    С белых клиросов взлетает волчий вой…
    Добрый праздник, старый и седой.
    Мертвый месяц щерит рот кривой,
    И в снегах глубоких стынут ели.
    
    Рождество в стране моей родной.
    Добрый дед с пушистой бородой,
    Пахнет мандаринами и елкой
    С пушками, хлопушками в кошелке.
    
    Детский праздник, а когда-то мой.
    Кто-то близкий, теплый и родной
    Тихо гладит ласковой рукой.
    . . . . . . . . . . .
    Время унесло тебя с собой,
    Рождество страны моей родной.


    Салют

    Небеса расцвечены алмазами,
    Возжигает Родина огни.
    Все о вас, родные сероглазые
    Братья, драгоценные мои!
    
    Все о том, уже бессмертном мужестве,
    За которым восхищенный мир
    Наблюдает со священным ужасом
    Из своих разрушенных квартир.
    
    Каждый раз за шторой затемнения
    Из-за слез не отыскать окна, —
    От восторга, гордости, волнения
    Глубоко душа потрясена.
    
    Этот праздник стал нас всех обязывать.
    Мы должны трудиться выше сил,
    Чтоб потом нам не пришлось доказывать,
    Кто и как свою страну любил…


    Сероглазочка

    Я люблю Вас, моя сероглазочка,
    Золотая ошибка моя!
    Вы — вечерняя жуткая сказочка,
    Вы — цветок из картины Гойя.
    
    Я люблю Ваши пальцы старинные
    Католических строгих мадонн,
    Ваши волосы сказочно-длинные
    И надменно-ленивый поклон.
    
    Я люблю Ваши руки усталые,
    Как у только что снятых с креста,
    Ваши детские губы коралловые
    И углы оскорбленного рта.
    
    Я люблю этот блеск интонации,
    Этот голос — звенящий хрусталь,
    И головку цветущей акации,
    И в словах голубую вуаль.
    
    Так естественно, просто и ласково
    Вы, какую-то месть затая,
    Мою душу опутали сказкою,
    Сумасшедшею сказкой Гойя…
    
    Под напев Ваших слов летаргических
    Умереть так легко и тепло.
    В этой сказке смешной и трагической
    И конец, и начало светло…


    Сумасшедший шарманщик

    Каждый день под окошком он заводит шарманку.
    Монотонно и сонно он поет об одном.
    Плачет старое небо, мочит дождь обезьянку,
    Пожилую актрису с утомленным лицом.
    
    Ты усталый паяц, ты смешной балаганщик,
    С обнаженной душой ты не знаешь стыда.
    Замолчи, замолчи, замолчи, сумасшедший шарманщик,
    Мои песни мне надо забыть навсегда, навсегда!
    
    Мчится бешеный шар и летит в бесконечность,
    И смешные букашки облепили его,
    Бьются, вьются, жужжат, и с расчетом на вечность
    Исчезают, как дым, не узнав ничего.
    
    А высоко вверху Время—старый обманщик,
    Как пылинки с цветов, с них сдувает года…
    Замолчи, замолчи, замолчи, сумасшедший шарманщик,
    Этой песни нам лучше не знать никогда, никогда!
    
    Мы—осенние листья, нас бурей сорвало.
    Нас всё гонят и гонят ветров табуны.
    Кто же нас успокоит, бесконечно усталых,
    Кто укажет нам путь в это царство весны?
    
    Будет это пророк или просто обманщик,
    И в какой только рай нас погонят тогда?..
    Замолчи, замолчи, замолчи, сумасшедший шарманщик,
    Эту песнь мы не сможем забыть никогда, никогда!


    Танго «Магнолия»

    В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
    Когда поет и плачет океан
    И гонит в ослепительной лазури
    Птиц дальний караван,
    
    В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
    Когда у Вас на сердце тишина,
    Вы, брови темно-синие нахмурив,
    Тоскуете одна…
    
    И, нежно вспоминая
    Иное небо мая,
    Слова мои, и ласки, и меня,
    Вы плачете, Иветта,
    Что наша песня спета,
    А сердце не согрето без любви огня.
    И, сладко замирая от криков попугая,
    Как дикая магнолия в цвету,
    Вы плачете, Иветта,
    Что песня недопета,
    Что это
    Лето
    Где-то
    Унеслось в мечту!
    
    В банановом и лунном Сингапуре, в бури,
    Когда под ветром ломится банан,
    Вы грезите всю ночь на желтой шкуре
    Под вопли обезьян.
    
    В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
    Запястьями и кольцами звеня,
    Магнолия тропической лазури,
    Вы любите меня.


    То, что я должен сказать

    Я не знаю, зачем и кому это нужно,
    Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,
    Только так беспощадно, так зло и ненужно
    Опустили их в Вечный Покой!
    
    Осторожные зрители молча кутались в шубы,
    И какая-то женщина с искаженным лицом
    Целовала покойника в посиневшие губы
    И швырнула в священника обручальным кольцом.
    
    Закидали их елками, замесили их грязью
    И пошли по домам – под шумок толковать,
    Что пора положить бы уж конец безобразью,
    Что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать.
    
    И никто не додумался просто стать на колени
    И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране
    Даже светлые подвиги – это только ступени
    В бесконечные пропасти – к недоступной Весне!


    Октябрь 1917, Москва

    Убившей любовь

    Какое мне дело, что ты существуешь на свете,
    Страдаешь, играешь, о чём-то мечтаешь и лжёшь,
    Какое мне дело, что ты увядаешь в расцвете,
    Что ты забываешь о свете и счастья не ждёшь.
    
    Какое мне дело, что все твои пьяные ночи
    Холодную душу не могут мечтою согреть,
    Что ты угасаешь, что рот твой устало-порочен,
    Что падшие ангелы в небо не смеют взлететь.
    
    И кто виноват, что играют плохие актёры,
    Что даже иллюзии счастья тебе ни один не даёт,
    Что бледное тело твоё терзают, как псы, сутенёры,
    Что бледное сердце твоё превращается в лёд.
    
    Ты — злая принцесса, убившая добрую фею,
    Горят твои очи, и слабые руки в крови.
    Ты бродишь в лесу, никуда постучаться не смея,
    Укрыться от этой, тобою убитой любви.
    
    Какое мне дело, что ты заблудилась в дороге,
    Что ты потеряла от нашего счастья ключи.
    Убитой любви не прощают ни люди, ни боги.
    Аминь. Исчезай. Умирай. Погибай и молчи.


    * * *

    Хорошо в этой маленькой даче
    Вечерами грустить о тебе.
    Так по-детски, обиженно плачет 
    Маячок на зеленой губе.
    
    И уходят в закатные дали 
    Золотые кораблики — сны. 
    Те, что в детстве когда-то пускали 
    Мы, играя, по лужам весны.
    
    Скоро вспыхнут опалами ядра 
    Фонарей в предвечерней тени 
    И на реях японской эскадры, 
    Как на елках, зажгутся огни.
    
    А вчера в кабаке у фонтана 
    Человек с деревянной ногой 
    Утверждал, что любовные раны 
    Заживают от пули простой.
    
    И, смеясь над моими стихами.
    После пятой бутылки вина 
    Говорил, заливаясь слезами.
    Что его разлюбила жена.
    
    «Понимаешь, сбежала с матросом! 
    Я калека, а он молодой!..» 
    Я подумал: такие вопросы 
    Не решаются пулей простой.
    
    Но ему ничего не ответил. 
    Я молчал, улыбаясь тебе. 
    Где-то в море, печален и светел. 
    Ангел ночи пропел на трубе.
    
    Да... Любовь- это Синяя Птица, 
    Только птицы не любят людей... 
    Я усну. Мне сегодня приснится 
    Мягкий шелк твоих рыжих кудрей.


    * * *

    Я сегодня смеюсь над собой…
    Мне так хочется счастья и ласки,
    Мне так хочется глупенькой сказки,
    Детской сказки наивной, смешной.
    
    Я устал от белил и румян
    И от вечной трагической маски,
    Я хочу хоть немножечко ласки,
    Чтоб забыть этот дикий обман.
    
    Я сегодня смеюсь над собой:
    Мне так хочется счастья и ласки,
    Мне так хочется глупенькой сказки,
    Детской сказки про сон золотой…




    Всего стихотворений: 31



  • Количество обращений к поэту: 4672





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия