Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Юрий Константинович Терапиано

Юрий Константинович Терапиано (1892-1980)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    * * *

    Без «возвышающих обманов»,
    Гостями странными везде,
    Чужие — средь различных станов
    И нелюбимые нигде —
    Вы, обреченные судьбою,
    Друзья, хранители огня,
    Друзья, гонимые со мною,
    Враги сегодняшнего дня.


    * * *

    Быть может, в старости увидишь ты закат
    И вспомнишь тесное чужое небо,
    Каштаны вдоль бульваров, зимний сад,
    Глоток воды, сухую корку хлеба,
    Любовь, которой не было всерьез —
    (— Изгнанника печальные приметы), —
    И вдруг, — как дождь, как миллионы роз,
    Как чудо роз святой Елизаветы…
    


    * * *

    В городской для бедных больнице
    Ты в январский день умерла.
    Опустила сиделка ресницы,
    Постояла — и прочь пошла
    Из палаты, чтоб доктор дежурный
    Смерть отметил. А день за окном
    Был сухой, холодный и бурный.
    С заострившимся белым лицом
    На кровати под одеялом
    Ты лежала. И чудо вошло
    В наше сердце. В лесу за вокзалом
    Много снега за ночь намело.
    Гроб сосновый с трудом сносили
    По обмерзшим ступеням. И вот
    Все как прежде. Похоронили.
    День за днем, год за годом идет.
    Но в таинственном освещеньи
    Погребальный хор над тобой
    Рвался в небо в таком волненьи
    И с такой безысходной мольбой,
    Что — и каменный свод бы раскрылся…
    Годовщина. Как будто вчера
    Гроб закрыли, снег прекратился,
    Дождь холодный пошел с утра.


    В Мекку

    Не просить у Бога,
    Не благодарить Бога,
    Но с покаянием
    Путешествовать.
    
    Звезды
    Вытканы ночью,
    Как мысли человека.
    При свете луны
    Белеют чьи-то кости,
    Разбросанные по сторонам дороги.
    
    Как самую тончайшую ткань,
    Увешанную серебряными подвесками,
    Бог сотворил Мир.
    И когда
    В первый раз
    Он встряхнул ризу —
    Зазвучала вселенная
    Великой музыкой Мира.
    
    Ветер зашелестел по полю:
    Заколыхались белые кости.
    
    Хорошо
    Ночью идти
    Но пути в Мекку:
    
    Не просить у Бога,
    Не благодарить Бога,
    Но с покаянием
    Путешествовать…


    * * *

    В прошлые дни —
    Счастья, молодости и печали,
    Вечером, в сумерках летних, огни
    Вдоль зеленых витрин расцветали.
    И под легким туманом, под мелким дождем,
    Сквозь шуршанье шагов беспокойных прохожих,
    Выплывали дома, невозможные днем,
    Строем стен ни на что не похожих.
    И в бессмысленном мире для нас, милый друг,
    Замыкался сияющий радостный круг,
    О котором — глаза, выраженье лица, —
    О котором нельзя рассказать до конца.


    В пятницу (Магомет во время бегства из Мекки)

    Благословен сей день печали,
    День скорби на моем лице:
    Клянитесь пятницей в начале,
    И в середине, и в конце!
    
    Сошел и положил верблюда,
    Пред Богом длани распростер,
    Снял вьюки и достал оттуда
    Простой молитвенный ковер.
    
    Я плакал, внук Эльмоталеба,
    Слезами гнева и тоски,
    И строгий свет струился с неба
    На камни, воду и пески…
    
    Колодец с желобом из глины
    Полынью чахлой окаймлен…
    Песчаник и песок старинный,
    А сверху — небо без времен.


    * * *

    Вечер.
    Воздух прозрачен.
    Лежу на крыше
    И смотрю в небо.
    
    Господи,
    Откуда Ты
    Взял такой океан?
    Каким чудом
    Опрокинул на землю,
    Не пролив ни одной капли?..
    
    Девушки,
    Идите со мною
    Мимо мечетей,
    В тень,
    В темноту дорожек
    Султанского сада.


    Вождь

    Мы шли сыпучими песками,
    Минуя редкие ключи,
    От зноя черными руками
    Сжимая копья и мечи.
    
    И по тропам, во прах сожженным,
    За нами двигалась беда,
    Младенцы, матери и жены,
    Шатры, повозки и стада.
    
    Львы — по ночам на перепутьях;
    Днем — зной и клекоты орла;
    Рвал ветер жалкие лоскутья,
    Едва скрывавшие тела.
    
    А шейхи, ударяя в бубны,
    Храня от зноя и дождя,
    Несли под клич и грохот трубный
    Носилки нашего вождя.
    
    Изнеможенные, с досадой
    Мы думали, что он велик,
    Спокойный за тройной оградой
    Коней и воинов и пик.
    
    А в воздухе — и пыль и пламя,
    У ног тяжелые пески,
    И над усталыми рядами
    Колеблемые бунчуки,
    
    Бой бубнов, скрип колес и ржанье.
    Орда выстраивалась, шла.
    И вот, за отдаленной гранью
    Мы увидали: купола,
    
    Поля, покрытый пшеницей,
    Каналы, пальмы и дворцы…
    Рыдали схваченный жницы,
    Бежали по полю жнецы.
    
    Мы стали сыты и богаты, —
    Быкам добыча не легка;
    Рвал ветер пестрые халаты,
    Парчу и бархат и шелка.
    
    А шейхи, ударяя в бубны,
    Храня от зноя и дождя,
    Под крик и плачь и грохот трубный
    Несли убитого вождя:
    
    Он шел, еще непогребенный,
    Куда уходят без следа
    Мужчины, матери и жены,
    Шатры, повозки и стада.


    * * *

    Воскресный день, сырой и душный
    Что делать мне? Везде тоска,
    Свинцово-серый свод воздушный,
    Деревья, люди, облака —
    Весь мир, как будто поневоле,
    Томится в скучном полусне.
    Поехать в лес? Поехать в поле?
    Теперь все безразлично мне.


    Город

    Вода зеленая, просторный пруд,
    Болото топкое, тропа глухая.
    Здесь город погребен; по страшный суд
    Не встанет, колоколом громыхая.
    
    Но звон идет подводный под землей;
    Гудит скала на Рождество Христово;
    На Пасху — свет и факел смоляной
    В том месте видит темная дуброва.
    
    Ночь святочная не была ясна;
    Шли странники — оборваны и пьяны.
    В мешках — личина да бутыль вина,
    Да праздничные драные кафтаны.
    
    Шли по лесу и проглядели ночь.
    Ночь подошла — куда искать дороги,
    Когда так холодно, идти не в мочь,
    Озябли руки, онемели ноги…
    
    И вот решили: развели костерь;
    Пошла бутыль с краюхою на ужин.
    Снег падал с веток. Ледяной ковер
    Хрустел под натиском морозной стужи.
    
    А там, в лесу, летали огоньки,
    Трещали и потрескивали ели;
    И от вина пьянели старики,
    В тепле костра худые кости грели.
    
    Лед на болоте — тонкая слюда:
    Ему ль сопротивляться силе-зелью,
    Когда рождественская поднялась звезда
    И стала колдовать над белой елью.
    
    И вот пошел по лесу тяжкий гуд;
    Невидимая началась работа.
    Запенился, заколыхался пруд,
    Лед затрещал — и тронулось болото;
    
    Дрожали сосны, сталкивались льды,
    Земля тряслась широкими толчками
    И город, потаенный, из воды,
    Стал подыматься, тверд и белокамен…
    
    И так неупиваемая глубина
    От глаз людских укутанная мохом,
    По воле Бога сделалась видна
    Двум пьяным и убогим скоморохам.


    * * *

    Господи, Господи, Ты ли
    Проходил, усталый, стократ
    Вечером, в облаке пыли,
    Мимо этих простых оград?
    И на пир в Галилейской Кане
    Между юношей, между жен
    Ты ль входил — не огнем страданья,
    Но сиянием окружен?
    В час, когда я сердцем с Тобою
    И на ближних зла не таю,
    Небо чистое, голубое
    Вижу я, как будто в раю.
    В черный день болезни и горя
    Мой горячий лоб освежит
    Воздух с берега светлого моря,
    Где доныне Твой след лежит.
    И когда забываю Бога
    В темном мире злобы и лжи,
    Мне спасенье — эта дорога
    Средь полей колосящейся ржи.


    * * *

    Дано нам зренье, видящее вне.
    Слух дан на радость. Тело — спелый колос.
    А наше Я лежит на глубине
    Мы говорим, и слышим только голос.
    
    Какая тайна тщетная: любить,
    Другого видеть в зеркале нетленном,
    Смотреть в него, а самому — не быть,
    В своем глазу не быть запечатленным.
    
    О, дай мне видеть подлинный мой лик,
    Тот некий дух, что, вспыхивая скоро,
    Преображает каменный двойник
    Движеньем мысли, светом разговора.
    
    И вот мой голос… мой ли это Глас?
    И вне меня я вижу ваши лица,
    Но нет моих знаменований — глаз…
    И только звук, один, в пространство мчится.


    Донос

    Закройте двери на запор!
    Выхватывайте пистолеты!
    Гвоздями кованы щиблеты,
    Стволы нацелены в упор.
    
    Железо врезалось со свистом,
    Ударил лом: ломают дверь.
    Без промаха стрелять теперь
    Застигнутым контрабандистам!
    
    В татуированной руке,
    Дрожащей в ярости и злости —
    Вино и женщины и кости
    И лодка, скрытая в песке.
    
    А ты, седая борода,
    Быть может глух, быть может стар ты,
    Но здесь мы проиграли в карты
    Сегодня больше чем всегда!
    
    Согнувшись где-нибудь на стуле,
    Пьешь в кабаке на берегу:
    Седьмую меченую пулю
    Я для тебя приберегу.


    * * *

    Еще недавно так шумели
    Витии наши обо всем,
    Еще недавно «к светлой цели»
    Казалось нам, что мы идем,
    Что мы «горим», что вправду «пишем»,
    Что «дело нас в России ждет»,
    Что «воздухом мы вольным дышим»,
    Что мы «в послании» — и вот
    Лишь скудное чужое небо,
    Чужая чахлая трава
    И, словно камень вместо хлеба,
    Слова, газетные слова.


    Изольда

    Изольда, доносится зов приглушенный
    Чрез море, чрез вечность, чрез холод и тьму.
    Нечаянно выпить пажем поднесенный
    Любовный напиток — проклятье ему!
    Изольда, мы избраны Богом и небом,
    Изольда, любовь — это случай слепой,
    Над брачной фатою, над солью и хлебом
    Смыкаются своды пучины морской.
    Средь солнца, средь волн,
    средь полуночной стужи,
    Под грохот прибоя, под шелест дубов
    Отныне прославят бретонские м у жи
    Несчастье твое до скончанья веков.
    Изольда, ты слышишь: навеки, навеки
    Печальная повесть о жизни земной:
    Два имени будут, как горные реки,
    Сливаться в один океан ледяной.
    Лицо твое светит средь бури и мрака,
    Кольцо твое тонет в кипящей воде,
    И грех твой, и ложь оскверненного брака
    Сам Бог покрывает на Божьем суде.
    Молись — но молитва не справится с горем.
    Вино пролилось, колдовская струя,
    И тяжестью черной темнеет над морем
    Наш гроб, наш чертог — роковая ладья.


    Калам (палочка для писания)

    Милый!
    Губы твои — цвет роз:
    Они красны…
    Глаза — для меня — река,
    Голос — молния,
    Которая падает
    На крышу дома.
    
    О, калам!
    Рука не хочет писать;
    Текут чернила;
    Пятна чернил — кровь…
    
    О, калам!
    Сад сияет;
    Солнце всходить;
    Нежданный ветер
    Срывает с веток
    Розовый цвет…
    
    Что писать?..
    Разве не страшно
    Вымолвить:
    Ты — мой!


    * * *

    Клонит ко сну, наплывают тяжелые мысли,
    Отблеском мутным мерцает вверху потолок.
    Ни о каком вдохновеньи, о правде, о смысле
    Я не могу рассказать. Темнота и песок,
    Берег высокий и строй одиноких мечтаний.
    Небо ночное омыто недавним дождем,
    Ясная осень, холодный простор расстояний,
    Каменный, мерно дрожащий под грохот автобусов, дом.
    И пламенеют цветы на убогих лиловых обоях,
    Нежность в груди нарастает, звуча в тесноте, как прибой;
    Смутная женственность, как мне поладить с тобою,
    Как мне смириться, и дальше — как быть мне с тобой?


    Кофейня

    Какое кофе вкуснее:
    В этой кофейне,
    Или то, что готовят на нашей родине?..
    
    Персия славится коврами;
    А пятна солнца
    На мостовой около кофейни,
    Разве не лучше?
    
    Музыка:
    Играет на чашках захожий фокусник.
    В другом углу
    Сколько разговоров
    По поводу султана, его политики,
    Как много слов
    Об успехе сегодняшнего базара!
    
    Милые!
    Люди не лучше, чем пыль на солнце.
    
    Но отчего
    Сегодня
    Вспомнил я
    Голоса близкие сердцу:
    Матери, друзей, возлюбленных…
    И последний вздох
    Умирающего отца…


    * * *

    Куда нам, с нашей нищетою,
    В сегодняшний стучаться день?
    Над стадом — вещей темнотою
    Огромная несется тень.
    Война. Гражданское волненье…
    — Но прочь! Вдоль темных берегов
    Люблю воды глухое пенье,
    Сиянье горных ледников.
    Тропой кремнистой над обрывом
    Иду один. Навстречу мне
    Неумолкаемым приливом
    Несутся тучи в вышине.


    * * *

    Левант, Левант! Под небом золотым
    Плющи по скалам, запах олеандра,
    И башня Геро и Леандра
    Над Геллеспонтом, берегом крутым.
    
    Испил и я от сладких вод Востока;
    Что ж в сердце вдаль, на север, унесу:
    Жужжанье пчел и камни у потока,
    Чужой ли голос, русую ль косу?..
    
    На освещенном солнечном экране
    Воспоминанье… Два больших крыла,
    Два долгих года, дым горящих зданий,
    И та любовь, которая была.


    Лучший звук

                        Моей жене
    
    Хороши все звуки земли;
    Но лучший звук —
    Верблюжий колокольчик
    Во время ночного пути
    В пустыне.
    
    Раскачиваясь, идут верблюды.
    Впереди вожак — нэр.
    В его колоколе
    Вместо языка
    Подвешена человечья берцовая кость.
    
    Туман.
    
    Как будто мы идем по горной тропе
    Над селеньями, лежащими далеко в долине.
    
    Глухо бьет берцовая кость.
    Наверху тучи укрыли небо.
    
    Я припоминаю все звуки, которыми цветет жизнь.
    
    Темнота.
    
    В живую медь колокольчика
    Бьет мертвая берцовая кость.


    * * *

    Мемфис, Ермополь, Фивы, Абидос!
    Умолк певец в дому осиротелом.
    В лазури, в золоте, в гирляндах роз
    Не выйдет барка за Великим Телом.
    
    Померк Амон в моей родной стране.
    В стране развалин реет мрак вечерний.
    Но книгу Гермия — я сохранил. На мне
    Огонь веков и месть безумной черни.
    
    Толпа, толпа! Мы ведали восход,
    Амона-Агнца ведали и ждали,
    Когда в Египет сына понесет
    Мария-Мирзам в грубом покрывале.
    
    О, солнце-свет! О Горус-Назорей!
    Мир почернел, от света отлученный…
    Чей смертный вопль, в тоске неизреченной,
    Смутил в гробах почиющих царей.


    * * *

    Мне в юности казалось, что стихи
    Дар легкий и прекрасный. В сменах года,
    В солнцестояньи, в звездах, в силе ветра,
    В прибое волн морских — везде, во всём —
    Создателя пречистое дыханье,
    Высокий строй его, — и счастлив тот
    И праведен, кому дано от Бога
    Быть на земле поэтом…
    — Горький дар, —
    Скажу теперь. Я ничего не знаю:
    Ни ближнего, ни Бога, ни себя,
    Не знаю цели, а мое призванье —
    Безумие, быть может.
    О, когда б
    Нашел я силу до конца поверить,
    О, если б мог я, если бы сумел
    Отвергнуть суету, уйти в пустыню —
    Туда, где в первозданной простоте
    Распаду наше чувство неподвластно,
    Где наша мысль осквернена не будет
    Тщеславием бесплодным; где любовь,
    Как высота нагорная, от века
    Для чистых сердцем, для любимых Богом,
    Для верных навсегда утверждена.
    И вот, опустошен, в который раз
    Смотрю на небо летнее ночное
    Над улицей. Пустынно и темно.
    Прозрачен воздух. Сыростью и тленьем
    Из парка веет. Спят мои враги,
    Спят и друзья. Вверху сияют звезды.


    Мой дом

    Когда, неукротимой дланью
    Металл и дерево дробя,
    Построю истинное зданье
    Во имя самого себя.
    
    Когда скажу: «смотрите, вот он
    Мой труд — хваление ему.
    Мой дом закончен и сработан,
    Придите к дому моему.
    
    Из дуба вырублены своды
    И выкрашены потолки.
    Полы сколочены на годы;
    К дверям прилажены крюки.
    
    Скажу, работой не измаян:
    «Входите, гости, в добрый час.
    Здесь приготовит вам хозяин
    В столовой трапезу сейчас:
    
    Весенний мёд и хлеб печеный,
    Крутую, сладкую муку,
    Поднос, тельцом отягощенный
    И каждому по рушнику;
    
    Мой новый дом надолго строен.
    Подвалы полны серебра,
    Сыров, копчений и убоин,
    Хлебов и прочего добра».
    
    Я повторю: «в достойном луке
    Все выверены тетивы —
    Пируйте и не знайте скуки,
    Хозяина хвалите вы».
    
    Когда смогу мой дом достроить,
    Я выну честь из-под полы,
    И в самом деле буду стоить
    Необычайной похвалы.


    * * *

      Оловянное кольцо освяти; от муки, от розыска, от всякой потери.
         А от муки сердечной — не поможет.
    
                          Волшебная книга
    
    Не серебро, не золото,
    В горне я плавил олово,
    А потом туголетом молотом
    Выковал кольцо тяжелое.
    
    Лесная чадь некрещеная
    Меха раздувала в кузнице;
    Круглыми платили червонными
    За работу руки искусницы.
    
    А кольцо из олова — малое,
    Но сила в нем — небывалая;
    Потому и невеста дьявола
    Не часто кольцо надевала.
    
    И когда в застенке пытали
    Лютой мукой ее без жалости —
    Рвать остриями устали,
    Острия о тело ломались.
    
    Ты не плачь, палач, что не страшен,
    И напрасно тиун дивится:
    Только одной муке на шабаше
    Не может кольцо противиться.


    Никтомерон (Молитва часу вечернему)

    О, Роза Сущего! В алмазных росах
    Твоя Корона! Ангелы и львы,
    Вращайте многоокие колеса
    Стоярусных ковчегов Еговы!
    
    В кратер луны роняя жемчуг серый,
    Вечерний час, гаси светильник дня.
    Шестокрылатые! Из сферы в сферу
    Перелетайте, крыльями звеня.
    
    В огне стихий трепещущие ризы
    Четверобуквенный Бог-Цебаот,
    Ты распростер, развертывая книзу
    Сверкающие звенья сефирот.
    
    О, Роза Сущего! Господь Синая!
    Премудрость числ, Двунадесять Имен!
    Встречая мрак, уста мои пылают,
    Вечерний час, тебе Никтомерон!


    Ночью

    Слушаю:
    За стеной
    Шаги неизвестного прохожего.
    Если бы
    Зашел он посетить меня:
    
    Стук в калитку,
    Шорох затвора;
    И вдруг
    Фонарь осветит
    И лицо,
    И бороду,
    И ближнюю яблоню.
    
    Поздний гость
    Приходит от Бога,
    Как воспоминанье,
    Как думы в полночь.
    
    Тихо.
    Шаги замолкли.
    Между деревьев
    Крупные светящиеся точки,
    Движущиеся в темноте.


    * * *

    О чем писать теперь? Я утомлен,
    Не хочется мне думать об искусстве;
    Сейчас, когда гроза со всех сторон,
    Не время даже помышлять о чувстве
    Гармонии. Высокий строй, стиха,
    Высокий голос Бог судил другому.
    Печален я: печаль всегда тиха.
    Бедняк, кряхтя, ложится на, солому
    В сарае скотном, чтоб увидеть сон. —
    И бедняку, наверное, приснится
    Что стал богат он. Славой обойден,
    Во сне он знатным титулом кичится
    И пригоршнями — где уж скучный, счет,
    Швыряет золото… А мне — другое:
    Река прохладой летнею влечет
    На берег с удочкой. Нас в мире — двое.
    Кусты, шоссе, деревья, облака —
    С раскрытым воротом — жара какая!
    Купанье, солнце, тишина, пока
    Нас — только двое… Резкий треск трамвая,
    Звонок, — и вмиг срывается мечта.
    Зима, зима! В дождь, в грязь, на мостовую!
    А помнишь, от тернового куста
    Ты веточку оторвала сухую?
    Под деревенским грустным алтарем
    Мы вечером сидели и молчали;
    Над ржавым католическим крестом
    Качаясь, паутинки проплывали,
    А зреющие свежие поля —
    Совсем Украйна…
    Дом под крышей красной,
    Потрескавшаяся, в пыли, земля.
    — Нет, этот воздух, светлый и прекрасный,
    И лес, и одиночество с тобой
    Зачем нам вспоминать, к чему все это?
    Есть грех, без оправданья, без ответа
    Пред Богом, пред людьми, перед собой:
    Увидеть свет — и отойти от света.


    Расстрел

    Мне снилось: я под дулом пистолета;
    У самого лица — холодный ствол.
    В подвал врывался терпкий запах лета,
    В висках стучало; колебался пол.
    
    Все: трепетанье вздувшейся рогожи,
    Обрывок неба — голубой кумач,
    Край рукава и душный запах кожи —
    В тебе сосредоточилось, палач.
    
    Вот — затряслось. Вот — в сторону рвануло.
    Подбросил ветер волосы мои,
    Качнулся череп, тело соскользнуло,
    Как сброшенная чешуя змеи;
    
    Расстрелянное трепетало тело,
    Хлестала кровь из чёрного виска,
    А я летел… и, вся  в огнях, летела
    Навстречу вечность — в дыры потолка.


    * * *

    Рыб несказанного улова
    Я не могу Тебе нести,
    И принимаю с полуслова
    Мирские разные пути.
    
    Но в час, когда денная злоба
    Довлеет властвовать со мной,
    В Твоем саду стоять два гроба,
    Одной укрыты пеленой:
    
    Почиет здесь Двойник предвечный,
    И, духа веянье храня,
    Вверху колеблется двусвечник
    Высоким пламенем огня.
    
    А там, у трудного предала,
    За крепкой каменной стеной,
    Во сне покоятся два тела,
    Одной укрыты пеленой:
    
    Камином комната согрета,
    Блестят вощеные полы,
    Вокруг обычные предметы —
    Кровати, стулья и столы,
    
    Две шторы по бокам на страже
    У непрозрачного окна,
    И не пылающие стражи,
    И не покой, и не весна.


    * * *

    Сияющий огнями над Невой,
    Смятенный город — ропот, плач, волненье,
    Двух черных троек топот роковой
    О, эти дни, которым нет забвенья!
    Фельдъегерь бешено кричит во тьму
    На ямщика — усталость, холод, злоба
    Мертвец в гробу колотится: ему
    По росту не успели сделать гроба…
    И этот стук, России смертный грех,
    На Вас, на детях ваших и на всех.


    * * *

    Упали вновь, упали кости. Чет.
    Который раз все тоже: чет, не нечет!
    Опять выигрывает звездочет,
    Тот шарлатан, который кости мечет.
    
    Он, ночью, темный разговор ведет,
    И, засыпая, верю я во что-то,
    А там, на небе, проверяют счет
    Неунывающего звездочета.
    
    И утром на душе опять темно;
    И вновь рука, не думая о госте,
    Роняет на зеленое сукно
    Щербатые, изгрызанные кости.
    
    Никак не может выиграть игрок,
    Неверующий, слабый, подневольный…
    А за окном, — пастушеский рожок
    Поет себе, веселый и довольный…


    * * *

    Чугун, гранит. Реки глухие воды.
    Конец столетья, гордый пустоцвет.
    Шум сборищ, воздух споров и свободы,
    Закат, еще похожий на рассвет —
    Империи расцвет и увяданье,
    Осенний дождь, туман и мокрый снег,
    Тоска, безвыходность и состраданье —
    Серебряный, и все ж великий, век.
    Мы научились принимать без позы
    И свет и мрак. Увы, узнали мы
    Арктические белые морозы
    И жаркие объятия Москвы.
    Листок неведомый, листок кленовый
    Вновь сорван с ветки, буря мчит его
    Вдаль, в холод, в дождь, к брегам чужбины новой
    Для смутного призванья своего.
    Но здесь цветут блаженною весною
    Каштаны вдоль бульваров, и закат
    Над городской разрушенной стеною
    Прекраснее былого во сто крат.
    Вслед обреченной гибели Европе
    Заря встает и утро свежесть льет,
    И не умея думать о потопе,
    Офелия, безумная, поет,
    Бредет, с полузакрытыми глазами,
    Над омутом… И, стоя на краю,
    С отчаяньем, восторгом и слезами
    Я гибель и Офелию пою.


    * * *

    Я болен. Не верится в чудо,
    И не было чуда, и нет.
    Я понял: ко мне ниоткуда
    Уже не доходит ответ.
    Лишь в старости, лишь через годы
    Холодной и долгой зимы
    Я вспомню явленье свободы,
    Что в юности видели мы.
    Но разве для смертного мало —
    В железах, в темнице, во рву —
    Такого конца и начала
    Свидетелем быть наяву?


    * * *

    Я верил в тайное сближенье
    Сердец, испытанных в беде,
    Я думал — горнее служенье
    Дано изгнаннику везде.
    Но верность — высшая свобода,
    Изменой верных смущена.
    — Бессонной ночью, до восхода…
    Паденье до конца, до дна.
    Лишь пена, что в песке прибрежном
    Кипит, несомая волной,
    Лишь горы, что виденьем снежным
    Вдали стоят передо мной…


    * * *

    Я стою в тишине,
    Огоньки, как во сне,
    Никого. Одиночество. Ночь.
    Никакой красоте,
    Никакой высоте,
    Ни себе, ни другим не помочь.
    И напрасно я жду,
    Ветер гасит звезду —
    Свет последний — как будто навек.
    В аравийской пустыне, на льду, на снегу,
    На панели, в окне, в освещенном кругу
    Навсегда одинок человек.




    Всего стихотворений: 36



  • Количество обращений к поэту: 4225





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия