Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Борис Александрович Садовской

Борис Александрович Садовской (1881-1952)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Акварель

    Твой взор – вечерняя истома.
    Твой голос – нежная свирель.
    Ты из семейного альбома
    В прозрачных красках акварель.
    
    На серо-матовой странице
    Рисую тонкие черты:
    Блестят плоды, сверкают птицы,
    К озёрам клонятся цветы.
    
    Зачем на светлой акварели
    Нельзя мне вечно быть с тобой,
    Хотя бы в виде той газели
    Иль этой чайки голубой? 


    Анне Ахматовой

    К воспоминаньям пригвожденный
    Бессонницей моих ночей,
    Я вижу льдистый блеск очей
    И яд улыбки принужденной:
    В душе, до срока охлажденной,
    Вскипает радостный ручей.
    
    Поющим зовом возбужденный,
    Я слышу темный плеск речей
    (Так звон спасительных ключей
    Внимает узник осужденный)
    И при луне новорожденной
    Вновь зажигаю шесть свечей.
    
    И стих дрожит, тобой рожденный.
    Он был моим, теперь ничей.
    Через пространство двух ночей
    Пускай летит он, осужденный
    Ожить в улыбке принужденной,
    Под ярким холодом очей. 


    * * *

    Ах! Опять наплывает тоска,
    Как в ненастье плывут облака.
    Но томящая боль не резка,
    Мне привычна она и легка.
    
    Точит сердце тоска в тишине,
    Будто змей шевелится во мне.
    Вон касатка летит в вышине
    К облакам, просиявшим в огне.
    
    Я бессильно завидую ей,
    Вольной страннице синих зыбей.
    Точит сердце внимательный змей
    Тихим ядом знакомых скорбей.
    
    Свищут птицы и пахнет сосна,
    Глушь лесная покоя полна.
    Но тоску не рассеет весна,
    Только с жизнью погибнет она. 


    Барон

    Барон гулял по Невскому. Барон
    Отменно выбрит и одет отлично.
    От котелка до серых панталон
    На нем изящно все и все прилично.
    Зеленый галстух на воротнике,
    Лимонная перчатка на руке
    И набалдашник у тяжелой трости
    Из благородной мамонтовой кости.
    
    Закат бледнел. В оконных зеркалах
    Пестрели сласти, зонтики, картинки,
    И рдели меж колбас и черепах
    С привозными черешнями корзинки.
    Трамвая беспокойный звон и гул.
    Еще один газетчик промелькнул,
    Гостиный двор веревка оградила,
    На думской башне десять раз пробило.
    
    Вот на углу уютный Доминик.
    Барон неслышно подошел к буфету,
    Взял пирожок, поправил воротник
    И развернул вечернюю газету.
    А между тем бледнел и таял май.
    На площади чугунный Николай
    С конем своим, танцующим на месте,
    Казалось, вырезан из черной жести.
    
    И снова шел по Невскому барон.
    Темнела Исаакия громада,
    И медленно лилась со всех сторон
    Прозрачная и нежная прохлада.
    Над Петербургом замер вещий сон.
    Который раз встает и снится он,
    Который раз смущает он влюбленных
    И сладко утешает обреченных.
    
    И дрогнула усталая душа.
    Как черный призрак в дымчатом эфире
    Барон летал по улицам, спеша.
    Вот на Галерной он в своей квартире.
    Глядят шкафы заглавиями книг.
    Он взял перо, задумался на миг,
    Занес печать над маленьким пакетом
    И посмотрел на ящик с пистолетом.
    
    А завтра было то же все точь-в-точь:
    Опять толпа и пыль на тротуарах,
    Опять лилась и замирала ночь,
    Опять шумели в кабаках и барах.
    И на Галерной то же, что вчера,
    Шкафы, портьеры, бронзовые бра,
    И на пакете с вензелем корона,
    И за столом на кресле труп барона. 


    Бернарду Шоу

    Сэр, мне грустно чрезвычайно,
    Что в один из Ваших дней
    Не попали Вы случайно
    В монастырский наш музей.
    
    Вы б увидели, как время
    Ход усиливает свой,
    Как растёт живое семя
    На равнине гробовой.
    
    Как над мёртвыми костями
    Веселится детвора,
    Ожидая вместе с нами
    Радость светлого утра.
    
    Но в огромном этом зданье
    Лишь одно нехорошо,
    И на это Вы вниманье
    Обратите, мистер Шоу.
    
    За оградою музея
    Третий год живёт поэт.
    Он, здоровья не жалея,
    Проработал тридцать лет.
    
    Дан ему чулан убогий,
    Где ни печки, ни тепла.
    И поэт больной, безногий
    Просит тёплого угла.
    
    «Для тепла найдётся вата.
    Керосинку можно жечь!» –
    Вот от здешнего собрата
    Он какую слышит речь.
    
    Право, было б интересно
    Вам чуланчик этот снять.
    И да будет Вам известно,
    Что всего в нём метров пять.
    
    Поучительно для мира
    Заглянуть сюда зимой.
    Тридцать пятая квартира,
    Корпус, кажется, седьмой. 


    * * *

    Верни меня к истокам дней моих.
    Я проклял путь соблазна и порока.
    Многообразный мир вдали затих,
    Лишь колокол взывает одиноко.
    
    И в сердце разгорается заря
    Сияньем невечернего светила.
    О, вечная святыня алтаря,
    О, сладкий дым церковного кадила!
    
    Заря горит всё ярче и сильней.
    Ночь умерла и пройдены мытарства.
    Верни меня к истокам первых дней,
    Введи меня в немеркнущее царство. 


    * * *

    Во сне гигантский месяц видел я.
    Беспечный, как дитя, как девочка, невинный
    Он, добродушную насмешку затая,
    Следил игру теней на площади пустынной.
    И показалось мне, что месяц сделал знак,
    И сразу стало всё как дважды два понятно:
    Конечно, смерти нет, конечно, жизнь пустяк,
    И человеком быть, в конце концов, приятно.


    * * *

    Ещё в небесном царстве рано.
    Не пел петух у входа в рай.
    Едва выходит из тумана
    Христовой ризы алый край.
    
    У розовеющего луга
    Очнувшись, души молча ждут:
    Супруга узнаёт супруга,
    И дети хоровод ведут.
    
    Зарёю счастия объяты,
    Предсмертный забывая страх,
    Глядят туда, где встал Крылатый
    С пылающим мечом в руках. 


    * * *

    Жизни твоей восхитительный сон
    Детская память навек сохранила.
    Что же так тянет к тебе, Робинзон,
    В чём твоя тайная прелесть и сила?
    
    В белый наш зал ухожу я с тобой.
    К пальмам и кактусам взор устремляя,
    Слышу вдали океана прибой,
    Бег антилопы и крик попугая.
    
    Мало отрады от пёстрых картин:
    Небо изменчиво, море тревожно.
    Да, но на острове был ты один,
    В этом тебе позавидовать можно. 


    Земляника

    Мама, дай мне земляники.
    Над карнизом свист и крики.
    Как поет оно,
    Как ликует птичье царство!
    Мама, выплесни лекарство,
    Отвори окно!
    Мама, мама, помнишь лето?
    В поле волны белоцвета
    Будто дым кадил.
    Вечер томен; над долиной
    В жарком небе взмах орлиный,
    Прокружив, застыл.
    Помнишь, мама, ветра вздохи,
    Соловьев последних охи,
    В лунных брызгах сад,
    Лунных сов родные клики,
    Земляники, земляники
    Спелый аромат?
    Земляники дай мне, мама,
    Что в глаза не смотришь прямо,
    Что твой взгляд суров?
    Слезы капают в тарелки.
    Полно плакать о безделке:
    Я совсем здоров.


    * * *

    К тебе, фонарному лучу,
    К тебе стремлюсь, тебя хочу!
    
    В сырой осенней полумгле
    Ты не забыл светить земле.
    
    Ушла надменная луна,
    Лазурь бездушная темна.
    
    Угасли хоры гордых звезд,
    Не вижу я любимых мест.
    
    Лишь ты один, фонарный луч,
    В могильной тьме, как царь, могуч.
    
    Душе унылой шлёт привет
    Твой тусклый, добродушный свет.


    * * *

    Карликов бесстыжих злобная порода
    Из ущелий адских вызывает сны.
    В этих снах томится полночь без восхода,
    Смерть без воскресенья, осень без весны.
    
    Всё они сгноили, всё испепелили:
    Творчество и юность, счастье и семью.
    Дряхлая отчизна тянется к могиле,
    И родного лика я не узнаю.
    
    Но не торжествуйте, злые лилипуты,
    Что любовь иссякла и что жизнь пуста:
    Это набегают новые минуты,
    Это проступает вечный день Христа. 


    * * *

    Когда застынут берега
    И месяц встанет величавый,
    Иду в туманные луга,
    Где никнут млеющие травы,
    
    Где бродят трепетные сны,
    Мелькают призрачные лики,
    И там, в сиянии луны,
    Внимаю сов ночные крики.
    
    Понятны мне мечты лугов:
    Они с моей тоскою схожи.
    О взор луны! О крики сов!
    О ночь, исполненная дрожи!


    * * *

    Когда настанет Страшный суд
    И люди с воплем побегут
    В прощальный срок мгновений кратких
    С густых полей и кровель шатких,
    Оглушены трубой суда,
    Кто встретит на пути тогда
    Кружок ощипанного перья
    И вспомнит древнее поверье?
    Чей возмутится взор и дух,
    Увидя этот пёстрый пух?
    Над ним бессмысленно истратил
    Убийца свой предсмертный час.
    
    Последним ястребом сейчас
    Растерзан здесь последний дятел. 


    Луна осенняя

    Октябрь застыл, угрюм и черносинь.
    В затишьи мрачных и немых пустынь
    
    Над площадью унылой городка
    Тоскою ночь нависла — ночь-тоска.
    
    Спят будки, облетевший сад молчит,
    Не лают псы и сторож не стучит.
    
    Взрыдает ветер и утихнет вдруг.
    Но неподвижен в небе яркий круг.
    
    Луна стоит и в черной тишине
    Подвластно все Луне, одной Луне.
    
    Украдкой, вдоль белеющих домов,
    Иду к тебе, Луна, на тайный зов.
    
    С холодной башни мерно полночь бьет.
    Протяжно медь стенящая поет.
    
    Как сердцу дорог ваш бессонный ропот
    И ваш упорный бездыханный шепот.
    
    Все изменило: счастье, жизнь, любовь,
    И только вы все те же вновь и вновь. 


    * * *

    Мой скромный памятник не мрамор бельведерский,
    Не бронза вечная, не медные столпы:
    Надменный юноша глядит с улыбкой дерзкой
    На ликование толпы.
    
    Пусть весь я не умру, зато никто на свете
    Не остановится пред статуей моей
    И поздних варваров гражданственные дети
    Не отнесут её в музей.
    
    Слух скаредный о ней носился недалёко
    И замер жалобно в тот самый день, когда
    Кровавый враг обрушился жестоко
    На наши сёла и стада.
    
    И долго буду я для многих ненавистен
    Тем, что растерзанных знамён не опускал,
    Что в век бесчисленных и лживых полуистин
    Единой Истины искал.
    
    Но всюду и всегда: на чердаке ль забытый
    Или на городской бушующей тропе,
    Не скроет идол мой улыбки ядовитой
    И не поклонится толпе. 


    Море

    Искры, сверкания, блестки и блики.
    Море то серое, то голубое.
    Плачутся чаек призывные крики.
    Брызжет соленая пена прибоя.
    
    Вечные моря звучат поцелуи.
    Вечно им внемлют у белых развалин
    Узкие, темные, острые туи,
    Внемлет им лавр, величаво-печален.
    
    Резко цикады сон полдня тревожат.
    Солнце пылает и жжет бесконечно.
    Волны утесы горячие гложут.
    Море с землею лобзается вечно. 


    Николай Первый

    Ты стройно очертил волшебный круг,
    И Русь замкнулась над прозрачным шаром.
    В нем истекало солнце тихим жаром,
    В нем таял, растворяясь, каждый звук.
    
    Ты первый сам своим поверил чарам
    И всемогуществу державных рук,
    Тщету молитв и суету наук
    Отдав брезгливо мужикам и барам.
    
    Чтоб конь Петров не опустил копыт,
    Ты накрепко вковал его в гранит:
    Да повинуется царю стихия!
    
    Взлетев над безвоздушной пустотой,
    Как оный вождь, ты крикнул солнцу «Стой!»,
    И в пустоте повиснула Россия. 


    * * *

        Анне Ахматовой
    
    Прекрасен поздний час в собачьем душном крове,
    Когда весь в фонарях чертог сиять готов,
    Когда пред зеркалом Кузмин подводит брови,
    И семенит рысцой к буфету Тиняков.
    Прекрасен песий кров, когда шагнуло за ночь,
    Когда Ахматова богиней входит в зал,
    Потемкин пьет коньяк и Александр Иваныч
    О махайродусах Нагродской рассказал.
    Но вот уж близок день, уж месяц бледноокий,
    Как Конге, щурится под петушиный крик,
    И шубы разроняв, склоняет Одинокий
    Швейцару на плечо свой помертвелый лик.


    Пушкин

    Ты рассыпаешься на тысячи мгновений,
    Созвучий, слов и дум.
    Душе младенческой твой африканский гений
    Опасен как самум.
    Понятно, чьим огнем твой освящен треножник,
    Когда в его дыму
    Козлиным голосом хвалы поет безбожник
    Кумиру твоему.


    * * *

    Смотрю и слушаю вокруг.
    Сбежал в овраг. Вздымаюсь бодро.
    С берёзы свесился паук,
    Полёт стрижей пророчит вёдро.
    
    Где над провалами кусты
    Взнеслись в огне зари последнем,
    С лицом Весны мелькнула ты,
    Зовя к вечерним синим бредням.
    
    Орешник чертит небосвод,
    Кривится в плясе недвижимом;
    Сгорая, облако плывёт
    И тихо стынет синим дымом.
    
    Жуков гуденье, мошек звон,
    Весенних птиц ночные взмахи –
    Всё на меня со всех сторон.
    Стою, дрожа в священном страхе.
    
    И ты! Опять, повсюду ты!
    Но явь слилась с дремотной бредней.
    Лишь искривлённые кусты
    Чертят во мгле зигзаг последний.


    Студенческий самовар

    Чужой и милый! Ты кипел недолго,
    Из бака налитый слугою номерным,
    Но я любил тебя как бы из чувства долга
    И ты мне сделался родным.
    
    Вздыхали фонари на розовом Арбате,
    Дымился древний звон, и гулкая метель
    Напоминала мне о роковой утрате;
    Ждала холодная постель.
    
    С тобой дружил узор на ледяном окошке,
    И как-то шли к тебе старинные часы,
    Варенье из дому и в радужной обложке
    Новорожденные «Весы».
    
    Ты вызывал стихи, и странные рыданья,
    Неразрешенные, вскипали невзначай,
    Но остывала грудь в напрасном ожиданьи,
    Как остывал в стакане чай.
    
    Те дни изношены, как синяя фуражка,
    Но все еще поет в окне моем метель,
    По-прежнему я жду; как прежде, сердцу тяжко,
    И холодна моя постель.


    * * *

    Уж поезд, обогнув вокзал,
    Шипел и ждал, как змей, крылатый,
    Когда застенчивая в зал
    Походкой скромною взошла ты.
    
    Улыбки свежей серебро
    В румяных розах затаилось,
    И страусовое перо
    Над чёрной шляпою струилось.
    
    Ты чай рассеянно пила,
    Но синий взор смотрел всё строже,
    И в этот миг ты мне была
    И жизни, и мечты дороже.
    
    За мной глаза твои цвели,
    Лучился тихий свет улыбки
    А между тем вагоны шли,
    Уверенны и мерно-зыбки.
    
    Как грустно под колёсный гром
    Любимое лицо мелькнуло!
    Как страусовое перо
    Любовно к чёрной шляпе льнуло! 


    Усталость

    Лежу одинокий на ворохе желтой соломы.
    Во взоре потухшем и в мыслях бессильная вялость.
    Весеннее небо! призывы твои мне знакомы,
    Но странная тело мое проникает усталость.
    
    В туманных мечтах безотрадно рисуются годы,
    Бесцельной наскучившей жизни насильное дело.
    Не жду откровений от вечной надменной природы,
    А истины вечной исканье, как бред, надоело.
    
    Я все растерял по дороге. Не помню, не знаю,
    Уверовать в новую жизнь не могу и не смею.
    Людей ненавижу, истоптанный путь презираю,
    Минувшим обижен, грядущего ждать не умею.
    
    Я вырос в неволе, покорным рабом под бичами!
    При звоне оков я забыл о ликующих струнах.
    И цепи распались. Бессильно, сухими глазами,
    Измученный путник, взираю на путников юных.
    
    И ухо не внемлет орлов пробудившихся клики,
    И силою львиной не жаждут исполниться руки.
    Усталость! Затишье! Бесстрастные бледные лики!
    Душа безглагольна, душа онемела от скуки. 


    * * *

    Чёрные бесы один за другим
    Долго кружились над ложем моим.
    Крылья костлявые грудь мне терзали,
    Когти железные сердце пронзали
    И уносили в безвидную мглу
    Божью святыню и Божью хвалу.
    
    Гость белокрылый из райских полей
    Пролил на раны вино и елей.
    Сердце забилось нежней и любовней.
    Стало оно благодатной часовней,
    Где от вечерней до ранней зари
    Радостный схимник поёт тропари. 




    Всего стихотворений: 25



  • Количество обращений к поэту: 2826







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия