Борис Васильевич Буткевич (Бета)

Фокстротная поэма

    Часть I

Вечерней городской порой, 
Спустившись от высоких лестниц, 
Над тротуарною игрой 
Кто молодой заметит месяц? 
Клянусь, и я рассеян был -- 
Остерегаясь летных светов, 
Позабывая, не следил 
Возлюбленную всех поэтов. 
А кажется, она плыла, 
Заоблачная, над домами -- 
И все -- таки она свела 
Меня, рассеянного, с вами. 
И ваш изнеможенья рот, 
Светящиеся краской губы -- 
Медлительный ваш поворот 
Явился обликом суккубы. 
Лик нежен пудрой голубой, 
И над ушами мед без соты... 
Вы были заняты собой 
До сумерек, когда фокстроты 
Поют отменно при огнях. 
Вихляясь, пары выступают, 
Став угловатыми, обняв 
Друг друга, ступят, отступают, 
И ваши полные белки, 
Цвет синий относили томно, 
И шелком бледные чулки 
Сквозили, теплые, нескромно. 
И белая моя душа, 
Как вы, одна пошла на поезд, 
Но на плечах был синий шарф, 
Концами спущенный за пояс... 
Куря и опьяняясь в дым, 
Я о стену рукой оперся, 
И, занят мельком золотым, 
Я слышал остро пульса скорость. 
И ваши влажные глаза, 
Косясь, желанью отвечали, 
А тут вернулась, шарф неся, 
Моя душа в своей печали. 
Но что печаль! Легко ладонь 
Спустилась по стене -- невольно 
На шелк, что кажется водой: 
Сквозь шелк я тело сжал небольно. 
И синий взгляд не бросил стрел, 
А девий рот не ужаснулся, 
А я усмешкой окривел, 
И, усмехнувшись, пошатнулся. 

    Часть II

Не уставали танцевать, 
Ступать, и звать не уставали, 
И стали паром застывать 
Зеркальные стенные дали. 
И медленней стремили свет 
Шары отвесные танцорам, 
И я, скучающий поэт, 
Соскучился над разговором. 
Провел. Угрюмо проследил, 
Как горло нежное глотало, 
И глаз, сощурясь, тоже пил, 
И сквозь стекло губа не ала. 
За локоть взяв, повел еще, 
Сам щурясь и остерегаясь -- 
И била в щеки горячо 
Воздушная теплицы завязь. 
А на крыльце отважный мрак 
Свободной встречей устремился, 
Серебряный слепленья знак, 
Автомобиля -- задымился. 
Щек голубеющая смерть 
И явная в глазах истома, 
Мне были, нежная, поверь 
Заветней дорогого тома 
Учителя моих стихов, 
Чей светлый голос зависть губит... 
Была пора для петухов, 
Но город петухов не любит. 
И мы пошли одни и прочь 
От музыки и мотокаров. 
Раскинутая в звездах ночь 
Зашлась в бензиновых угарах. 
Луне холодный туалет 
Свечей нас отразил на синем, 
И серый с бахромою плед, 
Свечу с размаху погасил он. 
Твоя прохлада в темноте, 
Она так жадно в пульсах билась, 
И, устремляясь к наготе, 
Ты надо мною наклонилась. 

    Часть III

И день позвал. И день прошел. 
Насытили иные встречи, 
А память осязанья шелк 
Напомнила мне в поздний вечер. 
И белая моя душа 
Сквозь дрему встала, беспокоясь, 
Расправила свой синий шарф, 
Концами спущенный за пояс. 
А я, очнувшись, закурил. 
Еще задумался над дымом -- 
И вспомнил прорези перил 
И свет, что сделал нас седыми... 
Но не было во мне тоски, 
Оставленной на туалете. 
(Что впалые твои виски 
При зябком серебре рассвета.). 
И не было нисколько жаль 
Покинутой, продажно нежной, 
И в клетку серенькая шаль 
Казалась старой и небрежной. 

    Часть IV

Вот под окном немного слов 
Спел итальянец, в просьбе замер. 
Да, полдень улицы высок, 
Асфальт в сияньи под глазами. 
И будто в мрак -- кофейный тент 
Меня позвал на простоквашу. 
Я шляпу снял в прохладе. Вашу 
Заметил тотчас: белых лент 
Была улыбка и кивки. 
Вы поднялись, пошли для встречи, 
И право, больше старики 
Оглядывались вам на плечи, 
На угловатость, худобу, 
Изнеможение разврата, 
И, пудрой бледная, в гробу 
Представились вы очень внятно. 
Пробившись цепко до меня, 
Неся литую шелком руку, 
Под тентом, но в сияньи дня 
Зачем вы протянули муку? 
Рассказы ваши в темноте 
Заговорили вдруг на память, 
И лоск на вашей наготе 
Почувствовал я под губами. 
А голос наяву спросил 
Мое здоровье и успехи, 
И не было усмешке сил, -- 
Был тент, толпа, лазурь в прорехе, -- 
Но усмехнулся, закурил, 
Вы вытянули сигарету, 
Гляделись прорези перил 
Над пыльным у асфальта светом. 
И заиграли тут опять 
Острейший и милейший танец. 
Я стал, нахмурясь, напевать, 
Ногтей разглядывая глянец. 
И взгляд на вас не поднимал -- 
Кивал, кивал меж двух затяжек 
И снова глухо подпевал 
Мотив, который был протяжен... 
И не было во мне стыда, 
Что я сижу с продажной тварью 
Я знал: что если вас ударю -- 
Вокруг не вспыхнет суета, 
А скажут: а, семейный спор, -- 
Лакеи нам укажут двери, 
И первый же таксомотор 
Предложит разомчать потери... 
И заостря плечо, застыл. 
Молчал. Невольно видел пудру. 
Протяжное оркестр ныл. 
Стаканов просияло блюдо. 
И бледная моя душа 
Рвала перчатку, беспокоясь, 
И с плеч повис, синея, шарф, 
Концами заткнутый за пояс.