|
||
|
|
Русские поэты •
Биографии •
Стихи по темам
Случайное стихотворение • Случайная цитата Рейтинг русских поэтов • Рейтинг стихотворений Угадай автора стихотворения Переводы русских поэтов на другие языки |
|
Русская поэзия >> Бенедикт Константинович Лившиц Бенедикт Константинович Лившиц (1887-1938)
Все стихотворения Бенедикта Лившица на одной странице О легкие розы, кто к нам Бросает вас в сон дневной? — Октябрь прислонился к окнам Широкой серой спиной..- Мы знаем: вы ниоткуда! Мы знаем: вы от Христа! ~ Крылатые розы чуда Горят, как его уста… Уста неземные, к ним бы Прильнуть, Любимый Жених!.. — И вот расцветают нимбы, И Он — меж невест своих… О сестры, сегодня каждой Дано потерять Христа! — И каждая с грешной жаждой Целует его в уста. I «Благословение даю вам...» Простерши узкие крыла, Откинув голову, ты клювом Златым за тучу отошла. И – вековое фарисейство! – Под вялый плеск речной волны К земле крыла Адмиралтейства Штандартами пригвождены. Но кто хранит в гнезде стеклянном Скорлýпу малого яйца, Издалека следя за рьяным Плесканьем каждого птенца? И если ты не здесь, на бреге, – Над Балтикою замерла, Кто остановит в легком беге Птенцов безумных вымпела?.. 1914 II Речным потворствуя просторам, Окликнут с двух концов Невой, Не мог не быть и стал жонглером И фокусником зодчий твой. Угасшей истины обида В рустах глубоко залегла: Уже наперекор Эвклида Твои расправлены крыла, И два равнопрекрасных шара Слепой оспаривают куб, Да гении по-птичьи яро Блюдут наличника уступ. И разве посягнет лунатик Иль пятый в облаке солдат На воинохранимый аттик, Навеки внедренный в закат, Когда вдали, где зреет пена, Где снов Петровых колыбель, – Единственна и неизменна Иглы арктическая цель? 2 ноября 1917 С. Демиевка И вновь - излюбленные латы Излучены в густой сапфир, В конце твоей аллеи, сжатой Рядами узкогорлых лир! И вновь - твои часы о небе, И вайи, и пресветлый клир, Предавшая единый жребий И стебли лебединых лир! И вновь - кипящий златом гравий И в просинях дрожащий мир - И ты восходишь к нежной славе От задыхающихся лир! 1912 Ты вырастаешь из кратера Как стебель, призванный луной: Какая медленная вера И в ночь и в то, что ты со мной! Пои, пои жестокой желчью Бегущие тебя цветы: Я долго буду помнить волчью Дорогу, где блуждала ты, Где в час, когда иссякла вера В невоплощаемые сны, Из сумасшедшего кратера Ты доплеснулась до луны. 1912 Где-то радостно захлопали Крылья сильных журавлей, Затянулись дымкой тополи В глубине сырых аллей. Полны водами поемными Черноземные поля – Сиротливыми и темными Разбудила нас земля. Расцвела улыбкой случая, Тайной жизни и весны, Но не нам она, певучая: Мы порочны и больны. Нас, накрашенных, напудренных, Безобразит светоч дня – Убежим от целомудренных, От возлюбленных огня! Шумный праздник чадородия, Торопясь, покинем мы: Наши песни – крик бесплодия, Потонувший в дебрях тьмы! Сумрак. Сырость. Кучи зáвяли. Волхвованье тишины... Мы бежали, мы оставили Вакханалию весны. Злым проклятьем заклейменные, Мы ушли стыдливо в глушь. Всякий скажет: «Вот влюбленные – Их блаженства не нарушь!» 1908 Здесь логосом и паевою пылью Вершится торг, и, весом заклеймен, Трезубый жезл невыносимой былью Терзается средь чисел и имен. Как плоть в Аиде, робок скиптр Нептунов И легче тени тяжкий призрак стен, Где некий ветр, едва заметно дунув, Подъемлет волны судорожных цен. Ужель не жалко, что в табачной сини Не светятся червонцы никогда? Не дремлют – равнодушные рабыни – У круглых спусков грузные суда? Иль вымысел – диковинный и острый Заморский запах, зов иной судьбы? Жаровни на треножниках, и ростры, Рассекшие пурпурные столбы? И целый век жемчужные шеренги, Как мертвецов, обходит аквилон, Чтоб утешался мстительный Гваренги Слоновьим горем пестумских колонн?.. 6 января 1915 Кафе. За полночь. Мы у столика - Еще чужие, но уже Познавшие, что есть символика Шагов по огненной меже. Цветы неведомые, ранние В тревожном бархате волос, Порочных взоров замирание, Полночных образов хаос, Боа, упавшее нечаянно, И за окном извивы тьмы - Все это сладкой тайной спаяно, И эту тайну знаем мы. Ты хочешь счастья? Так расстанемся Сейчас, под этот гул и звон, И мы с тобою не обманемся, Не разлюбив возможный сон. 1908 Сонет-акростих Ваш трубадур – крикун, ваш верный шут – повеса. (Ах, пестрота измен – что пестрота колен!) Ваш тигр, сломавши клеть, бежал в глубины леса, Единственный ваш раб – арап – клянет свой плен. Разуверения? – нашептыванья беса! Тревожные крыла – и в лилиях явлен Едва заметный крест... О узкая принцесса, Разгневанная мной, вы золотей Малэн! Желтели небеса и умолкали травы, Утрело, может быть, впервые для меня, Когда я увидал – о, свежие оправы Очнувшихся дерев! о, златовестье дня! – Ваш флорентийский плащ, летящий к небосклону, Аграф трехлилийный и тонкую корону. 18 июня 1912 Я простерт на земле… я хочу утонуть в тишине… Я молю у зловещей судьбы хоть на час перемирия… Но уже надо мной, на обрызганном кровью коне, Пролетает Валкирия, — И окрепшие пальцы сжимают меча рукоять, И воинственным выкликом вновь размыкаются челюсти, И кровавые реки текут пред глазами опять В неисчерпанной прелести… 1908 Едва навеянный Евтерпе, Изваивая облака, Из вай, вечерний златочерпий, Ты тронешь стебли тростника О золотом закате пены, Приречном посреди стрекоз, На бледный луг, тобой забвенный За розами метаморфоз, И принесешь уклоны крылий И собранный вечерний сок Влюбленной больше райской пыли К загару отроческих щек. 1912 Давиду Бурлюку
Мечом снопа опять разбуженный паук
Закапал по стеклу корявыми ногами.
Мизерикордией! - не надо лишних мук,
Но ты в дверях жуешь лениво сапогами,
Глядишь на лысину, плывущую из роз,
Окоченелых роз молочного прилавка,
И в животе твоем под ветерком стрекоз
Легко колышется подстриженная травка.
Чугунной молнией извив овечьих бронь!
Я шею вытянул вослед бегущим овцам,
И снова спит паук, и снова тишь и сонь
Над мертвым - на скамье - в хвостах -
виноторговцем.1911 О сердце вечера, осеннего, как я, Пришедшая сказать, что умерли гобои За серою рекой, – немого, как ладья, В которой павшие закатные герои Уплыли медленно в подземные края! Ты все изранено: стальные лезвия – Ах, слишком ранние! – возникли над тобой и Моим – Офелии, – и кровь твоя – моя, О сердце вечера!.. Изнеможденное, темнеешь ты, лия Рубиновую смерть на гравий, на левкои, За мною следуешь в безмолвные покои, И вспыхивает в них кровавая семья Забытых призраков, зловеще вопия О сердце вечера! 1909 Вере Вертер Не собран полнолунный мед И ждут серебряные клады Хрустальных пчел, и водомет Венчальным веером цветет, И светлым ветром реют хлады, А ты в иные серебра Скользишь селеньями Селены, Забыв у томного шатра Протянутый в твое вчера Мой гиацинт, мой цвет нетленный. И вновь из дальнего ручья, Рожденная в напрасном слове, Приподымаешься - ничья! - Возлить трилистник лезвия, Луннеющего наготове. 1913 Сродни и скифу и ашантию, Гилеец в модном котелке, Свою тропическую мантию Ты плещешь в сини, вдалеке. Не полосатый это парус ли, Плясавший некогда рябо, Прорвавшись в мюнхенские заросли На пьяном корабле Рембо? Несомый по морю и по лесу Четырехмерною рекой, Не к третьему ль земному полюсу Ты правишь легкою рукой? Проплыл - и таешь в млечной темени, Заклятья верные шепча: Сквозь котелок встают на темени Пророческие два луча. 1913 Копыта в воздухе, и свод Пунцовокаменной гортани, И роковой огневорот Закатом опоенных зданий: Должны из царства багреца Извергнутые чужестранцы Бежать от пламени дворца Как черные протуберанцы. Не цвет медузиной груди, Но сердце, хлещущее кровью, Лежит на круглой площади, Да не осудят участь вдовью! И кто же, русский, не поймет, Какое сердце в сером теле, Когда столпа державный взлет - Лишь ось кровавой карусели? Лишь ропоты твои, Нева, Как отплеск, радующий слабо, Лелеет гордая вдова Под куполом бескровным Штаба: Заутра бросится гонец В сирень морскую, в серый вырез - И расцветает, наконец, Златой адмиралтейский ирис! 1915 О, первый проблеск небосклона, Балтийский ветр из-за угла, – И свежей улицы стрела Впивается в Пигмалиона! Речная водоросль иль прах Перворожденной перспективы? Но имя – камень, и счастливый Творец мечтает о дарах: Не легкомысленный Пиновий Создаст торжественный устав – Смирит разбег болотной крови Кумиродел и папский граф. Чудовищный италианец, Он может всё – и прав Лефорт: Тупой подошвой будет стерт Последних вихрей низкий танец. Чертеж заморского грыдира, Наклон державного жезла – И плоть медузы облекла Тяжеловесная порфира. 1914 О, как немного надо влаги, Одной лишь речи дождевой, Чтоб мечущийся в саркофаге Опять услышать голос твой! Мы легковерно ищем мира, Низвергнув царствие твое, И в связке ликторской секира Утоплена по острие. Но плеск – и ты в гранитном склепе Шевелишься, и снова нов Твой плен, и сестры всё свирепей Вопят с Персеевых щитов: Ничто, ничто внутрирубежный, Двухвековой – ничто – союз! И полон сад левобережный Мятежным временем медуз. 1915 Не веер – аир. Мутный круг латуни. Как тяжела заклятая пчела! Как редок невод воздуха! К чему ни Притронешься – жемчужная зола. О, вечер смерти! В темный ток летуний Устремлены двуострые крыла: В солнцеворот – испариною луни Покрытые ты крылья вознесла. О, мутный круг! Не росными ль дарами Блистает шествие, и лития Над аирными реет серебрами? О, как не верить: крыльями бия, – Летунья ли, иль спутница моя? – Отходит в ночь – в латунной пентаграмме. 1914 И треугольник птичьей стаи И небосклона блеклый прах - Искусный фокус Хокусаи, Изобличенный в облаках, А душу водную волнуя - Какая пламенная сыть! - Из солнечного златоструя Мы не торопимся уплыть, Не веря сами, что добыто Такое счастье над Невой И не раздавит нас копыто На набережной роковой. 1915 Я вас любил, как пес: тебя, концом сандалии Почесывавший мне рубиновую плешь, Тебя, заботливый, в разгаре вакханалии Кидавший мне плоды: «Отшельник пьяный, ешь!» Остроты стертые, звучали необычней вы, Мудрее, чем всегда... Я славил пир ночной, И ноги танцовщиц, и яства, и коричневый Собачий нос, и все, что было надо мной. Но вот – благодаря чьему жестокосердию? – Я вытащен наверх, на пьяный ваш Олимп, И вижу грязный стол, казавшийся мне твердию, И вижу: ни над кем из вас не блещет нимб! О, если бы я мог, скатившись в облюбованный Уютный уголок, под мой недавний кров, Лежать на животе, как прежде очарованный, Как смертный, никогда не видевший богов! 1909 Золотосердой – в наше лоно Несеверные семена! – Из Монферранова бутона Ты чуждым чудом взращена. И к сердцу каждого потира Забывший время златолей Уводит царственное мирро Твоих незыблемых стеблей. Но суета: врата заката Спешит открыть садовник твой, И ты средь площади распята На беспощадной мостовой. Не для того ль седая дельта Влечет Петра в балтийский сон, Чтоб цветоносный мрамор кельта Был в диком камне отражен? И в час, когда в заневских тонях Истают всадник и утес, Подъял бы взор тевтонский конюх На чудо лютецийских роз? 1914 Прозрачны зной, сухи туки И овен явленный прият: Сквозь облак яблоневый руки Твои белеют и томят. Кипящий меч из синей пыли Погас у врат - и день прошел: Ладони книзу, склоном лилий Ты, словно в сердце, сходишь в дол. 1913 В небе – бездыханные виолы, На цветах – запекшаяся кровь: О, июль, тревожный и тяжелый, Как моя молчащая любовь! Кто раздавит согнутым коленом Пламенную голову быка? И, презрев меня, ты реешь тленом, Тонким воздыханием песка – В строго-многоярусные строи Зноем опаляемых святых, – И за малым облаком перо, и Светлый враг в покровах золотых! 1912 И полукруг, и крест латинский, И своенравца римский сон Ты перерос по-исполински – Удвоенной дугой колонн. И вздыбленной клавиатуре Удары звезд и лёт копыт Равны, когда вдыхатель бури Жемчужным воздухом не сыт. В потоке легком небоската Ты луч отвергнешь ли один, Коль зодчий тратил, точно злато, Гиперборейский травертин? Не тленным камнем – светопада Опоясался ты кольцом, И куполу дана отрада Стоять Колумбовым яйцом. 1914 Поправ печерские шафраны, Печально чертишь лоб врага Сквозь аракчеевские раны В оранжерейные снега, Чтоб Михаил, а не Меркурий Простил золотоносный рост, Соперничающий в лазури С востоками софийских звезд, За золотые, залитые Неверным солнцем первых лет Сады, где выею Батыя Охвачен университет. 1913 Еще, двусмысленная суша, Ты памятуешь пены спад И глас Петра: «Сия Венуша Да наречется Летний сад». Полдневных пленниц мусикия Тебе воистину чужда: Недаром песни не такие Вокруг тебя поет вода, И в каждом ветре, с водной воли Врывающемся в гущу лип, Ты жадно ловишь привкус соли И отсырелой мачты скрип! Средь полнощеких и кургузых Эротов и спокойных муз – В нерасторжимых ропщет узах Душа, не волящая уз. Как будто днесь не стала ясной И меньших помыслов тщета, И вызов кинут не напрасно Устами каждого щита! 1915 В тычинковый подъяты рост Два муравьиных коромысла — Из нищей лужи рыжий мост Уходит к севам Гостомысла, И паутинная весна, Забившаяся в угол клети, По тёмным угородам сна Трепещет посреди веретий. 1912 Как мёртвая медуза, всплыл со дна Ночного неба месяц, – и инкубы, Которыми всегда окружена Твоя постель, тебе щекочут губы И тихо шепчут на ухо: луна! Облокотясь, ты смотришь из окна: Огромные фаллические трубы Вздымаются к Селене, но она – Как мертвая медуза... И тонкий запах лунного вина Тебя пьянит... ты стонешь: на луну бы! Но я молчу – мои движенья грубы... И ты одна – в оцепененье сна – Плывешь в окно, бледна и холодна, – Как мертвая медуза. Белей, любуйся из ковчега Цветами меловой весны! Забудь, что пленна эта нега И быстры паводи луны! Хмелей волненьем легких белев: Я в них колеблюсь, твой жених, Я приближаюсь, обесцелив Плесканья светлых рук твоих. Взгляни - кровавоодноокий Не свеет серебра пещер: Распластываю на востоке Прозрачный веер лунных вер! 1912 Сонет-акростих Так строги вы к моей веселой славе, Единственная! Разве Велиар, Отвергший всех на Босховом конклаве, Фуметой всуе увенчал мой дар? Иль это страх, что новый Клавдий-Флавий, Любитель Велиаровых тиар, Иезавелью обречется лаве – Испытаннейшей из загробных кар? Люблю в преддверье первого Сезама Играть в слова, их вероломный друг, Всегда готовый к вам вернуться, мама, Шагнуть назад, в недавний детский круг, И вновь изведать чистого бальзама – Целебной ласки ваших тихих рук. 1913 Никого кроме нас... Как пустынна аллея платановая! В эти серые дни на бульвар не приходит никто. Вот - одни, и молчим, безнадежно друг друга обманывая: Мы чужие совсем - в этих темных осенних пальто. Все аллеи как будто устелены шкурою тигровою... Это - желтое кружево листьев на черной земле. Это - траур и скорбь. Я последнюю ставку проигрываю Подневольным молчаньем - осенней серебряной мгле. Что ж, пора уходить?.. улыбаясь, простимся с безумиями... Только как же сказать? - ведь осеннее слово - как сталь... Мы молчим. Мы сидим неподвижными скорбными мумиями... Разве жаль? 1908 О тропике трепетный клоун, Из крапин запретных рябо На всем балахоне, во что он Играл головой би-ба-бо? На счастие в лилии перед Америкою тишины Он замер и севером мерит Отпущенниц райской весны, Чья полузнакомая вера Смарагдами ограждена В широкое слово на эро, Бежавшее строгого сна. 1913 Сонет-акростих Не тонким золотом Мирины Изнежен дальний посох твой: Кизил Геракла, волчий вой - О строй лесной! о путь старинный! Легка заря, и в лог звериный, Апостольски шурша травой, Юней, живей воды живой Болотные восходят крины. Усыновись пришлец! Давно ль Ручьиные тебе лилеи? Лукавый моховой король, Ютясь, поникнет в гоноболь, Когда цветущий жезл Гилей Узнает северную боль... 1913 Сонет-акростих Наперсник трав, сутулый лесопыт Искусно лжет, ища себе опоры: Коричневый топаз его копыт Оправлен кем-то в лекарские шпоры. Лужайка фавнов; скорбно предстоит Ареопагу равных скоровзорый: «Южнее Пса до времени сокрыт Канун звезды, с которой вел я споры». Умолк и ждет и знает, что едва Ль поверят фавны правде календарной... Бессмертие – удел неблагодарный, И тяжела оранжевая даль, Но он, кусая стебель в позолоте, Уже вздыхает о солнцевороте. 1914 Больная девственностью, ты, Как призрак, бродишь в старом доме, Лелея скорбные цветы, Тобой взращенные в содоме Нимфоманической мечты. Когда влюбленные коты Хрипят в мучительной истоме, Ты ждешь вечерней темноты, Больная девственностью... Окно. Далекие кресты Пылают в предзакатном хроме... Ты все одна – и в доме, кроме Твоей, все комнаты пусты... Ты плачешь, заломив персты, Больная девственностью... 1909 И молнии Петровой дрожи, И тросы напряженных рук, И в остро пахнущей рогоже О землю шлепнувшийся тюк. Заморские почуяв грузы И тропиками охмелев, Как раскрывался у медузы Новоголландской арки зев. Но слишком беглы - очерк суден И чужеземных флагов шелк, Пред всей страною безрассуден Петром оставленный ей дол. Окно в Европу! проработав Свой скудный век, ты заперто И въезд торжественный Ламотов, Провал, ведущий нас в ничто. Кому ж грозить возмездьем скорым И отверзать кому врата, Коль торг идет родных просторов И смерти именем Христа? <1917-1918> О ночь священного бесплодия, Ты мне мерещишься вдали! Я узнаю тебя, мелодия Иссякшей, радостной земли! За призрак прошлого не ратуя, Кумир – низверженный – лежит. В ночную высь уходит статуя Твоих побед, гермафродит. Обломком мертвенного олова Плывет над городом луна, И песня лирика двуполого Лишь ей одной посвящена. Влюбленные следят на взмории Преображенный изумруд, А старики в лаборатории Кончают свой привычный труд: Шипят под тиглями карбункулы, Над каждым пар – как алый столб, И вылупляются гомункулы Из охлаждающихся колб... 1909 Еще не день, но ты – растаяв – Из тени в тень, из плена в плен, Кружишь полями горностаев Над черными плечами стен. Ни воздыханий, ни погони: Не полюбив печальный хор, Паду ли в дольние ладони, Опальный гиацинтофор? Слабеют знаки Люцифера, Траву колышут голоса, И на земле твой перстень, Вера, Блестит, как божия роса... 1912 Когда бесценная червонная руда Уже разбросана по облачным Икариям, И в них безумствует счастливая орда Златоискателей, и алым бестиарием Становится закат, для нас одних тогда Восходит бледная вечерняя звезда, И в синей комнате, расплывшейся в аквариум, Мы пробуждаемся... «Ты мне расскажешь?» – «Да... Когда... Но ты не слушаешь!» – «Ах, я ушла туда, Где реет хоровод по дьявольским розариям, В лощины Брокена...» – и к нежным полушариям (Сам Леонард на них оставил два следа) Прижав мою ладонь, лепечешь без стыда: «Когда?» 1909 Смотри на пятна, свежим златом Светящиеся на мече: Он побывал в плече крылатом, В его слепительном плече! Покорный черной благодати, Союзную я принял дань И чувствовал на рукояти Твою испытанную длань. И что мне темный день расплаты, Дыхание тяжелых рек, Когда противник мой крылатый Рекою солнечной истек?.. 1913 Ей же
<Вере Вертер>
Из двух цветочных половин
Я выбрал царствие пчелиной,
И - как Адам в кругу - один
Замкнут созревшею долиной.
О, полурай, где нежный шаг
Еще не источает ковы,
Где ангелоподобный враг
Хранит мой облик лепестковый!
Слегка согбенное дитя,
Приникшее к благоуханным
Оградам, падай, очертя,
Чело моим венком медвяным!1912 В цилиндре и пальто, он так неразговорчив, Всегда веселый фавн... Я следую за ним По грязным улицам, и оба мы храним Молчание... Но вдруг – при свете газа – скорчив Смешную рожу, он напоминает мне: «Приятель, будь готов: последний сын Эллады Тебе откроет мир, где древние услады Еще не умерли, где в радостном огне Еще цветет, цветет божественное тело!» Я тороплю, и вот – у цели мы. Несмело Толкаю дверь: – оркестр, столы, сигарный дым, И в море черных спин – рубиновая пена – Пылают женщины видений Ван-Донгена, И бурый скачет в зал козленком молодым! 1910 Расплещутся долгие стены И вдруг, отрезвившись от роз, Крылатый и благословенный Пленитель жемчужных стрекоз, Я стану тяжелым и темным, Каким ты не знала меня, И не догадаюсь, о чем нам Увядшее золото дня Так тускло и медленно блещет, И не догадаюсь, зачем В густеющем воздухе резче Над садом очертится шлем, - И только в изгнанье поэта Возникнет и ложе твое И в розы печального лета Арханегел, струящий копье. 1912 Спеша, срываешь ты запястия с лодыжек И – вся нагая – ждешь, чтоб дикий дух огня Свой тяжкий поцелуй на нас обоих выжег И пламенным кольцом сковал тебя – меня. От бронзы вечера коричневеет кожа, И, нежно слитая зеленоватой тьмой С лесными травами, с землею, ты похожа На бугорок земли, на часть ее самой. Я знаю: ты – ее уста! Я обессмерчу Свою любовь, себя, – прильнув к твоим устам И на твоей груди прислушиваясь к смерчу Страстей самой земли, бушующему Там! 1908 Печальный лик былой любви возник В моей душе: вечерняя неистовая Фантазия влечет меня в тайник Минувшего, и, тихо перелистывая Страница за страницею дневник, Я вновь, любовь, твой робкий ученик, Я вновь тебе подвластен, аметистовая Звезда любви, явившая на миг Печальный лик... И вновь легки неверные пути к Былому, в сад, где соловей, насвистывая, Узорит тишь, где занавесь батистовая Дрожит в окне и, при луне, в цветник Склоняется в простом венке гвоздик Печальный лик... 1909 Пьянитель рая, к легким светам Я восхожу на мягкий луг Уже тоскующим поэтом Последней из моих подруг, - И дольней песнию томимы, Облокотясь на облака, Фарфоровые херувимы Во сне качаются слегка, - И, в сновиденьях замирая, Вдыхают заозерный мед И голубые розы рая И голубь розовых высот. А я пою и кровь и кремни И вечно-женственный гашиш, Пока не вступит мой преемник, Раздвинув золотой камыш. 1911 Уйдя от ясных аллегорий И недомолвок чугуна, На хитром виноградосборе Ты осторожна и скромна. В зародыше зажатый туго, Смиренен змий, и замысл прост: По равным радиусам круга Внизу сбирать за гроздом грозд; При каждом веточном уклоне Лукавый сдавливать росток, Да всходит на змеином лоне Цветка внезапный завиток. А к вечеру – призыв небесный, И циркуля последний взмах, И ты на молнии отвесной Недавний покидаешь прах, Где суемудрого барокко Увертливый не встанет змий, Когда промчишься ты высоко Над фугой бешеных острий. 11 января 1915 А если судорог медузы, Зажатой в царственной руке, Слабее каменные узы, Почиющие на реке? И ты, вершитель, не насытишь Туман цветами чугуна – Дремотный дым, болотный китеж, С балтийского подъятый дна? Лети, лети на темном звере, Наездник с бешеным лицом: Уже вскипает левый берег Зимнедворцовым багрецом. И вопль медузы – над тобою: Из паволоки синевы За петропавловской пальбою Сердцебиение Невы. 16 июня 1914 Он угасал в янтарно-ярком свете. Дневное небо, солнечный виссон, Земля в цвету, властительные сети Земной весны – в мечтательном поэте Не пробуждали песен. Бледный, он Всегда был замкнут в свой любимый сон. Когда-то близкий, невозвратный сон: В колеблющемся сумеречном свете – Заглохший сад, скамья, она и он. Молчание. Предчувствия. Виссон Поблекших трав. На ней и на поэте – Плакучей ивы пепельные сети. И чьи-то руки – сладостные сети – Его влекут в любовный тихий сон. Старинная легенда о поэте И девушке, забывших все на свете, Отвергнувших и пурпур и виссон! Безмолвный сад, где лишь она и он! Мечты, мечты!.. Как рыбарь сказки, он Проспал улов, и разорвались сети, И он глядит: идет ко дну виссон Златых чешуй, и тает, тает сон В безжалостном янтарно-ярком свете: Проклятье дня почиет на поэте. Увы, нельзя все время о поэте Грустить и ждать: когда, когда же он Поймет тебя?.. Нельзя в вечернем свете, Сквозь тонкие, как паутина, сети Глядеться вечно в свой заветный сон, Где – ложе страсти, пурпур и виссон. Шурши, осенний царственный виссон, Нашептывай секстину о поэте, Ушедшем в свой любимый давний сон, В забытый сад, где грустно бродит он, Больной поэт, где чуть трепещут сети Плакучих ив, застывших в сером свете. При свете дня и пепел, и виссон, И сети ив, и строфы о поэте Смешны, как он, но это – вещий сон. 1910 Воспоминанья стольких маев (Мы жили маями!) Кольцо твоих последних уст (Не будет этих легких уст!) Они уйдут с лица, растаяв (Они уже почти растаяли!). О, золото сентябрьских узд, Неверных узд! Предательский сентябрь! Нефритом Волнуется мое окно, И каменеет недопитым – В стаканах – тяжкое вино... И все настойчивей и пристальней Мечи вина, Тяжелые мечи вина, И пристальней из-за окна Встревоженные мачты пристаней. – Ах, я должна... – Останься, сжалься... – Волна окна... Волна нефритового вальса... Унесена... унесена ты Нефритовым вином окна... Сентябрь проклятый! 1911 В сиреневом лете, в сиреневом дыме – Я вижу! я вижу! – соседи (В просвете прошедшая леди Была в диадиме) Возносят бокалы. Но я ли, усталый От этой расплаты, Приму их увядшие крылья И каждый горбатый Язык воскового вина? Я знаю, что каждая леди Уже в диадиме; Ей снится: в сиреневом дыме Она возноситься должна. И мне ли – сухие копытца По лестнице? Мальчик глядится В таблицу из меди, Коричневый, широкоскулый, В измятом венке бересклета: Как плещется круглое пламя! Как множатся трубные гулы Иного, широкого лета! Но никнут всё ниже крылами Соседи – и только одна, Высокая, в узкой одежде, Рукой, удлинившейся в стебель, Рукой, расцветающей в небе, Возносит, как прежде, как прежде, Бокал воскового вина! 1911 Раскруживайся в асфодели, В рябые сонмища галчат: По пелене твоей звучат Упорные виолончели. И луковицы взаперти Забудь тепличными цветами — Вздыбясь щербатыми крестами, На повороте расцвети. 1911, опубл. 1913 Когда зловонный черный двор Ты проплываешь в полдне жарком, Над чадом плит, над визгом ссор, На смех растрепанным кухаркам, И смотрит пестрая толпа, Как, дань матчишу отработав, Ученый шпиц выводит па Под песнь мятежных санкюлотов, – Меня несет, несет река Жестоких бредов... я провижу: Опять марсельские войска Спешат к восставшему Парижу... Опять холодный дождь кропит, Блуждает ночь в хитоне сером, Как шлюха пьяная, хрипит Весна, растерзанная Тьером. Над тенью тихих Тюильри, Над прахом сумрачных Бастилий Неугасимый свет зари, Неутолимый крик насилий... Преемственности рвется нить У самого подножья храма, Ничем уж не остановить Дорвавшегося к власти хама. Забыть, не знать, что столько пут На теле старческом Европы, Что к дням неистовства ведут Лишь многолетние подкопы, Что на посмешище зевак Тебя приносят, марсельеза, И что летит в окно пятак За песню крови и железа! 1908 Вскрывай ореховый живот, Медлительный палач бушмена; До смерти не растает пена Твоих старушечьих забот. Из вечно-желтой стороны Еще не додано объятий - Благослови пяту дитяти, Как парус, падающий в сны. И мирно простираясь ниц, Не знай, что за листами канув, Павлиний хвост в ночи курганов Сверлит отверстия глазниц. 1911 Каждый полдень, когда в зачарованной тверди Мой мучитель смеется, прекрасный и злой, И почти незаметно качаются жерди Чутких сосен, истекших пахучей смолой, В этот парк одиноких, безжизненных мумий,– Кем влекомый, не знаю, – один прихожу Принимать возникающий траур раздумий, По часам созерцать роковую межу. ...Я люблю этих хилых, измученных пьяниц, Допивающих нектар последних минут, Их надорванный кашель, их блеклый румянец, Круг их мыслей и чувств – круг, в котором замкнут Бедный мозг, изнемогший под тяжестью скорби... Бедный мозг, отраженный в широких зрачках, Ты кричишь – обессиленный – Urbi et Orbi* Про победную смерть, про мучительный страх!.. ...Словно призрак, скользить средь печального царства, Подходить к обреченным, притворно скорбя, Видеть близкую смерть – я не знаю лекарства, Я не знаю бальзама нужней для себя. Отделенный от мертвых одной лишь ступенью, Упиваюсь болезненным сном наяву... Убежав от живых, предаюсь утешенью: Пусть где жизнь, я – мертвец, но где смерть – я живу! * Городу и Миру (лат.). 1908 Да будет так. В залитых солнцем странах Ты победил фригийца, Кифаред. Но злейшая из всех твоих побед – Неверная. О Марсиевых ранах Нельзя забыть. Его кровавый след Прошел века. Встают, встают в туманах Его сыны. Ты слышишь в их пэанах Фригийский звон, неумерщвленный бред? Еще далек полет холодных ламий, И высь – твоя. Но меркнет, меркнет пламя, И над землей, закованною в лед, В твой смертный час, осуществляя чей-то Ночной закон, зловеще запоет Отверженная Марсиева флейта. 1911 Асфальтовая дрожь и пена Под мостом – двести лет назад Ты, по-змеиному надменна, Вползла в новорожденный град. И днесь не могут коноводы Сдержать ужаленных коней: Твои мучительные воды Звериных мускулов сильней. Что – венетийское потомство И трубачей фронтонных ложь, Когда, как хрия вероломства, Ты от дворцов переползешь Под плоскогорьем Клодта Невский И сквозь рябые черныши Дотянешься, как Достоевский, До дна простуженной души?.. 1914 За рубежом – теченье ясных лат: Склонись в затон, живой одними нами... Надолго ли мы включены в закат И тонкими владеем именами? Надолго ли? – О нет, окаменей, Во мраморе зарозовей над миром Плывущих слов и вероломных дней, Опоена закатным эликсиром. Ты улыбнулась – мы обручены До первого жемчужного укола: Разводы влаги – кольца тишины, И облако – твоя романьуола... 1912 Смолкнет длительная фуга Изнурительного дня. Из мучительного круга Вечер выведет меня, И, врачуя вновь от тягот, Смертных тягот злого дня, Поцелуи ночи лягут, Нежно лягут на меня. Спрятав голову, как страус, Позабыв о стрелах дня, Я уйду в полночный хаос, Вновь расцветший для меня. А под утро за измену Дам ответ владыке дня И с проклятием надену Плащ, измучивший меня. 1908 Белый лекарь, недозрелый трупик Большеглазого Пьеро, Вырастивший вымышленный тропик В мартовское серебро. Нет, не пыль дождливого клавира, Ты стесняешь белизной Все широкие слова на эро, Все слова в целебный зной. Колыхаясь белым балахоном Туфле в такт и сердцу в такт, Праведник в раю благоуханном, Вот – нисходишь на смарагд. 1913 Всего стихотворений: 60 Количество обращений к поэту: 11754 |
||
|
|
||
Русская поэзия - стихи известных русских поэтов | ||