Николай Дмитриевич Филиппов (1874-1939)

Все стихотворения на одной странице

- Оглавление -

Бессонная ночь

Неслышно ночь подкралася опять.
Опять один, опять гнетет тоска.
Мне давит грудь могильная доска.
Мне страшно… Ох! Мне тяжело дышать.
Все тот же призрак черный и немой.
Вот он… Как пристально он смотрит на меня!
Зачем он здесь, зачем смеется надо мной?
Зачем глаза его без жизни, без огня?
В душе моей беспомощная боль.
Все мёртво… Все молчит… Лишь сердце бьется в грудь,
О, Боже мой, позволь же мне заснуть,
Хотя на час забыться мне позволь…

* * *

Владыко Мой, хочу я быть Твоим рабом,
Хочу Твоею волею дышать,
Хочу познать рокочущий Твой гром,
И как дитя хочу я с ним играть…

Хочу я любить, в безпредельную даль уходя,
Несет меня время своей безначальной волной,
И рвется к Тебе мое бедное сердце—дитя,
Ты здесь, мой Отец. О, я верю, Ты здесь, Ты со мной.

* * *

Глухая ночь, и я один…
Как душно, тяжко мне!
Чуть-чуть бледней вокруг гардин.
Все в мрачном полусне…
Кругом таинственная мгла,
Мне страшен каждый звук.
О еслиб ты со мной была,
Моя мечта, мой друг!
Твое дыханье ощущать
И трепет рук живой…
Но кто ты? неужель опять
Мечта — обман пустой?

* * *

Дай в глаза мне твои, дорогая, взглянуть,
Дай упиться мне музыкой речи твоей.
И в объятьях моих все на свете забудь
И останься со мной и навыки моей.
Ароматные косы твои расплету
И ревниво сорву твой роскошный наряд,
И весь мир позабыт, лишь твою красоту
Буду видеть и снова я встречу твой взгляд.
И безумною страстью пылая, горя,
Эту ночь мы с тобой проведем,
И когда загорится на небе заря,
Мы все будем вдвоем.

* * *

      «Под ним Казбек, как
      грань алмаза.»
                      Лермонтов.

Если в сердце твоем звери все умрут,
Засияет там нежданно изумруд.

    * * *

Если в мире ты останешься один,
В твоем сердце вдруг засветится рубин.

    * * *

Если счастьем ты наполнишь целый мир,
Превратится он в сияющий сапфир.

    * * *

Если ж три мечты свершатся вдруг, зараз,
Засияет блеском радужным алмаз.

* * *

Жизнь хороша лишь в яркости сознанья,
Лишь в просветлении ликующей мечты,
Лишь в напряженности и глубине вниманья,
Лишь в жажде разглядеть лик тайной красоты.
Тогда редеет мгла пред зоркими очами,
И я иду вперед в безбрежности миров,
Я чувствую Того, Кто руководит нами,
И с дивных тайн свевается покров.

Замыканье замков

   «Только утро любви хорошо.»
                                Надсон.

   «Вот и тайна земных наслаждений,
   А такой ли ее я ждала накануне?»
                                Брюсов.

Если ты наливаешь ей пенный бокал,
Чтоб, ее обесчестив, бежать;
Если дева идет на сияющий бал,
Чтоб мужчинам себя показать;
Если дева сплетает уж звенья цепей
Для грядущего грозного дня,
И на сердце твоем и на сердце у ней —
Западня, западня, западня, —
Вы безвольно вступаете в мрачный закон:
Слышишь звоны оков и подков.
И над вами проклятия круг совершен,
И кармический знак ваш суров!
И я вижу тебя и ее в кандалах:
Я приветствую вас на кресте.
И свершает над вами безвестный монах
Панихиду в венчальной фате.
Обовьет вас шипящий мучительный змей,
Будет сердце язвить и сосать;
И родится нечистый змееныш у ней,
И убьет нечестивую мать.
И с тобой будет жить тихий, ласковый труп,
Но с больной и убитой душой.
Ты же станешь завистлив, и жаден, и скуп;
Ты зажжешься смертельной тоской.
Но когда завершится проклятье цепей,
Будет выпита чаша до дна,
Ты услышишь призыв, словно звоны мечей,
И проснешься от черного сна.
И раскроет глаза с тобой связанный труп,
Воскресая в ответ на призыв.
И свершится нежданный и грозный порыв,
И подломится сумрачный дуб,
Дуб, к которому ты был навек пригвожден;
Ты не видел зеленых ветвей
И не чувствовал ты, что он был охмелен —
Поцелуями ярких лучей.
Жизнь закончена, слышен кровавый призыв.
Вновь кузнец замыкает кольцо.
Ты ж в бездонность гляди, люк провала открыв, —
Там твое отразилось лицо.

Зов похорон

        «Пока не требует поэта
        К священной жертве Аполлон.»
                                   Пушкин.

Я узнал, что черный похоронный
Звон таит в себе призыв победных гроз;
Это тоже звон, но трубный, многозвенный,
Словно в бездну рухнувший колосс.

      * * *

Лежит мертвец с потухшими глазами,
С улыбкой скаредной на мертвенных устах,
И связь тоски родилась между нами;
И у меня в душе родился черный страх.
И бушевала ночь, стонала, выла вьюга,
И падал снег в открытый мрачный гроб.
Вдруг вспыхнул звон нежданного испуга,
Разрезал мрак, как луч, как молний сноп, —
То встал мертвец и огненный и белый;
В его руках пылал, светился меч,
И шел он радостный, сияющий и смелый,
И пламя белое с его струилось плеч.
И он вперил вперед сверкающие очи.
Как солнце белое, смеялося лицо,
И был он заключен и отделен от ночи
В огнисто-светозарное кольцо.
Он шел на зов в чернеющие дали
Глубин небес без звука, без следа;
И в бездне той нежданно замерцали
Лучи его кольца, как новая звезда.
И в звездный хор оно влило свой звон лучистый:
Зажегся новый тон в созвездии миров;
И милое дитя своей улыбкой чистой
Ответило ему из юдоли оков.

* * *

                 Посвящаю Декарту.

Интересно узнать, для чего я живу.
Для чего я родился на свет.
Для чего вижу я эти сны наяву,
Наконец, для чего я поэт.
Чтоб прочувствовать жизнь и потом умереть,
Истрепавшись как старый сюртук?
Для того, чтоб все время дрожать и робеть
За остаток бессмысленных мук?
Ах зачем в моем черепе серый кисель?
От него все страданья идут.
Я б не знал, что я жив, — нет, не ладно и тут…
Ведь, я в это лишь твердо и верил досель.

* * *

Кто я? Что я? Нелепый вопрос?
Мало кто на него не ответит.
Я родился, жил, чувствовал, рос.
Верил долго, что солнце нам светит,
Верил в то, что я — я, а не ты.
Я любил идеал красоты.
Мою гордость носил и лелеял в крови,
Но я много продумал: и метод наук
Уносил мои грезы одну за другой.
Возродившись в горниле сомнений и мук,
На развалинах ветхих нетвердой ногой
Я стою и гляжу в непроглядный туман,
А мятежные страсти клокочат в груди.
Смутно голос мне слышен сквозь их ураган:
Примирися, доверься, смелее иди.

Локоны-венчики

      «Колокольчики бубенчики звенят,
      Простодушную рассказывают быль.»
                                          Скиталец.

Розоватые ручки коснулися клавиш рояля,
И полилися звуки, звеня и целуя меня.
И резвясь, и ласкаясь, и ласково нежно печаля,
И кружились, и пели, так вкрадчиво-тихо звеня.
А кругом вырастали цветы голубые, мечтая,
Голубые, как блеск бирюзы твоих глаз;
И вилась и лилася каскадом волна золотая
Твоих локонов желтых, как ярко-лимонный алмаз.
И, как будто по ветру, цветы голубые качались.
И качалися лютики нежно-игривых волос.
И средь волн их всплывали и радостно так улыбались
И цветы, и бутоны и белых, и палевых роз.
И звенели бокалы, янтарною полные влагой,
И кивали, повсюду смеясь, голубые цветы.
И душа наполнялася звонкой, мятежной отвагой.
И везде улыбалась и резво смеялася ты.
И нежданно ворвались веселые резвые дети!
И, ликуя, смеяся, рассыпались их голоса!
И кружились они и тонули в ликующем свете!
И струились волной золотою твои волоса.
И опять колокольчики тихо, напевно звенели.
Голубые они, как безбрежные дали небес.
Смолк рояль; сны цветов побледнели,
Звон любви тихо замер, исчез…
И опять с мостовой донеслись звуки будня уныло;
Те забытые, скрытые, тайные звоны цепей.
И опять нарастает призывно-горящая сила,
И священное пламя в душе возникает моей.

* * *

Любовь душистой розой расцвела
В душе ее. Вскормленная мечтами
И орошенная счастливыми слезами,
Она цвела и счастлива была.
Она росла… а дни неслись, неслись;
И огненными стали нежные листки,
И в молнии тычинки разрослись…
Горят — цветут, как пламя лепестки.

* * *

Мне страшно самого себя,
Я сам себе смешон;
И над самим собой скорбя,
Я слышу свой же стон.
Всегда один с самим собой
И чуждый для других,
Я с злобой черной и немой
Смотрю на счастье их.
Они, про смерть и гроб забыв,
Целуются, поют;
Из мирт и лавров и олив
Себе венки плетут…
Вверху лазурный неба свод;
Несутся облака;
Кругом роскошно жизнь цветет,
Сильна и велика.
За что ж на жизненном пиру
Я только обойден?
Иль как слепец я не беру,
Что щедро дарит он?

Муки будня

      «Огромный город глухо рокотал»
                                          Надсон.

      «Ты наверно проходил много шумных городов.»
                                          Бальмонт.

Ты испуган, ты измучен снами душных городов,
Этих адских начертаний, злого духа наваждений,
Мертвых каменных проклятий человеческих трудов.
Их обманчивых сверканий, суетливости движений.
Всюду стоны, всюду крики, всюду хлопанье бичей,
Всюду кашляют и ноют заразительно больные,
Всюду давящие груды малокровных кирпичей.
Пахнут фабрики, харчевни, пахнут ямы выгребные:
Пыль, и вонь, и брань, и грохот, шум моторов, стук копыт.
И приходят арестанты, мерно звякая цепями.
Кто-то ими обокраден, кто-то ими был убит;
Вот везут на катафалке труп, украшенный цветами.
Вот кирпичные громады лазаретов и больниц.
Тут и тиф, и скарлатина, и чахотка, и проказа.
Есть — с отгнившими носами, есть слепцы на оба глаза,
А вон в том громадном доме люди близкие к скотам
Обитают, идиоты, слабоумные с рожденья:
Их глаза без выраженья, к бессловесным их устам
Знак проклятия приложен — ты войди в их положенье!
А вот ряд домов, их окна ночью светятся, горят.
Здесь больных и пьяных женщин отдают в наймы мужчинам?
Здесь девчонок растлевают, платят деньги за разврат.
Что же? Ты не присмотрелся к этим миленьким картинкам?
Ты отравлен, ты подавлен мерзким смрадом городов?
Что всего противней, гаже — большинство весьма довольно;
Что мельком увидеть скверно — то им отдых от трудов:
Ведь чахоточный смеется. Идиоту жить привольно,
Ты испуган. Ты измучен пылью смрадных городов.
Эти жуткие картины вереницами проходят,
Эти муки длятся годы — бесконечный ряд годов
Неужели нет исхода? Нет надежды навсегда
Опозоренным навеки, всем горбатым и слепым?
Вечно та же, та же смена страха, боли и стыда?
Нет — есть смерть: и перед нею все развеется, как дым:
И погаснут страх и боли, безобразный труп сгниет,
Искаженные болезнью, распадутся в прах черты.
Смерть, властительница тайны и безмолвия, придет:
И страдает каждый только до намеченной черты.

* * *

Никто не поймет моей тягостной доли,
Никто не разделит в ночной тишине
Моей одинокой беспомощной боли,
Иные безумно завидуют мне.
Насмешка природы — почтенная внешность,
Спокойный и важный корректный мой вид,
А дальше не смотрят — смешная поспешность,
И дела им нет, что на сердце лежит.
Вы жмете мне руку, а если б узнали,
Когда б вы могли мое сердце раскрыть,
Тогда бы вы прочь, точно трусы, бежали,
Но вы не могли бы меня позабыть.
Там вы увидали б свое отраженье
И думы об вас и о вашей судьбе,
И гнет беспощадный немого сомненья,
И вы б ужаснулися сами себе,
Да, вы б ужаснулись своим преступленьям,
Увидели б раны, что вы ж нанесли
Своим святотатственно-пошлым глумленьем.
Да, вы бы меня позабыть не могли.

* * *

О мой дивно далекий, мой вечный Отец!
Сердце бедное рвется к Тебе из тюрьмы,
И со мной миллионы таких же сердец:
Все мы жаждем Тебя, все мы рвемся из тьмы…
О, согрей нас лучами Твоей красоты,
Мы Тебе отдаемся, мы ищем Тебя;
Лишь в Тебе наша жизнь и любовь, и мечты;
И с Тобой мы всегда, Твою тайну любя,
И мы смутно стремимся ее разгадать,
И мы чуем ее в глубине своих снов,
И, влюбленные в тайну, идем мы страдать,
И, утешены ей, не боимся оков.
В мире бездна иных, несказанных красот,
В них дыханье Твое, мой отвечный Отец
Но прекраснее всех тайна горних высот, —
В ней мечта, в ней любовь, в ней венец.

* * *

О, проклятая ночь. Что ты мучишь меня?
О, на что тебе эти терзанья!
Как я жалок без света могучего дня,
Как беспомощен в этом ужасном молчаньи?
О, как страшно мне быть одному, одному…
Всюду тени ползут, и растут, и грозят,
И мне холодно — мрачно, как в черном гробу.
И не смею взглянуть я назад,
И лишь только усталые веки сомкну,
Разверзается черная бездна за мной,
Точно в зыбком, зияющем мраке тону,
Точно таю сливаясь со мглой,
И мне кажется, лишь я забудусь во сне,
И поглотит меня бесконечная мгла.
И я, робко прижавшись слежу из угла:
Скоро ль утро забрезжит в окне.

Поэт

Господь воздвиг мне памятник великий,
Всевышней Волею он создан, чтобы жить,
И дух земли и демон зла безликий
Его не потрясут, не могут подточить!
Мой гений заблестит, как Сириус во мраке,
Щедрее солнца расточит тепло.
Мой вещий стих, как огненные знаки,
В сердцах сих малых дьяволу на зло.
И буду я любим и славен во вселенной,
Я, раб Его — Великого Творца,
Из праха взятый для судьбы мгновенной,
Но сын Предвечного Отца.

* * *

Промчался день — ночь холодно ползет,
Тяжелый день: ряд мук и оскорблений,
Я был один, — один тащил свой гнет
И вновь один средь тягостных сомнений.
Что делать мне? Куда бежать от них?
Везде со мной рой призраков бескровных.
О, люди, дайте же, хотя всего на миг,
Мне ваших радостей, хоть жалких, хоть условных.
Напрасно. Если упаду, не совершив свой путь,
Когда надломленных борьбою сил не станет,
Я знаю, что руки никто мне не протянет,
А многие наступят мне на грудь.
Что ж делать мне? Мечтам опять отдаться,
И знать, что все мечты один самообман.
Поняв их пустоту, как глупо утешаться,
Что прежде богом был разбитый истукан.
Искать любви, чтоб вместо наслаждений,
Над чувством радостным безмерно дорогим
Увидеть ряд бессовестных глумлений,
Чтоб та при мне пошла развратничать с другим.
Мстить — но, кому? Мстить морю за соленый вкус!
Поднять святое знамя правды и смиренья
И одному стать против смрадного теченья,
Чтоб на костре сожгли. И говорить, как Гус:
«Святая простота», святое преступленье!
Иль стыд и совесть растоптать,
И руки целовать у жирного Мамона,
Его объедки подбирать,
И ящериц казнить за подвиги дракона?
О, никогда!
Уйти опять в себя, но это мука, пытка. Нет…
Скорее морфия, вина, чего-нибудь:
Хочу забыться я, быть пьяным и заснуть,
Хоть навсегда!
Как счастлив тот, кто тускло видит свет?

* * *

Сомнения ко мне пришли и тут остались…
Я не хотел, я их просил уйти,
Они уселись вкруг, шутили и смеялись;
Хотел бежать, но стали на пути.
Я приказал подать вина лакею,
Они смеяся чокались со мной;
Я гнать велел гостей непрошенных, гнать в шею,
Они ж все спряталися за моей спиной.
Я нож схватил, зарезаться желая,
Они зазубрили когтями лезвие,
И надо мной танцуя и летая,
Дразнили сердце бедное мое:
— Безумный друг — они меня дразнили,
— Мы не враги, что ты боишься нас?
— Не раз наш голос из житейской гнили
— Тебя, наш друг безумный, спас.
— Не раз, твое безумие карая,
— Мы мучили тебя безжалостным огнем,
— Не убегай от нас, безумно проклиная,
— Мы все равно тебя найдем.
— Но разве ты не заслужил той кары,
— Но разве ты не прозревал, слепец,
— Но разве наши меткие удары
— В твоих цепях не потрясли колец?
— Безумец, не гони: Когда заботы наши
— Полюбишь и поймешь, ты засмеешься сам.
— Не будешь ты скорбеть о жизни — горькой чаше,
— Не станешь смерти ждать, ждать смерти по часам;
— И станет дьявол — смерть не властна над тобою.
— И станет дьявол — страсть перед тобою тень.
— И тайна дивною затеплится звездою,
— Ты сам взойдешь на верхнюю ступень.
— И сердце запоет. И взор твой просветленный
— При блеске радостной сияющей звезды
— Увидит мир и путь, тобой едва пройденный,
— И мук твоих нетленные плоды.
— И ты пойдешь, звездой руководимый,
— Целуя тень надежды золотой.
— Тот образ дорогой, тобой всегда любимый,
— Теперь не мы ли застим пред тобой?
— Не бойся нас — нас нет, ведь мы не существуем:
— Мы призраки, но мы твои друзья,
— Мы в море буй; и есть маяк за буем,
— А там земля…

Тайна

Несемся мы в вечно прекрасную даль,
Мы к солнцу грядущему держим наш путь;
Померкшего горя и счастья не жаль:
Отвергни прошедшее и позабудь!
Забудь для неведомой цели борьбы,
Для дивных, далеких, нездешних огней;
Оковы разбей своей жалкой судьбы
Для тайны прекрасной. Для ней. Все для ней.

Три звона

              «Глагол времен, металла звон.»
                                    Державин.

Я знаю: бывают три звона —
Три зова звенящих сердец.
В них тайно звучат три закона:
Любовь, и судьба, и венец.

* * *

Первый — звон серебристый,
И веселый в нем смех,
И манящий, ласкающий грех,
Хмельный, игристый:
На полях колокольчики;
Под дугою бубенчики;
Вьются локоны-кольчики;
Вьются локоны-венчики.

      Таков —
Первый звон:
В нем закон
      Цветов.

Второй звон печален и важен,
То голоса колоколов:
Он заунывен и протяжен,
То голос, то стон чернецов:
Он слышен в бряцаньи цепей,
Он слышен в ударах подков,
Он есть в поворотах ключей,
Он есть в замыканьи замков.

      Таков —
Второй звон:
В нем закон
      Оков.

Третий звон — ударный, набатный:
В нем зов, в нем призыв.
Он в крови непонятный
Зажигает порыв:
В нем зов похорон;
Стук мечей о щиты;
Наковальни стон;
Зов немой пустоты.

      Венец —
Третий звон:
В нем закон
      Колец.

* * *

Вот видишь: бывают три звона —
То струны звенящих сердец
Рокочут, поют три закона:
Цветов, и оков, и колец.

* * *

Я люблю красивые мотивы,
Кружевные, золотые ласки,
Я люблю, когда они игривы,
Я люблю причудливые сказки.
Вкусный сыр и вина мне приятны,
Ласки волн и сладостны и нежны,
Я люблю, что розы ароматны,
Я люблю, что ночи неизбежны.
Я отдался весь напевам нежных скрипок,
Я влюблен в игру тонов закатного сиянья.
Стан танцовщицы пленителен и гибок,
Женской груди сладко осязанье.
А когда я весь отдамся мысли,
И когда из ней родится воля,
И несется смело в ширь ли, в высь ли, —
Мир весь мой. Моя прекрасна доля.
Я тогда провижу тайну мира,
Что есть счастье, что безмерно краше.
В нем краса безмолвия и мира,
И что счастье это будет наше.

* * *

Я один — одинок.
Сон мой вечен, глубок.
Бесконечные дали и снов, и картин —
Я все вижу один.
Беспрерывно родится неведомый свет,
А прошедшее — было иль нет?
Если не было, были ль забытые сны?
Были мертво-черны или четко-ясны?
Будут вечно иль нет в неразгаданном сне?
Но, теперь: все во мне, все во мне!

Всего стихотворений: 24