|
||
|
|
Русские поэты •
Биографии •
Стихи по темам
Случайное стихотворение • Случайная цитата Рейтинг русских поэтов • Рейтинг стихотворений Угадай автора стихотворения Переводы русских поэтов на другие языки |
|
Русская поэзия >> Александр Аркадьевич Галич Александр Аркадьевич Галич (1918-1977) Все стихотворения на одной странице Благословенность одиночества! И тайный хмель, и дождь, и сонность, И нет — ни имени, ни отчества — Одна сплошная невесомость! Благословенность бесприютности — В — другими — заспанной постели — Как в музыке, где мерой трудности Лишь только пальцы овладели. А то, что истинно, — в брожении, И замирает у предела, Где не имеет отношения Душа — к преображенью тела!.. И в этот день всеобщей низости, Вранья и жалких междометий, Прекрасно мне, что Вы поблизости — За пять шагов, за пять столетий! Собаки бывают дуры И кошки бывают дуры, Но дурость не отражается На стройности их фигуры. Не в глупости и не в дикости — Все дело в статьях и в прикусе. Кто стройные — те достойные, А прочие — на-ка, выкуси! И важничая, как в опере, Шагают суки и кобели, Позвяктвают медальками, Которыми их сподобили. Шагают с осанкой гордою, К любому случаю годною, Посматривают презрительно На тех, кто не вышел мордою. Рожденным медаленосителями Не быть никогда просителями, Самой судьбой им назначено В собачьем сидеть президиуме. Собаки бывают дуры И кошки бывают дуры, И им по этой причине Нельзя без номенклатуры. …«Неизвестный», увенчанный славою бранной! Удалец-молодец или горе-провидец?! И склоняют колени под гром барабанный Перед этой загадкой главы правительств! Над немыми могилами — воплем! — надгробья… Но порою надгробья — не суть, а подобья, Но порой вы не боль, а тщеславье храните — Золоченые буквы на черном граните!.. Все ли про то спето? Все ли навек — с болью? Слышишь, труба в гетто Мертвых зовет к бою! Пой же, труба, пой же, Пой о моей Польше, Пой о моей маме — Там, в выгребной яме!.. Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка, Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка, Тум-балалайка, шпил балалайка, Рвется и плачет сердце мое! А купцы приезжают в Познань, Покупают меха и мыло… Подождите, пока не поздно, Не забудьте, как это было! Как нас черным огнем косило В той последней слепой атаке… «Маки, маки на Монте-Кассино», Как мы падали в эти маки!.. А на ярмарке — все красиво, И шуршат то рубли, то марки… «Маки, маки на Монте-Кассино», Ах, как вы почернели, маки! Но зовет труба в рукопашный, И приказывает — воюйте! Пой же, пой нам о самой страшной, Самой твердой в мире валюте!.. Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка, Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка, Тум-балалайка, шпил балалайка, Рвется и плачет сердце мое! Помнишь, как шел ошалелый паяц Перед шеренгой на аппельплац, Тум-балалайка, шпил балалайка, В газовой камере — мертвые в пляс… А вот еще: В мазурочке То шагом, то ползком Отправились два урочки В поход за «языком»! В мазурочке, в мазурочке Нафабрены усы, Затикали в подсумочке Трофейные часы! Мы пьем, гуляем в Познани Три ночи и три дня… Ушел он неопознанный, Засек патруль меня! Ой, зори бирюзовые, Закаты — анилин! Пошли мои кирзовые На город на Берлин! Грома гремят басовые На линии огня, Идут мои кирзовые, Да только без меня!.. Там у речной излучины Зеленая кровать, Где спит солдат обученный, Обстрелянный, обученный Стрелять и убивать! Среди пути прохожего — Последний мой постой, Лишь нету, как положено, Дощечки со звездой. Ты не печалься, мама родная, Ты спи спокойно, почивай! Прости-прощай разведка ротная, Товарищ Сталин, прощевай! Ты не кручинься, мама родная, Как говорят, судьба слепа, И может статься, что народная Не зарастет ко мне тропа… А еще: Где бродили по зоне КаЭры*, Где под снегом искали гнилые коренья, Перед этой землей — никакие премьеры, Подтянувши штаны, не преклонят колени! Над сибирской Окою, над Камой, над Обью, Ни венков, ни знамен не положат к надгробью! Лишь, как Вечный огонь, как нетленная слава — Штабеля! Штабеля! Штабеля лесосплава! Позже, друзья, позже, Кончим навек с болью, Пой же, труба, пой же! Пой, и зови к бою! Медною всей плотью Пой про мою Потьму! Пой о моем брате — Там, в ледяной пади!.. Ах, как зовет эта горькая медь Встать, чтобы драться, встать, чтобы сметь! Тум-балалайка, шпил балалайка, Песня, с которой шли вы на смерть! Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка, Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка, Тум-балалайка, шпил балалайка, Рвется и плачет сердце мое! ___________________________ *КаЭРы — заключенные по 58 статье (контрреволюционеры) 1968 Баллада о стариках и старухах, с которыми я вместе жил и лечился в санатории областного совета профсоюза в 110 км от Москвы Все завидовали мне: «Эко денег!» Был загадкой я для старцев и стариц. Говорили про меня: «Академик!» Говорили: «Генерал! Иностранец!» О, бессонниц и снотворных отрава! Может статься, это вы виноваты, Что привиделась мне вздорная слава В полумраке санаторной палаты? А недуг со мной хитрил поминутно: То терзал, то отпускал на поруки. И всё было мне так страшно и трудно, А труднее всего — были звуки. Доминошники стучали в запале, Привалившись к покорябанной пальме. Старцы в чёсанках с галошами спали Прямо в холле, как в общественной спальне. Я неслышно проходил: «Англичанин!» Я «козла» не забивал: «Академик!» И звонки мои в Москву обличали: «Эко денег у него, эко денег!» И казалось мне, что вздор этот вечен, Неподвижен, точно солнце в зените… И когда я говорил: «Добрый вечер!», Отвечали старики: «Извините». И кивали, как глухие глухому, Улыбались не губами, а краем: «Мы, мол, вовсе не хотим по-плохому, Но как надо, извините, не знаем…» Я твердил им в их мохнатые уши, В перекурах за сортирною дверью: «Я такой же, как и вы, только хуже'» И поддакивали старцы, не веря. И в кино я не ходил: «Ясно, немец!» И на танцах не бывал: «Академик!» И в палатке я купил чай и перец: «Эко денег у него, эко денег!» Ну и ладно, и не надо о славе… Смерть подарит нам бубенчики славы! А живём мы в этом мире послами Не имеющей названья державы… Шёл корабль из далёкой Австралии, Из Австралии, из Австралии. Он в Коломбо шёл и так далее, И так далее, и так далее. И корабль этот вел из Австралии Капитан Александр Грант. И была у него дочь-красавица, Дочь-красавица, дочь-красавица. Даже песня тут заикается, Даже песня тут заикается, — Эта самая Фрези Грант… Как бы там ни было, корабль плыл, плыл и был в пути полтора месяца, когда вахта на рассвете заметила огромную волну, метров сто высотой, идущую с юго-востока. Все испугались и приняли меры достойно утонуть. Однако ничего не случилось: корабль поднялся, опустился, и все увидели остров необычайной красоты. Фрези Грант стала просить отца пристать к острову, но капитан Грант естественно и с полным основанием ответил, что острова эти всего-навсего пригрезились. Острова эти нам пригрезились, Нам пригрезились, нам пригрезились, Нам пригрезились эти отмели, Эти пальмы на берегу, А к мечте, дорогая Фрези, Я пристать никак не могу. Что ж, вы правы, сказала Фрези, Что ж, прощайте, сказала Фрези, Что ж, прощай, мой отец любимый, Не сердись понапрасну ты! Пусть корабль к мечте не причаливает — Я смогу добежать до мечты. И с этими словами Фрези прыгнула за борт. «Это не трудно, как я и думала», — сказала она, побежала к острову и скрылась, как говорится, в тумане. И бежит по волнам, чуть касаясь воды, И на зыбкой воде остаются следы, И бежит сквозь ненастье и мрак до конца, Всё бежит и надежду приносит в сердца. Фрези Грант, Фрези Грант, Фрези Грант!.. «Отечество нам Царское Село…»
А. Пушкин
Покатились всячины и разности,
Поднялось неладное со дна!
— Граждане, Отечество в опасности!
Граждане, Отечество в опасности!
Граждане, Гражданская война!
Был май без края и конца,
Жестокая весна!
И младший брат, сбежав с крыльца,
Сказал: «Моя вина!»
У Царскосельского дворца
Стояла тишина.
И старший брат, сбежав с крыльца,
Сказал: «Моя вина!».
И камнем в омут ледяной
Упали те слова…
На брата брат идет войной,
Но шелестит над их виной
Забвенья трын-трава!..
…А Кузьмин Кузьма Кузьмич выпил рюмку «хлебного»,
А потом Кузьма Кузьмич закусил севрюжкою,
А потом Кузьма Кузьмич, взяв перо с бумагою,
Написал Кузьма Кузьмич буквами печатными,
Что, как истый патриот, верный сын Отечества,
Он обязан известить власти предержащие…
А где вы шли, там дождь свинца,
И смерть, и дело дрянь!
…Летела с тополей пыльца
На бронзовую длань —
Там, в Царскосельской тишине,
У брега сонных вод…
И нет как нет конца войне,
И скоро мой черед!
…Было небо в голубиной ясности,
Но сердца от холода свело:
— Граждане, Отечество в опасности!
Граждане, Отечество в опасности!
Танки входят в Царское Село!
А чья вина? Ничья вина!
Не верь ничьей вине,
Когда по всей земле война,
И вся земля в огне!
Пришла война — моя вина,
И вот за ту вину
Меня песочит старшина,
Чтоб понимал войну.
Меня готовит старшина
В грядущие бои.
И сто смертей сулит война,
Моя война, моя вина,
И сто смертей мои!
…А Кузьма Кузьмич выпил стопку чистого,
А потом Кузьма Кузьмич закусил огурчиком,
А потом Кузьма Кузьмич, взяв перо с бумагою,
Написал Кузьма Кузьмич буквами печатными,
Что, как истый патриот, верный сын Отечества,
Он обязан известить дорогие «органы»…
А где мы шли, там дождь свинца,
И смерть, и дело дрянь!
…Летела с тополей пыльца
На бронзовую длань
У Царскосельского дворца,
У замутненных вод…
И нет как нет войне конца,
И скоро твой черед!
Снова, снова — громом среди праздности,
Комом в горле, пулею в стволе:
— Граждане, Отечество в опасности!
Граждане, Отечество в опасности!
Наши танки на чужой земле!
Вопят прохвосты-петухи,
Что виноватых нет,
Но за вранье и за грехи
Тебе держать ответ!
За каждый шаг и каждый сбой
Тебе держать ответ!
А если нет, так черт с тобой,
На нет и спроса нет!
Тогда опейся допьяна
Похлебкою вранья!
И пусть опять — моя вина,
Моя вина, моя война, —
Моя ина, мой война! —
И смерть опять моя!
…А Кузьма Кузьмич хлопнул сто «молдавского»,
А потом Кузьма Кузьмич, закусил селедочкой,
А потом Кузьма Кузьмич, взяв перо с бумагою,
Написал Кузьма Кузьмич буквами печатными,
Что, как истый патриот, верный сын Отечества,
Он обязан известить всех, кому положено…
И не поймешь, кого казним,
Кому поем хвалу?!
Идет Кузьма Кузьмич Кузьмин
По Царскому Селу!
Прозрачный вечер. У дворца —
Покой и тишина.
И с тополей летит пыльца
На шляпу Кузьмина…Вальс-баллада про тещу из Иванова Ох, ему и всыпали по первое… По дерьму, спелёнутого, волоком! Праведные суки, брызжа пеною, Обзывали жуликом и Поллоком! Раздавались выкрики и выпады, Ставились искусно многоточия, А в конце, как водится, оргвыводы: Мастерская, договор и прочее… Он припёр вещички в гололедицу (Все в один упрятал узел драненький) И свалил их в угол, как поленницу, — И холсты, и краски, к подрамники. Томка вмиг слетала за кубанскою, То да се, яичко, два творожничка… Он грамм сто принял, заел колбаскою И сказал, что полежит немножечко. Выгреб тайно из пальтишка рваного Нембутал, прикопленный заранее… А на кухне теща из Иванова, Ксенья Павловна, вела дознание. За окошком ветер мял акацию, Билось чьё-то сизое исподнее… — А за что ж его? — Да за абстракцию. — Это ж надо! А трезвону подняли! Он откуда родом? — Он из Рыбинска. — Что рисует? — Всё натуру разную. — Сам еврей? — А что? — Сиди не рыпайся! Вон у Лидки — без ноги да с язвою… Курит много? — В день полпачки «Севера». — Лидкин, дьявол, курит вроде некрута, А у них ещё по лавкам семеро… Хорошо живёте? — Лучше некуда!.. — Лидкин, что ни вечер, то с приятелем, Заимела, дура, в доме ворога… Значит, окаянный твой с понятием: В день полпачки «Севера» — недорого. Пить-то пьёт? — Как все, под воскресение. — Лидкин пьёт, вся рожа окорябана! …Помолчали, хрустнуло печение, И, вздохнув, сказала тёща Ксения: — Ладно уж, прокормим окаянного… …Может быть, десяток
неизвестных рифм
Только и остался,
что в Венесуэле…
Владимир Маяковский
Установлены сроки и цены
(По морям, по волнам),
И в далёкий путь между рифами
(По морям, по волнам)…
Установлены сроки и цены,
И в далекий путь между рифами
Повезли нам из Венецуэлы
Два контейнера с новыми рифмами
По морям, по волнам, по морям, по волнам ,
По морям, по волнам!
Так, с пшеницей и ананасами
(По морям, по волнам),
Плыли рубленые и дольные
(По морям, по волнам)…
Так, с пшеницей и ананасами,
Плыли рубленые и дольные,
Современные, ассонансные, —
Не какие-нибудь глагольные!
По морям, по волнам, по морям, по волнам,
По морям, по волнам…
Не снимает радист наушники
(По морям, по волнам),
А корабль подплывает к пристани
(По морям, по волнам)…
Не снимает радист наушники,
А корабль подплывает к пристани,
Но биндюжники есть биндюжники! —
Пол бочонка с рифмами свистнули.
По морям, по волнам, по морям, по волнам,
По морям, по волнам…
Хоть всю землю шагами выстели
(По морям, по волнам),
Хоть расспрашивай всех и каждого
(По морям, по волнам)…
Хоть всю землю шагами выстели,
Хоть расспрашивай всех и каждого,
С чем рифмуется слово ИСТИНА —
Не узнать ни поэтам, ни гражданам!
По морям, по волнам, по морям, по волнам,
По морям, по волнам…
Виноваты во всём биндюжники!Посвящается В.Т. Шаламову А ты стучи, стучи, а тебе Бог простит, А начальнички тебе, Леха, срок скостят! А за Окой сейчас небось коростель свистит, А у нас на Тайшете ветра свистят. А месяц май уже, а всё снега белы, А вертухаевы на снегу следы, А что полнормы — тьфу, это полбеды, А что песню спел — полторы беды! А над Окой летят гуси-лебеди, А за Окой свистит коростель, А тут по наледи курвы-нелюди Двух зэка ведут на расстрел! А первый зэка, он с Севастополя, Он там, чёрт чудной, Херсонес копал, Он копал, чумак, что ни попадя, И на полный срок в лагеря попал. И жену его, и сынка его, И старуху мать, чтоб молчала, блядь! Чтобы знали все, что закаяно Нашу родину сподниза копать! А в Крыму теплынь, в море сельди, И миндаль, небось, подоспел, А тут по наледи курвы-нелюди Двух зэка ведут на расстрел! А второй зэка — это лично я, Я без мами жил, я без папи жил, Моя б жизнь была преотличная, Да я в шухере стукаря пришил! А мне сперва вышка, а я в раскаянье, А уж в лагере — корешей внавал, И на кой я пёс при Лёхе-Каине Чумаку подпел «Интернационал»?! А в караулке пьют с рафинадом чай, А вертухай идёт, весь сопрел. Ему скучно, чай, и несподручно, чай, Нас в обед вести на расстрел! По рисунку палешанина Кто-то выткал на ковре Александра Полежаева В чёрной бурке на коне. Тезка мой и зависть тайная, Сердце горем горячи! Зависть тайная — летальная, Как сказали бы врачи. Славно, братцы, Славно, братцы, Славно, братцы-егеря! Славно, братцы-егеря, Рать любимая царя! Ах, кивера да ментики, Ах, соколы-орлы! Кому вы в сердце метили, Лепажевы стволы? …Не мне ль вы в сердце мстили, Лепажевы стволы?! А беда явилась за полночь, Но не пулею в висок, — Просто в путь, в ночную заволочь, Важно тронулся возок. И не спеть, не выпить водочки, Не держать в руке бокал! Едут трое: сам в серёдочке, Два жандарма по бокам. Славно, братцы, Славно, братцы, Славно, братцы-егеря! Славно, братцы-егеря, Рать любимая царя! Ах, кивера да ментики, Пора бы выйти в знать! Но этой арифметики Поэтам не узнать. …Ни прошлым и ни будущим Поэтам не узнать! Где ж друзья твои, ровесники? Некому тебя спасать! Началось всё дело с песенки, А потом — пошла писать! И по мукам, как по лезвию… Размышляй теперь о том — То ли броситься в поэзию, То ли сразу в жёлтый дом… Славно, братцы, Славно, братцы, Славно, братцы-егеря! Славно, братцы-егеря, Рать любимая царя! Ах, кивера да ментики, Возвышенная речь! А всё-таки наветики Страшнее, чем картечь! …Доносы и наветики Страшнее, чем картечь!.. По рисунку палешанина Кто-то выткал на ковре Александра Полежаева В чёрной бурке на коне. Но оставь, художник, вымысел, Нас в герои не крои; Нам не знамя жребий вывесил — Носовой платок в крови… Славно, братцы, Славно, братцы, Славно, братцы-егеря! Славно, братцы-егеря, Рать любимая царя! Ах, кивера да ментики, Нерукотворный стяг! И дело тут не в метрике, Столетие — пустяк! …Столетие, столетие, Столетие — пустяк… Упражнения для правой и левой руки 1. Для правой руки Модерато В этом мире Великого Множества Рождество зажигает звезду. Только мне, почему-то, не можется, Все мне колется что-то и ежится, И никак я себя не найду. И немея от вздорного бешенства, Я гляжу на чужое житье, И полосками паспорта беженца Перекрещено сердце мое!.. 2. Для левой руки Тристе Подевались куда-то сны, Лишь вплывает в ночную лень Тень От этой золотой сосны, Что припас я про черный день! 3. Для обеих рук Какие нас ветры сюда занесли, Какая попутала бестия?! Шел крымский татарин По рю Риволи, Читая газету «Известия»! Я считал слонов и в нечет и в чет, И все-таки я не уснул, И тут явился ко мне мой черт, И уселся верхом на стул. И сказал мой черт: — Ну, как, старина, Ну, как же мы порешим? Подпишем союз, и айда в стремена, И еще чуток погрешим! И ты можешь лгать, и можешь блудить, И друзей предавать гуртом! А то, что придется потом платить, Так ведь это ж, пойми, потом! Аллилуйя, аллилуйя, Аллилуйя, — потом! Но зато ты узнаешь, как сладок грех Этой горькой порой седин. И что счастье не в том, что один за всех, А в том, что все — как один! И ты поймешь, что нет над тобой суда, Нет проклятия прошлых лет, Когда вместе со всеми ты скажешь — да! И вместе со всеми — нет! И ты будешь волков на земле плодить, И учить их вилять хвостом! А то, что придется потом платить, Так ведь это ж, пойми, — потом! Аллилуйя, аллилуйя, Аллилуйя, — потом! И что душа? — Прошлогодний снег! А глядишь — пронесет и так! В наш атомный век, в наш каменный век, На совесть цена пятак! И кому оно нужно, это добро, Если всем дорога — в золу… Так давай же, бери, старина, перо И вот здесь распишись, в углу! Тут черт потрогал мизинцем бровь… И придвинул ко мне флакон… И я спросил его: — Это кровь? — Чернила, — ответил он… Аллилуя, аллилуя — Чернила, — ответил он. В понедельник (дело было к вечеру, Голова болела — прямо адово) Заявляюсь я в гараж к диспетчеру, Говорю, что мне уехать надобно. Говорю, давай путёвку выпиши, Чтоб куда подале да посеверней! Ты меня не нюхай, я не выпивши, Это я с тоски такой рассеянный. Я гулял на свадьбе в воскресение, Тыкал вилкой в винегрет, закусывал, Только я не пил за счастье Ксенино, И вообще не пил, а так… присутствовал. Я ни шкалика и ни полшкалика, А сидел жевал горбушку чёрного, Всё глядел на Ксенькина очкарика, Как он строил из себя учёного. А я, может, сам из семинарии. Может, шоферюга я по случаю, Вижу, даже гости закемарили, Даже Ксенька, вижу, туча тучею. Ну а он поёт, как хор у всенощной, Всё про иксы, игреки да синусы, А костюмчик — и взглянуть-то не на что: Индпошив, фасончик «на-ка, выкуси»! И живёт-то он не в Дубне атомной, А в НИИ каком-то под Каширою, Врет, что он там шеф над автоматною Электронно-счётною машиною. Дескать, он прикажет ей: помножь-ка мне Двадцать пять на девять с одной сотою, — И сидит потом, болтает ножками, Сам сачкует, а она работает. А она работает без ропота, Огоньки на пульте обтекаемом! Ну, а нам-то, нам-то среди роботов, Нам что делать, людям неприкаянным?! В общем, слушал я, как замороженный, А потом меня как чтой-то подняло. Встал, сказал: — За счастье новорожденной! Может, кто не понял — Ксенька поняла! И ушёл я, не было двенадцати, Хлопнул дверью — празднуйте, соколики! И в какой-то вроде бы прострации Я дошёл до станции «Сокольники». В автомат пятак засунул молча я, Будто бы в копилку на часовенку, Ну а он залязгал, сука волчая, И порвал штаны мне снизу доверху. Дальше я не помню, дальше — кончики! Плакал я и бил его ботинкою, Шухера свистели в колокольчики, Граждане смеялись над картинкою. Так давай, папаша, будь союзником, До суда поезжу дни последние, Ах, обрыдла мне вся эта музыка, Это автоматное столетие! По-осеннему деревья налегке, Керосиновые пятна на реке, Фиолетовые пятна на воде, Ты сказала мне тихонько: «Быть беде». Я позабыл твое лицо, Я пьян был к полдню, Я подарил твое кольцо, — Кому, не помню… Я подымал тебя на смех, И врал про что-то, И сам смеялся больше всех, И пил без счета. Из шутовства, из хвастовства В то — балаганье Я предал все твои слова На поруганье. Качалась пьяная мотня Вокруг прибойно, И ты спросила у меня: «Тебе не больно?» Не поймешь — не то январь, не то апрель, Не поймешь — не то метель, не то капель. На реке не ледостав, не ледоход. Старый год, а ты сказала — Новый год. Их век выносит на гора, И — марш по свету, Одно отличье — номера, Другого нету! О, этот серый частокол — Двадцатый опус, Где каждый день, как протокол, А ночь, как обыск, Где все зазря, где все не то, И все не прочно, Который час, и то никто Не знает точно. Лишь неизменен календарь В приметах века — Ночная улица. Фонарь. Канал. Аптека… В этот вечер, не сумевший стать зимой, Мы дороги не нашли к себе домой, А спросил тебя: «А может, все не зря?» Ты ответила — старинным: «Быть нельзя». Из беседы с туристами из Западной Германии …А уж пыль-то вы пускать мастера! Мастера вы! Да не те времена! Мы на проценты сравним, мистера, Так и нет у вас, пардон, ни хрена!.. Потому что все у вас — На показ. А народ для вас — ничто и никто. А у нас — природный газ, Это раз. И еще — природный газ… И опять — природный газ… И по процентам, как раз, Отстаете вы от нас Лет на сто! Кто разводит безгласых рыбок, Кто, забавник, свистит в свирельку, — А я поеду на Птичий рынок И куплю себе канарейку. Все полста отвалю, не гривну, Принесу ее, суку, на дом, Обучу канарейку гимну, Благо слов никаких не надо! Соловей, соловей, пташечка, Канареечка жалобно поет! Канареечка, канарейка, Птица малая, вроде мухи. А кому судьба — карамелька, А кому она — одни муки. Не в Сарапуле и не в Жиздре — Жил в Москве я, в столице мира, А что видел я в этой жизни, Окромя веревки да мыла? Соловей, соловей, пташечка, Канареечка жалобно поет! Ну сносил я полсотни тапок, Был загубленным, был спасенным… А мне, глупому, лучше б в табор, Лошадей воровать по селам. Прохиндей, шарлатан, провидец — Я в веселый час под забором Им на головы всех правительств Положил бы тогда с прибором! Соловей, соловей, пташечка, Канареечка жалобно поет! То ли шлюха ты, то ли странница, Вроде хочется, только колется, Что-то сбудется, что-то станется, Чем душа твоя успокоится? А то и станется, что подкинется, Будут волосы все распатлатаны. Общежитие да гостиница — Вот дворцы твои Клеопатровы. Сядь, не бойся, выпьем водочки, Чай, живая, не покойница! Коньячок? Четыре звездочки? Коньячок — он тоже колется… Гитарист пошел тренди-брендями, Саксофон хрипит, как удавленный, Все, что думалось, стало бреднями, Обманул Христос новоявленный! Спой, гитара, нам про страдания, Про глаза нам спой и про пальцы, Будто есть страна Пасторалия, Будто мы с тобой пасторальцы. Под столом нарежем сальца, И плевать на всех на тутошних. Балычок? Прости, кусается… Никаких не хватит суточных. Расскажи ж ты мне, белка белая, Чем ты, глупая, озабочена, Что ты делала, где ты бегала? Отчего в глазах червоточина? Туфли-лодочки на полу-то чьи? Чья на креслице юбка черная? Наш роман с тобой до полуночи: Курва здешняя коридорная! Влипнешь в данной ситуации, И пыли потом, как конница. Мне — к семи, тебе — к двенадцати, Очень рад был познакомиться! До свидания, до свидания, Будьте счастливы и так далее… А хотелось нам, чтоб страдания, А хотелось, чтоб Пасторалия! Но, видно, здорово мы усталые, От анкет у нас в кляксах пальцы! Мы живем в стране Постоялии — Называемся — постояльцы… Королева материка. Лагерная баллада, написанная в бреду Когда затихает к утру пурга, И тайга сопит, как сурок, И еще до подъема часа полтора, А это не малый срок. И спят зэка, как в последний раз — Натянул бушлат — и пока! — И вохровцы спят, как в последний раз — Научились спать у зэка. И начальнички спят, брови спят, И лысины, и усы, И спят сапоги, и собаки спят, Уткнувши в лапы носы. И тачки спят, и лопаты спят, И сосны пятятся в тень, И еще не пора, не пора, не пора Начинать им доблестный день. И один лишь «попка» на вышке торчит,(*) Но ему не до спящих масс, Он занят любовью — по младости лет Свистит и дрочит на Марс. И вот в этот-то час, как глухая дрожь, Проплывает во тьме тоска, И тогда просыпается Белая Вошь, Повелительница зэка, А мы ее называли все — Королева Материка! Откуда всевластье ее взялось, Пойди, расспроси иных, Но пришла она первой в эти края, И последней оставит их… Когда сложат из тачек и нар костер, И волчий забыв раздор, Станут рядом вохровцы и зэка, И написают в этот костер. Сперва за себя, а потом за тех, Кто пьет теперь Божий морс, Кого шлепнули влет, кто ушел под лед, Кто в дохлую землю вмерз, Кого Колыма от аза до аза Вгоняла в горячий пот, О, как они ссали б, закрыв глаза, Как горлица воду пьет! А потом пропоет неслышно труба, И расступится рвань и голь, И Ее Величество Белая Вошь Подойдет и войдет в огонь, И взметнутся в небо тысячи искр, Но не просто, не как-нибудь — Навсегда крестом над Млечным Путем Протянется Вшивый Путь! Говорят, что когда-то, в тридцать седьмом, В том самом лихом году, Когда покойников в штабеля Укладывали на льду, Когда покрякивала тайга От доблестного труда, В тот год к Королеве пришла любовь, Однажды и навсегда. Он сам напросился служить в конвой, Он сам пожелал в Дальлаг, И ему с Королевой крутить любовь, Ну, просто нельзя никак, Он в нагрудном мешочке носил чеснок, И деньги, и партбилет, А она — Королева, и ей плевать — Хочет он, или нет! И когда его ночью столкнули в клеть, Зачлись подлецу дела, Она до утра на рыжем снегу Слезы над ним лила, А утром пришли, чтоб его зарыть, Смотрят, а тела нет, И куда он исчез — не узнал никто, И это — Ее секрет! А еще говорят, что какой-то Чмырь, Начальничек из Москвы, Решил объявить Королеве войну, Пошел, так сказать, «на вы». Он гонял на прожарку и в зоне и за, Он вопил и орал: «Даешь!» А был бы начальничек чуть поумней, Пошел бы с ней на дележ,- Чтоб пайку им пополам рубить, И в трубу пополам трубить, Но начальничек умным не может быть, Потому что — не может быть. Он надменно верит, что он не он, А еще миллион и он, И каждое слово его — миллион, И каждый шаг миллион. Но когда ты один, и ночь за окном От черной пурги хмельна, Тогда ты один, и тогда беги! Ибо дело твое — хана! Тогда тебя не спасет миллион, Не отобьет конвой! И всю ночь, говорят, над зоной плыл Тоскливый и страшный вой… Его нашли в одном сапоге, И от страха — рот до ушей, И на вздувшейся шее тугой петлей Удавка из белых вшей… И никто с тех пор не вопит:»Даешь!» И смеется исподтишка Ее Величество Белая Вошь, Повелительница зэка, Вот тогда ее и прозвали все — Королева Материка. Когда-нибудь все, кто придет назад, И кто не придет назад, Мы в честь ее устроим парад, И это будет парад! По всей Вселенной (валяй, круши!) Свой доблестный славя труд, Ее Величества Белой Вши Подданные пройдут. Ее Величества Белой Вши Данники всех времен… А это сумеет каждый дурак — По заду втянуть ремнем, А это сумеет любой дурак — Палить в безоружных всласть! Но мы-то знаем какая власть Была и взаправду власть! И пускай нам другие дают срока, Ты нам вечный покой даешь, Ты, Повелительница зэка, Ваше Величество Белая Вошь! Наше Величество Белая Вошь! Королева Материка! ___________________________ *«попка» — вертухай, часовой «… а так как мне бумаги не хватило,
я на твоем пишу черновике…»
Анна Ахматова «Поэма без героя»
Той злой тишиной, той неверной,
В тени разведенных мостов,
Ходила она по Шпалерной,
Моталась она у «Крестов». (*)
Ей в тягость? Да нет, ей не в тягость —
Привычно, как росчерк пера,
Вот если бы только не август,
Не чертова эта пора!
Таким же неверно-нелепым
Был давний тот август, когда
Над черным бернгардовским небом
Стрельнула,как птица, беда.
И разве не в августе снова,
В еще не отмененный год,
Осудят мычанием слово
И совесть отправят в расход?!
Но это потом, а покуда
Которую ночь — над Невой,
Уже не надеясь на чудо,
А только бы знать, что живой!
И в сумерки вписана четко,
Как вписана в нашу судьбу,
По-царски небрежная челка,
Прилипшая к мокрому лбу.
О, шелест финских сосен,
Награды за труды,
Но вновь приходит осень —
Пора твоей беды!
И август, и как будто
Все тоже, как тогда,
И врет мордастый Будда,
Что горе — не беда!
Но вьется, вьется челка
Колечками на лбу,
Уходит в ночь девчонка
Пытать твою судьбу.
Следят из окон постно
За нею сотни глаз,
А ей плевать, что поздно,
Что комендантский час!
По улице бессветной,
Под окрик патрулей,
Идет она бессмертной
Походкою твоей,
На праздник и на плаху
Идет она, как ты!
По Пряжке, через Прагу — (**)
Искать свои «Кресты»!
И пусть судачат глупые соседи,
Пусть кто-то обругает не со зла,
Она домой вернется на рассвете
И никому ни слова — где была…
Но с мокрых пальцев облизнет чернила,
И скажет, примостившись в уголке:
«Прости, но мне бумаги не хватило,
Я на твоем пишу черновике…»
__________________________
* Кресты — ленинградская тюрьма
** Пряжка — район в Ленинграде.1967-1969 Памяти Даниила Хармса Лил жуткий дождь, Шел страшный снег, Вовсю дурил двадцатый век, Кричала кошка на трубе, И выли сто собак, И, встав с постели, человек Увидел кошку на трубе, Зевнул, и сам сказал себе: — Кончается табак! Табак кончается — беда, Пойду куплю табак, — И вот… Но это ерунда, И было все не так. «Из дома вышел человек С веревкой и мешком И в дальний путь, И в дальний путь Отправился пешком…» И тут же, проглотив смешок, Он сам себя спросил: — А для чего он взял мешок? Ответьте, Даниил! Вопрос резонный, нечем крыть, Летит к чертям строка, И надо, видно, докурить Остаток табака… Итак: «Однажды, человек… Та-та-та… с посошком… И в дальний путь, И в дальний путь Отправился пешком. Он шел, и все глядел вперед, И все вперед глядел, Не спал, не пил, Не спал, не пил, Не спал, не пил, не ел…» А может, снова все начать, И бросить этот вздор?! Уже на ордере печать Оттиснул прокурор… Начнем вот этак: «Пять зайчат Решили ехать в Тверь…» А в дверь стучат, А в дверь стучат — Пока не в эту дверь. «Пришли зайчата на вокзал, Прошли зайчата в зальце, И сам кассир, смеясь, сказал: — Впервые вижу зайца!» Но этот чертов человек С веревкой и мешком, Он и без спроса в дальний путь Отправился пешком, Он шел, и все глядел вперед, И все вперед глядел, Не спал, не пил, Не спал, не пил, Не спал, не пил, не ел. И вот, однажды, поутру, Вошел он в темный лес, И с той поры, и с той поры, И с той поры исчез. На воле — снег, на кухне — чад, Вся комната в дыму, А в дверь стучат, А в дверь стучат, На этот раз — к нему! О чем он думает теперь, Теперь, потом, всегда, Когда стучит ногою в дверь Чугунная беда?! А тут ломается строка, Строфа теряет стать, И нет ни капли табака, А ТАМ — уж не достать! И надо дописать стишок, Пока они стучат… И значит, все-таки — мешок, И побоку зайчат. (А в дверь стучат!) В двадцатый век! (Стучат!) Как в темный лес, Ушел однажды человек И навсегда исчез!.. Но Парка нить его тайком По-прежнему прядет, А он ушел за табаком, Он вскорости придет. За ним бежали сто собак, А он по крышам лез… Но только в городе табак В тот день как раз исчез, И он пошел в Петродворец, Потом пешком в Торжок… Он догадался, наконец, Зачем он взял мешок… Он шел сквозь свет И шел сквозь тьму, Он был в Сибири и в Крыму, А опер каждый день к нему Стучался, как дурак… И много, много лет подряд Соседи хором говорят: — Он вышел пять минут назад, Пошел купить табак… Снова даль предо мной неоглядная, Ширь степная и неба лазурь. Не грусти ж ты, моя ненаглядная, И бровей своих тёмных не хмурь! Вперёд, за взводом взвод, Труба боевая зовёт! Пришёл из Ставки Приказ к отправке — И, значит, нам пора в поход! В утро дымное, в сумерки ранние, Под смешки и под пушечный «бах» Уходили мы в бой и в изгнание С этим маршем на пыльных губах. (Припев) Не грустите ж о нас, наши милые, Там, далёко, в родимом краю! Мы всё те же — домашние, мирные, Хоть шагаем в солдатском строю. (Припев) Будут зори сменяться закатами, Будет солнце катиться в зенит — Умирать нам, солдатам, — солдатами, Воскресать нам — одетым в гранит. Вперёд, за взводом взвод, Труба боевая зовёт! Пришёл из Ставки Приказ к отправке — И, значит, нам пора в поход! Вы такие нестерпимо ражие И такие, в сущности, примерные. Всё томят вас бури вернисажные, Всё шатают паводки премьерные. Ходите, тишайшие, в неистовых, Феями цензурными заняньканы!. Ну а если — ни премьер, ни выставок? Десять метров комната в Останкино, Где улыбкой стражники-наставники Не сияют благостно и святочно, Но стоит картина на подрамнике, — Вот и всё! … А этого достаточно. Есть — стоит картина на подрамнике, Этого достаточно! Осудив и совесть и бесстрашие (Вроде не заложишь и не купишь их), Ах, как вы присутствуете, ражие, По карманам рассовавши кукиши! Что ж, зовите небылицы былями, Окликайте стражников по имени!.. Бродят между ражими Добрынями Тунеядцы Несторы и Пимены. Их имён с эстрад не рассиропили, В супер их не тискают облаточный: «Эрика» берёт четыре копии, Вот и всё! …А этого достаточно. Пусть пока всего четыре копии — Этого достаточно! Время сеет ветры, мечет молнии, Создаёт советы и комиссии, Что ни день — фанфарное безмолвие Славит многодумное безмыслие. Бродит Кривда с полосы на полосу, Делится с соседской Кривдой опытом!. Но гремит — напетое вполголоса, Но гудит — прочитанное шёпотом. Ни партера нет, ни лож, ни яруса, Клака не безумствует припадочно, — Есть магнитофон системы «Яуза», Вот и всё! …А этого достаточно. Есть — стоит картина на подрамнике! Есть — отстуканы четыре копии! Есть магнитофон системы «Яуза»! Этого достаточно! Памяти М.М. Зощенко В матершинном субботнем загуле шалманчика Обезьянка спала на плече у шарманщика, А когда просыпалась, глаза ее жуткие Выражали почти человечью отчаянность, А шарманка дудела про сопки манчжурские, А Тамарка-буфетчица очень печалилась… — Спит гаолян, Сопки покрыты мглой… Были и у Томки трали-вали, И не Томкой — Томочкою звали, Целовались с миленьким в осоке, И не пивом пахло, а апрелем, Может быть, и впрямь на той высотке Сгинул он, порубан и пострелян?! — Вот из-за туч блеснула луна, Могилы хранят покой… А последний шарманщик — обломок империи, Все пылил перед Томкой павлиньими перьями, Он выламывал, шкура, замашки буржуйские — То, мол, теплое пиво, то мясо прохладное, А шарманка дудела про сопки манчжурские, И спала на плече обезьянка прокатная… — Тихо вокруг, Ветер туман унес… И делясь тоской,как барышами, Подпевали шлюхи с алкашами, А шарманщик ел, зараза, хаши, Алкашам подмигивал прелестно: Дескать, деньги ваши — будут наши, Дескать, вам приятно — мне полезно! — На сопках Манчжурии воины спят, И русских не слышно слез… А часов этак в десять, а может, и ранее, Непонятный чудак появился в шалмании. Был похож он на вдруг постаревшего мальчика. За рассказ, напечатанный неким журнальчиком, Толстомордый подонок с глазами обманщика Объявил чудака — всенародно — обманщиком! — Пусть гаолян Нам навевает сны… Сел чудак за стол и вжался в угол, И легонько пальцами постукал, И сказал, что отдохнет немного, Помолчав, добавил напряженно, — «Если есть боржом, то ради Бога, Дайте мне бутылочку боржома…» — Спите, герои русской земли, Отчизны родной сыны… Обезьянка проснулась, тихонько зацокала, Загляделась на гостя, присевшего около, А Тамарка-буфетчица — сука рублевая, Покачала смущенно прическою пегою, И сказала: «Пардон, но у нас не столовая, Только вы обождите, я на угол сбегаю…» — Спит гаолян, Сопки покрыты мглой… А чудак глядел на обезьянку, Пальцами выстукивал морзянку, Словно бы он звал ее на помощь, Удивляясь своему бездомью, Словно бы он спрашивал: «Запомнишь?» И она кивала: «Да, запомню». — Вот из-за туч блеснула луна, Могилы хранят покой… Отодвинул шарманщик шарманку ботинкою, Прибежала Тамарка с боржомной бутылкой — И сама налила чудаку полстаканчика, (Не знавали в шалмане подобные почести), А Тамарка,в упор поглядев на шарманщика, Приказала: «Играй, — человек в одиночестве». — Тихо вокруг, Ветер туман унес… Замолчали шлюхи с алкашами, Только мухи крыльями шуршали… Стало почему-то очень тихо, Наступила странная минута — Непонятное, чужое лихо — Стало общим лихом почему-то! — На сопках Манчжурии воины спят, И русских не слышно слез… Не взрывалось молчаньем, ни матом, ни брехами, Обезьянка сипела спаленными бронхами, И шарманщик, забыв трепотню свою барскую, Сам назначил себе — мол, играй, да помалкивай, — И почти что неслышно сказав: «Благодарствую!» — Наклонился чудак над рукою Тамаркиной… — Пусть гаолян Нам навевает сны… И ушел чудак, не взявши сдачи, Всем в шалмане пожелал удачи… Вот какая странная эпоха: Не горим в огне — и тонем в луже! Обезьянке было очень плохо, Человеку было много хуже! — Спите, герои русской земли, Отчизны родной сыны… Когда в городе гаснут праздники, Когда грешники спят и праведники, Государственные запасники Покидают тихонько памятники. Сотни тысяч (и все — похожие) Вдоль по лунной идут дорожке, И случайные прохожие Кувыркаются в «неотложке» И бьют барабаны!.. Бьют барабаны, Бьют, бьют, бьют! На часах замирает маятник, Стрелки рвутся бежать обратно: Одинокий шагает памятник, Повторенный тысячекратно. То он в бронзе, а то он в мраморе, То он с трубкой, а то без трубки, И за ним, как барашки на море, Чешут гипсовые обрубки. И бьют барабаны!.. Бьют барабаны, Бьют, бьют, бьют! Я открою окно, я высунусь, Дрожь пронзит, будто сто по Цельсию! Вижу: бронзовый генералиссимус Шутовскую ведет процессию! Он выходит на место лобное — Гений всех времен и народов! — И, как в старое время доброе, Принимает парад уродов! И бьют барабаны!.. Бьют барабаны, Бьют, бьют, бьют! Прет стеной мимо дома нашего Хлам, забытый в углу уборщицей, — Вот сапог громыхает маршево, Вот обломанный ус топорщится! Им пока — скрипеть да поругиваться, Да следы оставлять линючие, Но уверена даже пуговица, Что сгодится еще при случае! И бьют барабаны!.. Бьют барабаны, Бьют, бьют, бьют! Утро родины нашей — розово, Позывные летят, попискивая. Восвояси уходит бронзовый, Но лежат, притаившись, гипсовые. Пусть до времени покалечены, Но и в прахе хранят обличие. Им бы, гипсовым, человечины — Они вновь обретут величие! И бьют барабаны!.. Бьют барабаны, Бьют, бьют, бьют! Спасибо поэт. Ваши акценты — мои. Ударение, ударение, Будь для слова, как удобрение. Будь рудою из слова добытой, Чтоб свобода не стала Свободой. Облака плывут, облака, Не спеша плывут как в кино. А я цыпленка ем табака, Я коньячку принял полкило. Облака плывут в Абакан, Не спеша плывут облака… Им тепло небось, облакам, А я продрог насквозь, на века! Я подковой вмерз в санный след, В лед, что я кайлом ковырял! Ведь недаром я двадцать лет Протрубил по тем лагерям. До сих пор в глазах — снега наст! До сих пор в ушах — шмона гам!.. Эй, подайте мне ананас И коньячку еще двести грамм! Облака плывут, облака, В милый край плывут, в Колыму, И не нужен им адвокат, Им амнистия — ни к чему. Я и сам живу — первый сорт! Двадцать лет, как день, разменял! Я в пивной сижу, словно лорд, И даже зубы есть у меня! Облака плывут на восход, Им ни пенсии, ни хлопот… А мне четвертого — перевод, И двадцать третьего — перевод. И по этим дням, как и я, Полстраны сидит в кабаках! И нашей памятью в те края Облака плывут, облака. И нашей памятью в те края Облака плывут, облака… Опять меня терзают страхи И ломит голову, хоть плачь! Опять мне снится, что на плахе Меня с петлею ждет палач. Палач в нейлоновой рубахе, С багровой заячьей губой… Опять меня терзают страхи — И я опять бросаюсь в бой. «… правление Литературного Фонда СССР извещает
о смерти писателя, члена Литфонда, Бориса
Леонидовича Пастернака, последовавшей
30 мая сего года, на 71-ом году жизни, после
тяжелой и продолжительной болезни, и выражает
соболезнование семье покойного».
(Единственное, появившееся в газетах, вернее,
в одной — «Литературной газете», — сообщение
о смерти Б. Л. Пастернака)
Разобрали венки на веники,
На полчасика погрустнели…
Как гордимся мы, современники,
Что он умер в своей постели!
И терзали Шопена лабухи,
И торжественно шло прощанье…
Он не мылил петли в Елабуге
И с ума не сходил в Сучане!
Даже киевские письмэнники
На поминки его поспели.
Как гордимся мы, современники,
Что он умер в своей постели!..
И не то чтобы с чем-то за сорок —
Ровно семьдесят, возраст смертный.
И не просто какой-то пасынок —
Член Литфонда, усопший сметный!
Ах, осыпались лапы елочьи,
Отзвенели его метели…
До чего ж мы гордимся, сволочи,
Что он умер в своей постели!
«Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела…»
Нет, никакая не свеча —
Горела люстра!
Очки на морде палача
Сверкали шустро!
А зал зевал, а зал скучал —
Мели, Емеля!
Ведь не в тюрьму и не в Сучан,
Не к высшей мере!
И не к терновому венцу
Колесованьем,
А как поленом по лицу —
Голосованьем!
И кто-то, спьяну, вопрошал:
— За что? Кого там?
И кто-то жрал, и кто-то ржал
Над анекдотом…
Мы не забудем этот смех
И эту скуку!
Мы — поименно! — вспомним всех,
Кто поднял руку!..
«Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку…»
Вот и смолкли клевета и споры,
Словно взят у вечности отгул…
А над гробом встали мародёры
И несут почётный ка-ра-ул!Песенка-молитва, которую надо прочесть перед самым отлетом Когда — под крылом — добежит земля К взлетному рубежу, Зажмурь глаза и представь, что я Рядом с тобой сижу. Пилот на табло зажег огоньки, Искусственную зарю, А я касаюсь твоей руки И шепотом говорю: — Помолимся вместе, чтоб этот путь Стал Божьей твоей судьбой. Помолимся тихо,чтоб где-нибудь Нам свидеться вновь с тобой! Я твердо верю, что будет так, — Всей силой моей любви! Твой каждый вздох и твой каждый шаг, Господи, благослови! И слухам о смерти моей не верь — Ее не допустит Бог! Еще, ты, я знаю, откроешь дверь Однажды — на мой звонок! Еще очистительная гроза Подарит нам правды свет! Да будет так! И открой глаза: Моя — на ладони твоей — слеза, Но нет меня рядом, нет! Был я глупый тогда и сильный, Всё мечтал я о птице синей, А нашел её синий след — Заработал пятнадцать лет: Было время — за синий цвет Получали пятнадцать лет! Не солдатами — номерами Помирали мы, помирали. От Караганды по Нарым — Вся земля как сплошной нарыв! Воркута, Инта, Магадан! Кто вам жребий тот нагадал?! То нас шмон трясёт, а то цинга! И чуть не треть ээка из ЦК. Было время — за красный цвет Добавляли по десять лет! А когда пошли миром грозы — Мужики — на фронт, бабы — в слёзы! В жёлтом мареве горизонт, А нас из лагеря да на фронт! Севастополь, Курск, город Брест… Нам слепил глаза жёлтый блеск. А как жёлтый блеск стал белеть, Стали глазоньки столбенеть! Ох, сгубил ты нас, жёлтый цвет! Мы на свет глядим, а света нет! Покалечены наши жизни! А может, дело всё в дальтонизме?! Может, цвету цвет не чета, А мы не смыслим в том ни черта?! Так подчаль меня, друг, за столик, Ты дальтоник, и я дальтоник. Разберемся ж на склоне лет, За какой мы погибли цвет! …Ах, где те острова,
Где растет трын-трава,
Братцы?!
К. Рылеев
Говорят, что где-то есть острова,
Где растет на берегу забудь-трава,
Забудь о гордости, забудь про горести,
Забудь о подлости! Забудь про хворости!
Вот какие есть на свете острова!
Говорят, что где-то есть острова,
Где с похмелья не болит голова,
А сколько есть вина, пей всё без просыпу,
А после по морю ходи, как по суху!
Вот какие есть на свете острова!
Говорят, что где-то есть острова,
Где четыре на всегда дважды два,
Считай хоть до слепу — одна испарина,
Лишь то, что по сердцу, лишь то и правильно.
Вот какие есть на свете острова!
Говорят, что где-то есть острова,
Где неправда не бывает права!
Где совесть — надобность, а не солдатчина,
Где правда нажита, а не назначена !
Вот какие я придумал острова!Плач Дарьи Коломийцевой по поводу запоя ее супруга — Клима Петровича …Ой, доля моя жалкая, Родиться бы слепой! Такая лета жаркая — А он пошел в запой. Вернусь я из магазина, А он уже, блажной, Поет про Стеньку Разина С персидскою княжной. А жар — ну, прямо, доменный, Ну, прямо, градом пот. А он, дурак недоенный, Сидит и водку пьет. Ну, думаю я, думаю, Болит от мыслей грудь: — Не будь ты, Дарья, дурою — Придумай что-нибудь! То охаю, то ахаю — Спокоя нет как нет! И вот — пошла я к знахарю, И знахарь дал совет. И в день воскресный, в утречко, Я тот совет творю: Вплываю, словно уточка, И Климу говорю: — Вставай, любезный-суженый, Уважь свой родный дом, Вставай-давай, поужинай, Поправься перед сном! А что ему до времени? Ему б нутро мочить! Он белый свет от темени Не может отличить! А я его, как милочка, Под ручки — под уздцы, А на столе: бутылочка, Грибочки, огурцы. Ой, яблочки моченые С обкомовской икрой, Стаканчики граненые С хрустальною игрой, И ножечки, и вилочки — Гуляйте, караси! Но только в той бутылочке, Не водка — ка-ра-син! Ну, вынула я пробочку — Поправься, атаман! Себе — для вида — стопочку, Ему — большой стакан. — Давай, поправься, солнышко, Давай, залей костер!.. Он выпил все, до донышка, И только нос утер. Грибочек — пальцем — выловил, Завел туманно взгляд, Сжевал грибок И вымолвил: — Нет, не люблю маслят! За чужую печаль и за чье-то незваное детство Нам воздастся огнем и мечом, и позором вранья. Возвращается боль, потому что ей некуда деться, | 2 раза Возвращается вечером ветер на круги своя. | 2 раза Мы со сцены ушли, но еще продолжается действо. Наши роли суфлер дочитает, ухмылку тая. Возвращается вечером ветер на круги своя, Возвращается боль, потому что ей некуда деться. Мы проспали беду, промотали чужое наследство. Жизнь подходит к концу — и опять начинается детство, Пахнет мокрой травой и махорочным дымом жилья. Продолжается действо без нас, продолжается действо, Возвращается боль, потому что ей некуда деться, | 2 раза Возвращается вечером ветер на круги своя. | 2 раза По замоскворецкой Галилее Шел он, как по выжженной земле — Мимо светлых окон «Бакалеи», Мимо темных окон ателье. Мимо, мимо — булочных, молочных, Потерявших веру в чудеса. И гудели в трубах водосточных Всех ночных печалей голоса, Всех тревог, сомнений, всех печалей — Старческие вздохи, детский плач. И осенний ветер за плечами Поднимал, как крылья, легкий плащ. Мелкий дождик падал с небосвода Светом фар внезапных озарен… Но уже он видел, как с Восхода, Через Юго-Западный район, Мимо показательной аптеки, Мимо «Гастронома» на углу — Потекут к нему людские реки, Понесут признанте и хвалу! И не ветошь века, не обноски, Он им даст Начало всех Начал!.. И стоял слепой на перекрестке, Осторожно палочкой стучал. И не зная, что Пророку мнилось, Что кипело у него в груди, Он сказал негромко: — Сделай милость, Удружи, браток, переведи!.. Пролетали фары — снова, снова, А в груди Пророка все ясней Билось то несказанное слово В несказанной прелести своей! Много ль их на свете, этих истин, Что способны потрясти сердца?! И прошел Пророк по мертвым листьям, Не услышав голоса слепца. И сбылось — отныне и вовеки! — Свет зари прорезал ночи мглу, Потекли к нему людские реки, Понесли признанье и хвалу! Над вселенской суетней мышиной Засияли истины лучи!.. А слепого, сбитого машиной, Не сумели выходить врачи. (Лирическая песня) Наплевать, если сгину в какой-то Инте, Все равно мне бессмертные счастьем потрафили На такой широте и такой долготе, Что ее не найти ни в какой географии — В этом доме у маяка!.. В этом доме не стучат ставни, Не таращатся в углах вещи, Там не бредят о пустой славе, Там все истинно, и все вечно — В этом доме, В этом доме у маяка!.. Если имя мое в разговоре пустом Будут втаптывать в грязь с безразличным усердьем, Возвратись в этот дом, возвратись в этот дом, Где тебя и меня наградили бессмертьем — В этом доме у маяка!.. В этом доме не бренчать моде, В этом доме не греметь джазам, Но приходит в этот дом море, Не волной, а все, как есть, разом! В этот дом, В этот дом у маяка!.. Если враль записной тебе скажет о том, Что, мол, знаете, друг-то ваш был, мол, да вышедши, — Возвратись в этот дом, возвратись в этот дом! Я там жду тебя, слышишь? Я жду тебя, слышишь ты?! — В этом доме у маяка!.. В этом доме все часы — полдни, И дурные не черны вести, Где б мы ни были с тобой, помни! В этом доме мы всегда вместе — В этом доме, В этом доме у маяка!.. Если с радостью тихой партком и местком Сообщат, наконец, о моем погребении, — Возвратись в этот дом, возвратись в этот дом, Где спасенье мое и мое воскресенье — В этом доме у маяка!.. В этом доме никогда — горе, В этом доме никогда — небыль, В этом доме навсегда — море, И над морем навсегда — небо! В этом доме, В этом доме у маяка!.. Мы давно называемся взрослыми И не платим мальчишеству дань, И за кладом на сказочном острове Не стремимся мы в дальнюю даль. Ни в пустыню, ни к полюсу холода, Ни на катере …к этакой матери. Но поскольку молчание — золото, То и мы, безусловно, старатели. Промолчи — попадешь в богачи! Промолчи, промолчи, промолчи! И не веря ни сердцу, ни разуму, Для надежности спрятав глаза, Сколько раз мы молчали по-разному, Но не против, конечно, а за! Где теперь крикуны и печальники? Отшумели и сгинули смолоду… А молчальники вышли в начальники, Потому что молчание — золото. Промолчи — попадешь в первачи! Промолчи, промолчи, промолчи! И теперь, когда стали мы первыми, Нас заела речей маята, И под всеми словесными перлами Проступает пятном немота. Пусть другие кричат от отчаянья, От обиды, от боли, от голода! Мы-то знаем — доходней молчание, Потому что молчание — золото! Вот так просто попасть в богачи, Вот так просто попасть в первачи, Вот так просто попасть в — палачи: Промолчи, промолчи, промолчи!.. По селу бегут мальчишки, Девки, бабы, ребятишки. Словно стая саранчи В трубы дуют трубачи. Раздаются тары бары, К нам приехали гусары. Все красавцы усачи В трубы дуют трубачи. Слышен голос командира: — Размещаться по квартирам. Дело близиться к ночи, В трубы дуют трубачи. В эту ноченьку немало, Баб с солдатами шептало: — Без тебя хоть милый плачь, Протруби и мне трубач. А когда зарю сыграли, Бабы слезы утирали. И в котомки взяв харчи, Уходили трубачи. Через год в каждой избенке, Народилось по мальчонку. Глотки драли как сычи, Тоже будут трубачи. Корабль стоит у причала, Гляди на него, гляди. Но это – только начало, А главное – впереди. Зовёт нас Восток и Запад, Нам Север кричит: «Смелей!», Но вечно томит нас запах Волшебных южных ночей. И грезя об этом юге – Другие мечты не в счёт – Стоят у причала юнги, Не плававшие ещё. Возьмите же их с собою, Возьмите с собою в путь, Навстречу тому прибою, Что им не даёт уснуть. Там пальмы цветут и юкка, Там вечно шумит прибой. Стоят у причала юнги (3 раза), Возьмите же их с собой! …Все засранцы, все нахлебники — Жрут и пьют, и воду месят, На одни, считай, учебники Чуть не рупь уходит в месяц! Люська-дура заневестила, Никакого с нею слада! А у папеньки-то шестеро, Обо всех подумать надо — Надо и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить, А сырку к чайку или ливерной — Тут двугривенный, там двугривенный, А где ж их взять?! Люське-дурочке все хаханьки, Все малина ей, калина, А Никитушка-то махонький Чуть не на крик от колита! Подтянул папаша помочи, И, с улыбкой незавидной, Попросил папаша помощи В кассе помощи взаимной. Чтоб и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить, А сырку к чайку или ливерной — Тут двугривенный, там двугривенный, А где ж их взять?! Попросил папаня слезно и Ждет решенья, нет покоя… Совещанье шло серьезное, И решение такое: Подмогнула б тебе касса, но Кажный рупь — догнать Америку! Посему тебе отказано, Но сочувствуем, поелику Надо ж и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить, А сырку к чайку или ливерной — Там двугривенный, тут двугривенный, А где ж их взять?! Вот он запил, как залеченный, Два раза бил морду Люське, А в субботу поздно вечером Он повесился на люстре… Ой, не надо «скорой помощи»! Нам бы медленную помощь! — «Скорый» врач обрезал помочи И сказал, что помер в полночь… Помер смертью незаметною, Огорчения не вызвал, Лишь записочку предсмертную Положил на телевизор — Что, мол, хотел он и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить! А сырку к чайку или ливерной — Тут двугривенный, там двугривенный, А где ж их взять?! …Хоть иногда — подумай о других! Для всех — равно — должно явиться слово. Пристало ль — одному — средь всеблагих Не в хоре петь, а заливаться соло?! И не спеши. Еще так долог путь. Не в силах стать оружьем — стань орудьем. Но докричись хоть до чего-нибудь, Хоть что-нибудь оставь на память людям! Повстречала девчонка бога, Бог пил мёртвую в монопольке, Ну, а много ль от бога прока В чертовне и в чаду попойки? Ах, как пилось к полночи! Как в башке гудело, Как цыгане, сволочи, Пели «Конавэлла»! «Ай да Конавэлла, гран-традела, Ай да йорысака палалховела!» А девчонка сидела с богом, К богу фасом, а к прочим боком, Ей домой бы бежать к папане, А она чокается шампанью. Ах, ёлочки-мочалочки, Сладко вина пьются — В серебряной чарочке На золотом блюдце! Кому чару пить?! Кому здраву быть?! Королевичу Александровичу! С самоваров к чертям полуда, Чад летал над столами сотью, А в четвёртом часу, под утро, Бог последнюю кинул сотню… Бога, пьяного в дугу, Все теперь цукали, И цыгане — ни гугу, Разбрелись цыгане, И друзья, допив до дна, — Скатертью дорога! Лишь девчонка та одна Не бросала бога. А девчоночка эта с Охты, И глаза у ней цвета охры, Ждет маманя свою кровинку, А она с богом сидит в обнимку. И надменный половой Шваркал мокрой тряпкой, Бог с поникшей головой Горбил плечи зябко И просил у цыган хоть слова, Хоть немножечко, хоть чуть слышно, А в ответ ему — жбан рассола: Понимай, мол, что время вышло! Вместо водочки — вода, Вместо пива — пена!.. И девчоночка тогда Тоненько запела: «Ай да Конавэлла, гран-традела, Ай да йорысака палалховела…» Ах, как пела девчонка богу И про поле, и про дорогу, И про сумерки, и про зори, И про милых, ушедших в море… Ах, как пела девчонка богу! Ах, как пела девчонка Блоку! И не знала она, не знала, Что бессмертной в то утро стала — Этот тоненький голос в трактирном чаду Будет вечно звенеть в «Соловьином саду». Шёл дождь, скрипело мироздание, В дожде светало на Руси, Но ровно в семь — без опоздания — За ним приехало такси. И он в сердцах подумал: «Вымокну!» — И усмехнулся, и достал Блокнот, чтоб снова сделать вымарку, И тот блокнот перелистал. О, номера поминовения Друзей и близких — А да Я! О, номеров исчезновение, Его печаль — от А до Я: От А трусливого молчания До Я лукавой похвалы, И от надежды до отчаянья, И от Ачана до Яйлы. Здесь всё, что им навек просрочено, Здесь номера — как имена, И Знак Почёта — как пощёчина, И Шестидневная война. И облизнул он губы синие, И сел он, наконец, в такси… Давно вперёд по красной линии Промчались пасынки тоски. Им не нужна его отметина — Он им и так давно знаком, — В аэропорте «Шереметьево» Он — как в Бутырках под замком. От контражура заоконного Ещё темней, чем от стыда. Его случайная знакомая Прошла наверх и — в никуда. Ведь погорельцем на пожарище, Для всех чужой, и всем ничей, Стоял последний провожающий В кругу безсменных стукачей. По стеклу машины перед глазами шофёра Бегают «дворники» направо-налево, Направо-налево, направо-налево… Не летят к нам птицы с тёплого юга, Улетают птицы на тёплый юг. Почему-то надо бояться юза, А никто не знает, что такое юз. Ах, никто не знает, что такое юз! Телефон молчит мой, а это скверно. Я-то понимаю, что дело в том, — Ты сейчас под зонтиком ходишь, наверно, А под зонтиком трудно ходить вдвоём. Ах, под зонтиком трудно ходить вдвоём! И под медленным дождиком мокнет муза, И у дождика странный, солёный вкус… Может, муза тоже боится юза? И не знает тоже, что значит юз? Ах, не знает муза, что значит юз! По стеклу машины перед глазами шофёра Бегают «дворники» направо-налево, Направо-налево, направо-налево… Сердце мое заштопано, В серой пыли виски, Но я выбираю Свободу, И — свистите по все свистки! И лопается терпенье, И тыячи три рубак Вострят, словно финки, перья, Спускают с цепи собак. Брест и Унгены заперты, Дозоры и там, и тут, И все меня ждут на Западе, Но только напрасно ждут! Я выбираю Свободу — Но не из боя, а в бой, Я выбираю свободу Быть просто самим собой. И это моя Свобода, Нужны ли слова ясней?! И это моя забота — Как мне поладить с ней! Но слаще, чем ваши байки, Мне гордость моей беды, Свобода казенной пайки, Свобода глотка воды. Я выбираю Свободу, Я пью с ней нынче на «ты». Я выбираю свободу Норильска и Воркуты, Где вновь огородной тяпкой Над всходами пляшет кнут, Где пулею или тряпкой Однажды мне рот заткнут, Но славно звенит дорога И каждый приют как храм. А пуля весит немного — Не больше, чем восемь грамм. Я выбираю Свободу — Пускай груба и ряба, А вы — валяйте, по капле Выдавливайте раба! По капле и есть по капле _ Пользительно и хитро, По капле — это на Капри, А нам — подставляй ведро! А нам — подставляй корыто, И встанем по всей красе! Не тайно, не шито-крыто, А чтоб любовались все! Я выбираю Свободу, И знайте, не я один! …И мне говорит «свобода»: — Ну что ж, — говорит, — одевайтесь, И пройдемте-ка, гражданин. Всего стихотворений: 44 Количество обращений к поэту: 6396 |
||
Русская поэзия - стихи известных русских поэтов | ||