Юстина Владимировна Крузенштерн-Петерец (1903-1983)

• Фотографии, рисунки, изображения поэта

Все стихотворения на одной странице

- Оглавление -

China doll

           Владимиру Померанцеву

Барабанил по клавишам. О зачем эти руки боксера?
Каждый взмах ― зуботычина. И казалось, что бедный Шопен
Обливается кровью. Но, случайная, с верткостью вора,
Серебристая нота над сыростью стен.
Музыкант не слыхал ее. Словно оглохший от грома,
Продолжал молотить ― все равно ничего не поймут.
Обломалась педаль. Он вскочил. Он налил себе рому,
Отвернулся и плюнул: «Дурацкий прелюд!»
А душа-то болела. Болела по-русски, бешено.
Он с проклятьями трижды измерил прокуренный холл.
На рассвете кантонском, после ночи кромешной.
Узкоглазая девушка. Он ее называл China Doll.
Да и та не спасла. Пистолет или яд?
Ничего не известно. Не говорят.

Встреча

О, как ей мечталось о музыке вечной
Шуршащего леса, привольного сада,
О благовесте с колокольни заречной,
О жаворонках, соловьях и цикадах.

Но родина встретила гулом завода.
Молчаньем зарубленных дедовских вязов,
Вопросом: «Как прожили вы эти годы?» ―
Да шепотом сестриных страшных рассказов.

Дым (Волчья кровь у меня. Волчья кровь в моих спутанных жилах)

Волчья кровь у меня. Волчья кровь в моих спутанных жилах
Говорит, и гудит, и поет, и взывает о мести.
Я волчихой была. Я по-волчьи жила и любила ―
Не жалейте меня. Это ей, белокурой невесте,
Что сегодня, краснеющую, подведут к жениху,
Ваша жалость нужна. Это ей на пути лебедином
Слово доброе нужно. А мне, что одна издыхала на колющем мху,
Что, едва зализав свои раны, бежала в долину,
Где скрывался мой недруг. Мне, что вонзала в детеныша зубы,
Если был он труслив. Мне, седой, но внутри еще черной,
Мне, которой не нужны ни люди, ни боги, ни норны,
Мне ― костер из сухого бы дуба.
Зажилась я на свете. Я с вами бессменно в столетьях,
В ваших снах, в ваших сказках. Проносят меня ваши дети
Через жизнь, через смерть, на проклятье храня, не на счастье
Из клыков моих острых звенящие гневом запястья.
Лишь огонь вас спасет от наследья волчихи-прабабки,
Разложите ж костер, чтобы дым был и черный, и едкий,
Сядьте в круг, подожмите покорные лапки
И смотрите ― я вышла из клетки.
Я хвостом заметаю следы, по которым, давно ли, ―
Я бежала за волком вот этою самой дорогой,
Я стонала, хрипела. Я выла у вашего лога,
Выть еще я умела от боли.
Все хвостом замету. Эти кости, которым нет счета,
Черепа, из которых я ― жадная ― мозг выпивала,
Все, что было добыто охотой,
Все, на что меня злость посылала.
Пусть сгорит это все, чтобы дым был и черный, и едкий,
Чтоб тяжелым костром нависал он над вашими головами,
Чтобы слезы глаза вам кололи больней, чем иголки,
Чтобы радовались ваши далекие предки,
Этим дымом прощаюсь я с вами,
Волки.

* * *

Жизнь спокойней. Жизнь как будто соннее,
Отшумели все ее ветра,
За очками тихими иронии
Побредут, хромая, вечера.

Не болеть уж больше одержимостью
Ни страстей, ни песен, ни борьбы ―
Это в книге засыхает жимолость
Не расцветшей ― выцветшей судьбы.

Ли Тай-Бо

Сидел развалясь, он, веселый и пьяный,
Забывши о том, что нельзя и что можно.
Он крикнул: «Вина!» ― на пиру богдыхана,
Ну словно в харчевне орал придорожной.

Придворная знать удивлялась нахалу,
Вниманьем охвачены взоры и уши.
Сама Ян Гуэй-фей для него растирала
На блюдце фарфоровом палочку туши.

Он снял сапоги и швырнул их, икая.
Забегала кисть по тончайшей бумаге,
И тишь воцарилась в палате такая,
Как по мановению грозного мага.

Красавица смотрит на руку, на свиток,
И рдеет в лице ее нежный румянец.
Ей пишет стихи Ли Тай-бо знаменитый,
Хоть первый из самых отчаянных пьяниц.

Он встал. Бородища ― растрепанный веник.
Забрал сапоги и уходит с поклоном.
Не нужно ему ни почета, ни денег,
Соскучился он по просторам зеленым.

Однажды у речки, веселый и пьяный.
Забывши о том, что нельзя и что можно,
Он крикнул: «Луну!» ― и с ковшом оловянным
Бултыхнулся в воду неосторожно.

Друзья удивлялись, жалея нахала:
«Он баловень жизни, народа и трона,
Сама Ян Гуэй-фей, отведя опахало,
Не раз улыбалась ему благосклонно».

Часами сидел он в харчевне, икая,
Швыряя монеты ребятам и нищим,
И сволочь его окружала такая,
Какой никогда и нигде не отыщешь.

Он сам уничтожил судьбы своей свиток,
С великими гордый, с презренными равный.
Чудесного дара огромный избыток
Не смог довести он до старости славной.

Плывет бородища ― растрепанный веник.
Нет, рано еще говорить о поэте.
Бродягу и пьяницу знал современник,
Поэт Ли Тай-бо ― это тысячелетьям.

Поражение

Вьется улица трубкой коленчатой.
Но куда ей уйти от позора,
Если взят, обесчещен, как женщина,
Истомленный бомбежками город?
И какая-то подлость читается
На испуганных лицах прохожих.
Это новая жизнь начинается,
Ни на что не похожая.

Россия

Проклинали… Плакали… Вопили…
Декламировали:
       «Наша мать!»

В кабаках за возрожденье пили,
Чтоб опять наутро проклинать.
А потом вдруг поняли. Прозрели.
За голову взялись:
         «Неужели?

Китеж! Воскресающий без нас!
Так-таки великая! Подите ж!»
А она действительно, как Китеж,
Проплывает мимо глаз.

* * *

Ты любишь цветы? Я их тоже любила,
Но только мои ― облетели, завяли.
Твои же пытаются цвесть на могилах
Фарфоровой хрупкой печалью.

Ты любишь любовь?.. Я любила когда-то:
Ее или тех, кто дарили ее мне?
Не помню… все это ушло без возврата…
И ты постарайся, не помни.

* * *

Холод осенний в китайском панно.
Птицы загрезили дальними странами.
Птицы молчат над плакучими ивами.
Ивы поникли зелеными гривами,
Ивы оделись седыми туманами.
Холод осенний в китайском панно.

Всего стихотворений: 9