Валерий Францевич Перелешин (Салатко-Петрище) (1913-1992)

• Биография
• Фотографии, рисунки, изображения поэта

Все стихотворения на одной странице

- Оглавление -

Extasis

Жгучими щупальцами неотрывными
Ты захватил и замучил меня:
Росами, грозами, звездными ливнями
В сердце низвергся – разливом огня.

Страшно и сладко, хоть гибель влекла меня,
Сердце – колодец, колодец – в огне:
В сердце – Атлантика жидкого пламени
Льется – бушует, клокочет во мне!

Плоть разлетелась бронею непрочною,
Ребер застава давно снесена:
Пламя тончайшее, пренепорочное
Пляшет и плещет до самого дна.

Ты без предтечи ли и без предвестницы,
Ошеломляя захлестнутый ум,
Прямо с небес, без обещанной лестницы,
В сердца смиреннейший Капернаум?

Это бурленье безмерное, дикое,
Как успокоить, себя не сгубя?
Разве я море – и равновеликое,
Чтоб, отразив, убаюкать Тебя?

Сердце безбрежное и безстенное
Все распахнулось в размах широты.
Вечностью полный, чреватый вселенною,
Кто это, Господи? Я – или Ты?

Бессонница ветра

I 

У ветра сегодня бессонница,
У ливня нынче поминки,
И пальма в отчаянье клонится,
Измятая на поединке.

Не спится. Давно перелистаны
Записки беглого сна:
Наскоками бури освистаны
Камин, журнал и луна.

II

              И. Чиннову

На счастье поставлены точки:
Учебникам вопреки,
Оборваны утлые строчки –
Наброски, черновики.

Для Бога тысячелетья
Промчатся, как день один,
Кратчайшие междометья
Над оползнями лавин.

А мне суждено иное:
Которого-то числа
Наследье извлечь земное
Из письменного стола.

Наткнувшись на клочья бреда,
Былого в них не найду:
Обглоданная победа,
Ворча, перешла в беду!

Вечернее

Клубок лучей в глазах пестрит,
Наводит головокруженье,
Но как забыть артрит, гастрит,
В суставах боль, в желудке жженье?

Недуги – знаменья годов,
Щедрейшие – к моим услугам,
И тем гордиться я готов,
Что мысли тоже ходят кругом,

Что мой неконченый сонет
Открыт сомненьям и помаркам,
И сам я до преклонных лет
Не чувствую себя огарком.

Граф Август фон Платен

Положено по древнему условью:
Судьба в душе, а по судьбе дела;
Немало нам причудница дала
Помучиться несбыточной любовью.

Мiр двух полов неласков к нездоровью:
Правша спешит, во избежанье зла,
Пока к нему зараза не пришла,
Счастливицу обрадовать свекровью.

Вы, как и я, не ведая причин,
Взаимности просили от мужчин,
Дарили им улыбки Вашей музы.

И Ваш удел – случайные дома:
Венеция, Париж – и Сиракузы,
Привал навек (бубонная чума).

Зеркало

Я отражён во множестве зеркал
Беспомощным, в работе неискусным,
Развратником и старикашкой гнусным:
Чем кончился любовный перекал?

Не раз, не два в тех недрах я мелькал
Отжившего поборником безвкусным –
И обликом, напыщенным и грустным,
Сам на себя насмешки навлекал.

Лишь в уголке, в унылой галерее
Есть зеркальце, где мог бы я бодрее
Махать мечом, и в обе щеки дуть,

И на слугу покрикивать сердито.
Увы, стекло предательски надбито,
Взор потускнел, и облетела ртуть.

Иноку

О нет, ты не станешь в напрасном
Раскаяньи плакать потом, –
О времени плакать прекрасном,
Об имени плакать мирском;
Но будешь ты, в ладанном дыме
Являясь, как сквозь облака,
Любить нарочитое имя,
Дарованное свысока.
Затем, что под звон колокольный
Не стала ль душа голубой?
Иль золушкою богомольной,
Веселой рабочей пчелой?
И ныне – как жизнь величава! –
К твоим не придут воротам
Ни счастье, ни гулкая слава,
Уже нежеланные там.
Но так же ль запрету послушны
Те губы, что лгать не могли,
Что вежливо и равнодушно
Твой приговор произнесли?

Клён

Нынче время суда
над зазнавшимся клёном,
что казался всегда
неподдельно зеленым.

Осень – злой прокурор,
но его ухищренья
лишь усилят позор
саморазоблаченья.

День-другой подожди,
и разучишься плакать:
истощатся дожди,
и останется слякоть.

Встреть остатками сил
наготу и огласку!
…Я когда-то носил
эту самую маску.

Ловец

Блажен ты будешь в час вечерний,
Когда в молитве, наконец,
Увидишь над венком из терний
Другой, нечаянный венец.

Благословенная награда!
Ты до могилы будешь рад
Цветам из ангельского сада
Взамен и санов, и наград.

Но нет: как мудрые, как дети,
Быть может, помнящие рай,
Все ценное, что есть на свете,
Ты за безценное отдай!

Пророка жребий величавый
Тебе не дорог: ты спешишь
Сменить трагическую славу
На имя ловческое лишь.

При море жизненном ты ходишь
Близ омутов страстей, измен,
И в незнакомый мир возводишь
Сердца, уловленные в плен.

И вот, опрастывая мрежи,
Ты улыбнешься, как дитя,
На голых скалах побережий
Живую душу обретя.

Над гробом

У архангела смерти легки стопы,
Он – как бич, как ночь, как судьба,
И опять жужжанье чужой толпы
Вкруг обтянутых щек и лба.

И опять на новых похоронах,
Извивается скользкий змей:
Несказанный страх, баснословный страх
Разъедает сердца людей.

И псалом течет, и растет испуг, –
Чернотой на каждом лице.
Столько юных тел, столько белых рук
Возвратится в землю в конце!

Столько быстрых ног, столько зорких глаз,
Нежных губ и высоких плеч...
Говорят, что тех, кто ушел от нас,
Принял благостный ангел встреч.

И утешил их милосердый Бог
В безпечальных Своих местах,
Где они пребывают как пар, как вздох, –
Уверяет старик-монах.

Оттого у монаха везде кресты
И скелет посреди жилья,
И под ним: «Не забудь, что я был, как ты –
И ты будешь таким, как я».

Назад

Слабее всех, почти слепой калека,
В гимназии страдал я от задир,
И утешал меня запретный мiр
Учительской: надёжная опека!

Опять синяк. Изгладит ли аптека
Мне со скулы кулачный сувенир?
Сойду ли я в чистилище-надир
С отметиной? И вот прошло полвека.

Теперь я стар. Но не от тех обид –
Ребяческих – мой исказился вид,
А от иных, нешуточных, наскоков.

Ах, если бы, из-под пяти лжецов
Сбежав назад, назло теченью сроков,
Расцеловать тогдашних сорванцов!

Ночное

Ты сам же мне поведал, Боже,
Что не для всех Твой путь открыт,
Что все вместить не всякий может
И лишь могущий да вместит.

Так не зови же к невозможным
Пределам: Твой неверный раб
Привержен к мудрствованиям ложным,
Безсилен телом, духом слаб.

И для того ль, подобно узам,
Ты на него низринул Сам
Мучительную нежность к музам
И запыленным письменам?

Пускай же он со дна колодца
Не видит света Твоего,
Пускай живет он, как живется
Счастливым сверстникам его.

Пускай его среди безсонниц
Волнует только страсть и грусть,
Призывы же церквей и звонниц
Его не искушают пусть.

Позволь, позволь ему в любовном
Жару изникнуть – и опять
Неутоленным, полнокровным
И нерастраченным восстать!

Ей, Боже, к терниям и чаше
Сих нерадивых не зови:
Пускай они шумят и пляшут
И сонно бредят о любви.

Но нет: затем ли столько знаков
И столько знамений в судьбе
Моей, чтоб ночью, как Иаков,
Я воспротивился Тебе?

Нет! Стань же эта ночь залогом
И будь свидетелем, рассвет,
Что блудный сын, боримый Богом,
Приемлет ангельский обет.

Оправдание

Я – веселый из самых веселых,
И ко мне не касается зло:
Я пишу о деревьях и пчелах,
Прославляю Господне тепло.

Но о чем бы ни начал беседу,
Непременно сорвусь, упаду:
Говорю про венок и победу,
Проговариваюсь про беду.

Я читаю ненужные книги,
Я волнуюсь, томлюсь и грешу,
Но излюбленную, как вериги,
Как стигматы, я муку ношу.

Ты желанна мне, боль, и приятна,
Как пустыннику ветер пустынь,
О звезда моя, будь незакатна
И меня никогда не покинь!

Я люблю тебя, тайное пламя,
Умудренная добрая боль:
Для меня ты – высокое знамя
И у райского входа пароль.

Прощание с музой

Владеет мной не демон своеволий,
Не Асмодей, не баснословный змий:
Бесам ли замирать от сладкой боли
Под рокот византийских литургий?

Итак, не плачь, обманутая муза,
Язычница прекрасная моя,
Что для иного, горнего союза
Тебе впервые изменяю я.

Ты хочешь следовать за мной, служанкой,
Не повелительницей, не сестрой?
Тебя за мной не пустят, чужестранку,
В плаще и с непокрытой головой.

Итак, вздохнем о нерожденной книге
И распростимся у парнасских чащ,
Чтоб одному носить свои вериги,
Другой же – древний простодушный плащ.

Не плачь же! Если снова нрав лукавый
Тебя сведет со мной – на краткий миг,
Быть может, вновь земной забредит славой
Великолепный ангельский язык.

Святая Тереза

Любила фиалки и розы,
И так изменила всему
За частые тайные слезы
В глухом кармелитском дому.

Тереза, святая Тереза,
Теперь лучезарный венец
Ты носишь за эту аскезу
И ранний напрасный конец.

Но в детстве, у долгих вечерен
Не знала ль ты сердцем простым,
Что будет так ясен и верен
Твой путь к небесам золотым?

Пусть знала уже и тогда ты,
Что вражий обманешь патруль,
В бургундских окопах солдата
От плена спасая и пуль;

Пусть даже заране дышала
Ты поздним своим торжеством,
Пусть многое, многое знала, –
Но знать не могла ты о том,

Что, вот, близорукий схизматик,
На старой открытке Лизье
Найдя безымянный квадратик,
Узнает оконце твое.

В той келье, где крестиком робким
Отмечена рама окна,
Как елочный ангел в коробке,
Ты жертвенно гибла одна.

Но зримой очам простодушным
Наградой за прочный союз
Ребенком простым и послушным
К тебе приходил Иисус.

О, как ты, я знаю, молила
Остаться Ребенка того,
Что как своего ты любила
И более, чем своего!

Бывают же девичьи руки,
Как матери руки нежны:
Так радуйся, – годы разлуки
Тебе были сокращены.

И ныне твой жребий не жалок:
Твой Отрок, тебя возлюбя,
Назвал королевой фиалок,
Небесной фиалкой тебя.

И вот, как на этой открытке,
Однажды, под колокола,
Могиле простой кармелитки
Толпа поклониться пришла.

И сколько на празднествах пышных
Фиалок в тот набожный рой –
Незримых, но явственно слышных,
Ты бросила щедрой рукой!

Счастье

Взамен побед и бурь, и сладострастья,
И мужественной битвы до конца
Ты, Боже, дал мне маленькое счастье,
Какому не завидуют сердца.

Дар памяти! Ни громоносной славы,
Ни жгучих сновидений не влача,
Я только ветры, вечера и травы,
Пускаясь в путь, подъемлю на плеча.

Прощальный день, обманчиво спокойный,
Задумчивое небо сентября,
И сумерки, и сосен запах хвойный
В мой южный дом возьму с собою я.

И память мне не раз покажет снова
Кладбищенский многоречивый сад,
И на скамейке томик Гумилева,
И темных глаз обрадованный взгляд.

Томление

Вернись ко мне от чистых и смиренных,
Здоровые не требуют врача.
И пусть в огне безсонниц вдохновенных
Моя тоска сгорает, как свеча!

Но в эту ночь молитва не крылата,
И вместо звезд – глухие облака.
Послушней женщины, вернее брата
Неисцелимая со мной тоска.

Зачем же мне звезда Твоя блеснула
И столько дней вела меня, как мать?
Душе отверженной, душе Саула
Верни потерянную благодать!

Учитель

Иной страны благословенный житель,
Что превозмог давно и тлен, и прах,
Дарованный от Господа учитель
Хранит меня, как мальчика в горах.

Меж нами восемь пролегло столетий,
Но лик его я вижу сквозь века,
И снов моих таинственные сети
Плетет его любовная рука.

Он входит то со знаком, то с ответом,
Порою слышим, но всегда незрим.
Он был молитвенником и аскетом
И книжником суровым и благим.

Еще я знаю по речам старинным,
По их скупой библейской простоте,
Что некогда прославленным раввином
Прошел он путь к возвышенной мечте.

Но, возвратясь к обещанному устью,
Уже утешенный и неземной,
Оттуда он с неизрекомой грустью,
С великой нежностью следит за мной.

И преданный дурному своеволью,
Бредя во тьме, но тьму уже кляня,
Я чувствую, с какой безмерной болью
Приходит он наказывать меня!

Всего стихотворений: 17