Глеб Яковлевич Горбовский (1931-2019)

• Фотографии, рисунки, изображения поэта

Все стихотворения на одной странице

- Оглавление -

* * *

Бывало, осень:
да пройди же ты!
Скорей бы снег.
Ударь мороз.
Пусть ноги,
схваченные лыжами,
петляют лихо меж берез.

А нынче осень — друг задумчивый,
и, очень важно, —
старший друг.
Вот он озерною излучиной
со мной опишет полукруг.
Затем под дерево тревожное
меня посадит в листопад.
И мы лепечем односложные
слова и звуки — невпопад...

Какое счастье быть
непройденным,
быть — возрожденным!
Чтоб весной
встать мудрой осенью
над родиной,
над всем святым
и над собой... 

* * *

Горела осень.
Бегал виновато
пожарный ветер,
мокрый и лохматый.

...Вдруг,
пламенем осенним подожжён,
я сам пылаю,
в луже отражён.
Трещит моя душа.
Как перекрытья,
горят и настроенья,
и событья.
И здание моё -
всё бронзовей.
И две морщины свежих -
меж бровей...

А ветер гасит
огненные взмахи.
И облепили белые рубахи
тела осиротелые берёз.
Наискосок их слёзы,
под откос,
вниз по плакучей
траурной косе...
И голосят машины на шоссе.

Диссиденты

Из шинели Гоголя вылезши,
призамёрзнув и приустав,
мостовую глазами вылизав,
мы проходим, ушлыми став.
А начальнички — череп голенький —
от больших хрущёвских идей
изрекают: ишь, алкоголики!
Выдают себя за людей!
...Очень грустно и очень больно
острый мозг носить на плечах.
«Алкоголики, алкоголики...»
Не один Есенин зачах.
Мы проходим Невским незримо,
задеваем плечами дома.
И мелькают девушки мимо,
от начальничков без ума.
Но карабкаюсь я упрямо —
злым стишком по лысой странице!
Родила меня просто мама
а могла бы родить — птица.

Журавль-колодец

И клюет себе синь-водицу,
и топорщится,
в небо глядя.
На вершину его — птица
несмышленая сядет.
Подойдут бабенки, толкуя,
нагребут в ведерко водицы...
Потому-то я и ликую,
что журавль — русская птица.
Деревянная клюнет птица —
баба сделает реверанс.
...И начну опять веселиться,
точно в юности, в прошлый раз.

* * *

Запоминаю лес, где я с утра
с кошелкою грибною пропадаю.
Запоминаю птичьего пера
сияние...
И эту птичью стаю,
что на ветвях повисла, как плоды.
Запоминаю жалобы лягушки,
и самолет, ворчащий с высоты,
и древний ситец
встреченной старушки.
Запоминаю бешеный изгиб
веселой речки -- озорная влага!
Что может быть таинственнее рыб?
Запоминай же их, моя бумага.
И рыжую дорогу в гуще трав,
и девушку, шагающую спешно...
Запоминаю. Истово. Стремглав!
Поскольку расставанье -- неизбежно.

Иголка

Я отыскал её не в сене,
а где-то в памяти своей...
Она была любима всеми,
рассвета майского светлей!

Она могла кольнуть, ужалить
словечком острым, как игла.
Но мы девчонку обожали, -
она красавицей была.

Её глазищи - Волги шире,
она была светла, чиста...
Но затерялась в этом мире,
как в стоге сена - навсегда.

К осени

Снег — да листья жёлтые.
В небе — крик ветвей.
По дороге шёл я,
по дороге к ней...
Медленный, как дерево,
тихий, как старик.
В двух шагах растерянный
воробей возник.
Перемешан с листьями
снег,
и всё — плотней.
...Шёл я, словно к пристани,
к осени моей.

* * *

          Блаженны нищие духом...

Лампада над книгой потухла,
а строчки в глазах всё ясней:
«Блаженны голодные духом,
взалкавшие правды Моей!»

Сижу в окружении ночи,
читаю в себе письмена,
как будто я старец-заточник
и нет в моей келье окна.

Но в сердце – немеркнущий праздник,
и в вечность протянута нить.
И если вдруг солнце погаснет –
всё ж Истина будет светить!

Моя окраина

Последний дом.
Дороги кончились.
Вздыхает город за спиной.
Кусты,
охваченные корчами.
Февраль танцует с тишиной...
И -- поезда
(люблю до ужаса!)
сквозят, грохочут, мельтешат.
И самолеты робко кружатся,
аэродромы во-он лежат.

Моя окраина
овеяна
ветрами жизни.
Кровь в крыле!
...А что! --
неплохо мы затеяли:
почеловечить на Земле!

На Смоленском кладбище

         Фёдору Сологубу

Под непогодой, как под прессом,
уходит в плечи голова.
И мелким бесом,
мелким бесом
толчётся в воздухе листва...
Влезает ветер боком в щели
и всё наращивает гнев!
Как будто чёртовы качели -
вершины шаткие дерев.
И жутко впитывать, и любо
мне воздух,
от дождя - рябой.
Там на могиле Сологуба
цветок танцует голубой!
Там голосистая калитка
в стене дождя...
А дождь грибной.
Там Недотыкомка по плиткам
уходит плавно в мир иной.
Стою
с нездешнею ухмылкой,
как перед классом новичок,
и, собирающий бутылки,
меня обходит
старичок.

* * *

          Ст. Пожлакову

Не плачь ты, осень, безутешно,
как перед злом, перед бедой, —
я знаю, ты бываешь нежной
и золотой, и золотой.

Пустынны голые долины,
ни стебелька, ни колоска...
Лишь отголосок журавлиный
издалека, издалека.

Твоих волос коснулся ветер,
упали тени на лицо.
Но всё ещё на зорьке светит
твоё кольцо, моё кольцо...

Мелькают дни, выходят сроки,
и мы внезапно узнаём,
как трудно в осень одиноким,
но мы вдвоём, но мы вдвоём...

Листок последний на берёзе.
Выходит лето из игры.
Последний луч бросает в осень
из-за горы, из-за горы...

Сил не хватает для улыбки.
Возьму — у дождика струну,
сыграю что-нибудь на скрипке
про ту весну, про ту весну...

Отпечатки

Ночь. Знобящая истома.
Вызвать, вызволить, извлечь,
выкрасть, спящую, из дома,
от родных корней - отсечь!
...Возле дома снял перчатки,
дотянулся до окна
и оставил отпечатки
на стекле чужого сна.
Разбудить? На иней дунул.
Прочь пустился со двора.
"Неизвестно, что, - подумал, -
будет с городом с утра.
Пусть поспит..." И улыбнулся.
Ночь разлуки - не беда.
...Но обратно не вернулся
почему-то никогда.
Радость выдохлась в зачатке.
Почему, за что, зачем?
...Но остались отпечатки,
не сравнимые ни с чем.

Подружки

У бабки в костлявой охапке
клетка с птицей-синицей.
Бабке рубли и тряпки,
а птице снятся — зарницы...
Бабка крупки щепотку
в клетку — крупинки редки...
А птица тоскливую нотку
взамен возвратит из клетки...
Бабке без птицы — жутко,
птице без бабки — зябко:
в фортке мороз не шутка —
белый, как прядь у бабки...
Так и живут подружки,
платят добром друг дружке.

* * *

Превратиться в мелкий дождик,
зарядить на много дней...
И на город толстокожий
тихо падать меж огней.
Или трогать гриву леса,
еле листья шевеля.
Или нежностью небесной
гладить сонные поля.
Слиться с речкой безымянной,
целовать людей...
Устать.
А затем в рассвет туманный
поредеть
и перестать.

Рожь

Мы каждый вечер
в эту рожь
с тобой ходили.
Каждый вечер...
Ты колоски ее берешь,
перебираешь,
не калеча.
А там, вдали, аэродром,
за рожью той
и вой, и грохот.
И дед грибной идет с ведром,
и наши с дедом слились
тропы.
Вот солнце село на бугор.
Чуть посидело
и скатилось...
И я все вижу до сих пор,
как ты
взамен его
светилась.

* * *

Сегодня снег и алые осины,
и неизменны сосны надо всем.
И снова кошки шастали босые,
и, как всегда,
повешенный висел —
фонарь над той покинутою дачей.
И тишина всё ширилась в груди.
И улетали птицы.
Не иначе —
им что-то явно брезжит впереди.
Остались воробьи
да две вороны;
осталась в сердце
жгучая весна...
И я всё чаще
выхожу к перрону:
вдруг ты вернёшься,
прилетишь из сна.

* * *

Ты полюбишь меня.
Это будет в дожди;
ленинградский асфальт
отразит фонари
и тебя
с пустяковым значком на груди.
Это будет не раз, и не два,
и не три...
Ты полюбишь меня
и разлюбишь меня.
Ленинградский асфальт
будет таять в жару.
Что-то нужно любить...
Свечка просит огня,
белый парус живёт
исключительно -
на ветру!

* * *

Человек застрелился.
В плаще и в очках.
Он лежит у палатки на хвойной постели.

Переваривал пищу, стоял на ногах,
и никто не заметил, что он — на пределе.
Иногда улыбался куда-то туда —
в голубую, зовущую сторону юга.
Может, в той стороне, где дымят города,
разлюбила его, погубила подруга...

...Мы его положили в плаще в мерзлоту,
мы его пожалели, известно...
А потом навалили потолще плиту
и ушли торопливо на новое место.
И остались река, да гора, да луна.

Человеку нужна тишина...

* * *

Я иду по уснувшей Неве.
В голове у меня — чистота.
Намекает на близкий рассвет
на Исакии — вспышка креста.
Разъезжаются ноги нальду.
Я иду коридором Невы.
Кто-то съежился весь на мосту,
наподобие спящей совы.
Но чернее, чем все, —
полынья.
Я ее огибаю пока...
В ней пульсирует кровью — струя,
словно врезана чья-то рука.
...Я иду по прекрасной Неве.
Рассветает в моей голове.
Одеваются мысли
в слова...
И меня понимает
Нева.

Всего стихотворений: 19