|
||
|
|
Русские поэты •
Биографии •
Стихи по темам
Случайное стихотворение • Случайная цитата Рейтинг русских поэтов • Рейтинг стихотворений Угадай автора стихотворения Переводы русских поэтов на другие языки |
|
Русская поэзия >> Марианна (Римма) Ивановна Колосова (Виноградова) Марианна (Римма) Ивановна Колосова (Виноградова) (1901-1964) Все стихотворения на одной странице Погибшему брату От жизни, от её угроз Ты, говорят, ушёл на небо. Тебе ничьих не надо слёз. Не надо ни любви, ни хлеба… Так неожиданно для нас Собрался в дальнюю дорогу. Но о тебе скажу сейчас: Отмучился… и слава Богу! Ты, настоящий и большой, Был слишком ярким между нами, С такой суровою душой, С такими грозными глазами. Когда рванёт железо с крыш Летящих пуль горячий ветер, Я удивлюсь, что ты молчишь, Что нет тебя на этом свете. Сказал ты, помню, в дни войны (В тебе проснулся пыл военный): «Как хорошо, что две страны Поговорили откровенно!» Судьбы непобедима власть! Одну тропу избрав меж тропок, Ушёл ты, чтоб навек упасть Среди крутых маньчжурских сопок. И рядом спят твои друзья. С земным покончены расчёты. И песенка звучит моя По-деревенски, как причёты. Места, где ты лежишь, пусты, И сопки голые унылы; А ветер гнёт к земле кусты И воет около могилы. Там прах лежит, не ты, не ты! Душой безсмертною ты с нами. Несём мы в жизнь твои мечты Живыми сильными руками! Плачу над грушей дюшес, Сгорбилась в горе великом: Где ты, родимый мой лес, Папоротник, земляника! Право, смешной разговор: Я разлюбила бананы. Бор мой, сосновый мой бор, Запах медовый и пряный! Может быть, в этом году (Дай помечтаю немножко!) Утром на зорьке пойду В рощу с плетёным лукошком. Как это мог ты забыть? Тише… в лесу — это в храме! Буду сбирать я грибы И воевать с комарами. Лес мой, родимый мой лес! В горести сгорбила спину… Видно, попутал нас бес И уволок на чужбину. Грусть мою, русскую грусть Выпущу птичкой из рук я. До́пьяна нынче напьюсь Новой печалью — разлукой. Склоны отвесные гор… Нет, уж не песней, а криком: — Бор мой, сосновый мой бор, Папоротник, земляника!.. <1929> Тот, кто видел кровавое, Никогда не забудет… Это было в бронепоезде, Где железные люди. Паровоз в сталь закутанный Как стальная коробка. А внутри раскалённая Дышит пламенем топка. Ночь молчала спокойная, Звёзды ярко мерцали… А в прокуренной комнате На кого-то кричали! А в прокуренной комнате Кто-то страшно избитый, Предстоял перед судьями С головой непокрытой. И губами разбитыми Шевелил еле-еле… А от ветра за окнами Тополя шелестели. Русский Русского спрашивал, Бил за что-то жестко. Первый родом был с запада. А второй был с востока. Брата брат не помиловал, Присудил его к смерти… Повели к бронепоезду, Где не люди, а черти! И когда осуждённого Подвели к паровозу, Вспомнил он неожиданно Чью-то белую розу… Вспомнил милую девушку, Взгляд спокойный, лучистый. Вспомнил тонкие пальчики… И рапсодию Листа… И прекрасному прошлому Улыбнулся он робко… И швырнули несчастного В раскалённую топку! В этот миг мимо поезда Шла солдат полурота, Воздух нюхали с гоготом: «Пахнет жареным што-то!» И не знали прохожие, Что внутри, в паровозе Кто-то умер, с улыбкою Вспоминая о розе… Провели черту и сказали: граница! А по обе стороны́ — живые люди. И близким в разлуке тоскливо снится, Что встречи не будет… Провели черту. И стоят солдаты. Пули в винтовке, в «нагане», в «смите»… Отсюда кричу: «Отдайте брата!» А с той стороны: «К сестре пустите!» Стоят, как серые камни, молча. Поджидают пули сестру и брата. И над стражей чья-то жестокость волчья… И стража не виновата. Смертные шаги — перейти границу… Но по обе стороны смелые люди! Надо желать и уметь добиться… И встреча будет! <Октябрь 1928> Нанизываю бусы прошлых дней На чёрную нитку памяти… Вспоминать как будто бы и не́ о чем, Только, видно, час такой настал… Молодость моя была не девичья, По-мужски сурова и проста. Прошлого кусты чуть-чуть раздвину я, Вспомню всё без жалоб и без слёз. Правда, были ночи соловьиные — Соловья-то слушать не пришлось. Не пошутишь шалыми изменами, В дни, когда кругом тоска и кровь… Эх, ты, жизнь не девичья, военная! Фронтовая горькая любовь! Над страной зарделось знамя алое. Злоба факел яростный зажгла. И в глазах любимых увидала я Гордость полонённого орла. Коротка́ расправа с офицерами: Пуля из ружейного ствола. Труп его, прикрыв шинелью серою, Мертвеца вождём я назвала… С той поры и вспоминать-то не́ о чем… Месть зажгла мне очи и уста! Стала жизнь не женская, не девичья — По-мужски сурова и проста. Рассыпьтесь, бусы прошлых дней, С разорванной нитки памяти… <1930?> Мы с тобой врагами не добиты, Но в тупик глухой заведены, Два обломка королевской свиты, Короля трагической страны. Подвиг — это миг самозабвенья, Огненный полёт в ночную высь. Клятву долголетнего терпенья Мы с тобою выполнить взялись. Жизнь диктует новые законы, Вожаки кричат: «Не отставай!» Но перед отцовскою иконой Огонёк зажечь не забывай. Никому нас не переупрямить, Жизнь борьбой неравною полна. В эти дни сожжём о прошлом память, Чтоб не помешала нам она! Чтоб душа слезой не растекалась, В мусорную яму сволоку Нашу эмигрантскую усталость, Нашу эмигрантскую тоску. <1931> Россия? Ты ещё жива? В цвету́ черёмуховом ты ли?.. Зимой, наверно, на дрова Мою черёмуху срубили… Мужчины будут по-мужски Решать мудрёную задачу. А я в цепях немой тоски Молюсь и жалуюсь, и плачу. Россия? Ты ещё жива? Ты новой ждёшь войны и крови? На помощь звать? Но где слова? И есть ли нынче сила в слове?.. Неправда! Ты не умерла, Хоть и подрублена под корень, С душой Двуглавого Орла, Который грозам непокорен! Ты — вся в огне и вся в цвету, И ты ни в чём не виновата. Лелеешь новую мечту — И громового ждёшь раската. Детьми замученная мать! И мы обречены судьбою Тебя любить и понимать, И плакать горько над тобою. Какое счастье русским быть! Какая тяжесть быть им ныне… В России горько стало жить, А без России мы… в пустыне. <4 июля 1932> Да, жизнь за плечами большая... И в трепетном зареве дней Я многим на свете мешаю И жизнью, и песней своей. И часто над книгой склоняясь, Я что-то родное ищу, И жизнью чужой восхищаясь, Над гибелью чьей-то грущу. А ночью, при свете лампады, Учусь я прощать и жалеть. Мне многого в жизни не надо, Но сделать бы что-то успеть. Поет за стеною соседка О жизни, о счастье, о нас, О том, что встречаются редко Хорошие люди сейчас. И строем чужие солдаты По улице гулко идут. И так же, как наши когда-то, Солдатские песни поют. А в небе далеком, безстрастном В собор на молитву зовут. По звездам – по камешкам ясным – Ко всенощной души идут. «Золотое озеро» на Алтае, Горы гордо высятся над тайгою – Это моя родина золотая, Это мое самое дорогое! Дым полоской стелется над логами, Юрты островерхие дышат дымом. Солнышко над конскими табунами... Радостно рассказывать о любимом. Кланяюсь ползущему с гор туману, Издали сиреневым дальним скалам. Буйному сердитому Чолышману! Их красу я памятью отыскала. Чу! Гремит молитвенно старый бубен. Там Ульгеню молятся, там камлают «Мы вас, духи горные, чтим и любим!» – Голоса гортанные призывают. В вечном одиночестве дремлют горы, Грезят кедры древние в лунном свете. Это все увижу я, но не скоро... Жизнь моя летящая, вихорь-ветер! В небе ястреб плавает одиноко, В сторону кидаются птичьи стайки... Шлю с улыбкой ласковой издалека Дар Ульгеню песенный от алтайки! Видно ты уснула, жалость человечья?! Почему молчишь ты, не пойму никак. Знаю, не была ты в эти дни в Трёхречьи. Там была жестокость — твой извечный враг. Ах, беды не чаял беззащитный хутор… Люди, не молчите — камни закричат! Там из пулемёта расстреляли утром Милых, круглолицых, бойких казачат… У Престола Бога, чьё подножье свято, Праведникам — милость, грешникам — гроза, С жалобой безмолвной встанут казачата… И Господь заглянет в детские глаза. Скажет самый младший: «Нас из пулемёта Расстреляли нынче утром на заре». И всплеснёт руками горестными кто-то На высокой белой облачной горе. Выйдет бледный мальчик и тихонько спросит: «Братья-казачата, кто обидел вас?» Человечья жалость прозвенит в вопросе, Светом заструится из тоскливых глаз. Подойдут поближе, в очи ему взглянут — И узна́ют сразу. Как же не узнать?! «Был казачьих войск ты светлым Атаманом, В дни, когда в детей нельзя было стрелять». И заплачут горько-горько казачата У Престола Бога, чьё подножье свято, Господи, Ты видишь, вместе с ними плачет Мученик-Царевич, Атаман Казачий! <1929>, Харбин Люди нынче измельчали, Скучно Музе меж людьми… Уходи от злой печали И меня с собой возьми. И от этой серой пыли, От ненужной суеты Ты уходишь? Не в скиты ли? Полно, где теперь скиты?! Удивленные, большие Глянут очи на меня. Кто ты? Тихая Россия? Или молодость моя? Потайной из рая дверцей Вдруг выходит Гумилёв, С большевицкой пулей в сердце, Безпощаден и суров. Гневом-горечью сгорая, Потемнее выбрав ночь, Он ушёл тайком из рая, Чтобы Родине помочь. У него ли за плечами Блещут светом два крыла? О душе его ночами Пели гимн колокола… На геройство не готова, Но за боль моей любви — Светлой смертью Гумилёва И меня благослови! Утомленная долгой борьбою, Боль и страх от врагов затая, Как щитом, я укроюсь Тобою, Православная вера моя! И во мраке глухом преисподней, И в просторах безбожной страны Осененная волей Господней Не погибнет душа без вины. Я упасть под мечом иноверца И сгореть на костре не боюсь За Христово пронзенное сердце – За тебя, Православная Русь! Памяти ген. Плешкова Зарыдали, запели печальные трубы Над последним прощальным обрядом… И шептали тревожно дрожащие губы: «Он ушёл к Государю с докладом»… Гробовая покрышка приподнята выше. Провожают соратники — брата. И в сердцах раздаётся печальное «Тише! Сохраним о нём память мы свято!» Ослепительным блеском на лезвии шашки Уходящее солнце сверкает. Седовласый боец генерал без фуражки Генерала на смотр провожает… И когда зарыдали печальные трубы, Когда колокол мерно ударил, Прошептали опять чьи-то скорбные губы: «Он ушёл к своему Государю»… Боевой генерал перед светлые очи На смотру Высочайшем предстанет, Скажет: «В тихие дни я и в бурные ночи Был в Твоём Государевом стане! Я любил свою Родину, Русь дорогую, Был я верен Тебе в эти годы! И не про́дал я шашку свою боевую, Свою Русскую совесть не продал!» Зарыдали, запели печальные трубы, Когда колокол мерно ударил… В третий раз прошептали дрожащие губы: «Он ушел к своему Государю»… Во вражеский лагерь не каждый пойдет, Не каждый рискнет головой. Не знает он, встретит ли солнца восход И будет ли завтра живой. Орлиную душу свою он понес На крыльях отваги в борьбу, Ушел он в страну громыхающих гроз Испытывать жизнь и судьбу. А если вернется, то скоро опять На подвиг отправится он. А женское дело – молиться и ждать, Склоняясь над шелком знамен. Скрипят под иглою тугие шелка. Три буквы и крест на шелках. Пусть будет винтовка верна и легка В его молодецких руках. За карие очи, что смотрят во тьму, За руки, которые мстят, Молюсь я. Дай, Боже, удачи ему, И пусть он вернется назад! В глухую ночь, как летописец некий, Записываю горе наших лет; А днём ищу я в русском человеке Неизгладимый, негасимый свет. Трагическая доля Ярославны — Мой горький плач о гибнущих в бою… Но тем, кто пал безцельно и безславно, Ни слёз моих, ни песен не даю. Живу. Люблю. И верую по-детски, Как должен верить русский человек… Но жив во мне строптивый дух стрелецкий, — Его ничем не вытравить вовек. А Русь молчит. Не плачет… и не дышит… К земле лицом разбитым никнет Русь… Я думаю: куда бы встать повыше И крикнуть «им»: — А я не покорюсь! Не примирюсь я с долей Ярославны! И пусть пока молчит моя страна, — Но с участью печальной и безславной Не примирится и она! <193?> Господи, хоть Ты скажи мне, надо ли, Чтобы под ударами мы падали? Демоны борьбы, нужды и гибели Родину мою возненавидели… Ослабѣли духом и заснули мы, — Трудно разбудить нас даже пулями… Наши земли нам достались дорого, Мы их добывали не для ворога! Сколько-б сил на это ни потратили Торгаши, да воры, да мечтатели, Не раскрошат по кускам на области Нашей Русской гордости и доблести! Земли наши, добытыя дедами, Русской кровью, Русскими победами, Воинскою храбростью украшены — Мы должны сберечь навеки нашими! Я напрасно спрашиваю, надо ли, Чтобы под ударами мы падали. Знаю, что окрѣпнем под ударами… Горе тем, кого в ответ ударим мы! Чтобы спеть про грозную Москву мою, Слов, ея достойных, не придумаю. А с Москвой навеки крѣпко спаяны Малые народны и окраины! Сколько-б революция ни гикала, — Устоит Страна Петра Великаго! Не развалят злобой да раздорами Край, который вырастил Суворова! Будет время, встанем под знаменами Не горстями, всеми миллионами! Во главе красавица упрямая — Великодержавная Москва моя! <1933> Не пленница и не рабыня, Но каждый час и каждый год Я от рожденья и доныне — Твоя, великий мой народ! Русь, о тебе вдали тоскую, Любовью кровною люблю, На веки вечные родную, На веки вечные мою! И в грохоте чужих историй Твоя история близка. Твоё-моё и наше горе. Твоя-моя — одна тоска… И в ненависти не одна я: Мой дух в холодной тьме узрел, Как отдаёт моя родная Своих героев на расстрел… Национальные герои Прославят родину мою. Им вечный памятник построю И цоколь песней обовью! <193?> «Враги России — коммунисты и
интервенты, а не „советские“ и не эмигранты.
Спасти Россию могут только Русские».
Комитет Действия РФО.
Мне до́роги и те и эти…
Ничьим не буду палачом.
Ни перед кем на этом свете
Не виновата я ни в чём.
Мне кто-то сильный и крылатый
Дал право мучиться и петь.
И песнями я так богата,
Что всё могу перетерпеть:
И злобу красной чрезвычайки
И подлость «ниппонских» зверей!
Нет места нынче белой чайке
У берегов родных морей…
Опасность — это та стихия,
В которой дух мой расцветал.
Во мне твой звонкий сплав, Россия,
И революции металл!
От красных я не жду пощады,
От «белых» — радости не жду.
Моей душе Россию надо!
Она зовёт. И я иду…
И, в Бога веруя по-детски,
Как жизнь, я Родину люблю!
На «эмигрантов» и «советских» —
Родных и русских не делю.
Родные мне и те и эти.
Ничьим не буду палачом.
Ни перед кем на этом свете
Не виновата я ни в чём…<1935> Поэта спрашивают: “кто ты?” Но он рискуя головой С Иудою из Кариота Не выпьет чаши круговой! И пусть поэту будет плохо И смерть его подстережет, Но он своим последним вздохом, Последней песней не солжет! Народных мятежей герольды, Былин старинных гусляры — Скользящею походкой по льду Идут на Соловки, в Нарым… И больно мне, что я не с ними. Я так же мыслю как они, И так же песнями своими Тревожу серенькие дни… И пусть одной ступенью ниже На белой лестнице стою, — Я так же ярко ненавижу И так же пламенно люблю! Расстрелянному Гумилеву — Чья мысль как зарево костра Горит в стране моей суровой — Я все же младшая сестра! И после этого… Могу ли Я Родине моей солгать? И мне ль от свиста вражьей пули Покорно голову склонять? Николаю Гумилёву Откуда покорность эта, Откуда эта любовь? Расстрелянного поэта Недавно брызнула кровь… И снова сдвинула брови: Певец над певцами, князь! И, вспомнив о Гумилёве, Я снова злобой зажглась. Недавнюю эту рану Рукой на груди зажму. Кого обвинять я стану? Кого «прощу и пойму»? Тащить в подвал на расправу Свою небесную весть, Свою высокую славу, Свою народную честь!.. И чья-то тупая морда Направила свой наган В него, идущего твёрдо, Не сгорбившего свой стан. За воина и поэта, — Чей взор орлиный был горд, — Расстрелять бы в ту ночь, до рассвета, Сотню бездумных морд! Народ мой в неволе, в тоске изнемог... Доколе, о Боже, доколе? За дерзость и грех наказует нас Бог, За дерзость и грех мы в неволе. В ночи наш пожар полыхай до зари! Слезами зальем ли мы горе? А наши убитые нами Цари Скорбят о великом позоре. И русское горе, и горе мое Руками сплету воедино. А вырастет сын, я отцово копье Отдам ненаглядному сыну. Скажу я: похож на отца, ты, мой сын, Борись, как и он, за Россию! Будь воином храбрым, ты в поле один, Коль с поля уходят другие. Погасла даль. Вечерний крепнущий мороз Дыханьем смерти овевал сибирский край. Тянулся лентой безконечною обоз, И повторялся крик протяжный — «понужай-ай!» И ехали они… в шинелях, в башлыках… Смятенье сильных душ! Сплетенье многих воль… Как передать в моих коротеньких строка́х Изгнанников тоску и побеждённых боль? Обида глубока, и в каждом сердце стон, И в каждом сердце страх кричит: не отставай! Похолодел наган, и потускнел погон, И повторялся крик протяжный — «понужай-ай!» О, страшный путь! Мороз. Байкал. Леса. А лошади совсем повыбились из сил… Так трудно доставать им сена и овса: Военный вихрь сердца крестьян ожесточил. Без лошади — конец. Без лошади — пропал: Узлы, домашний скарб, всё из саней бросай! Идёт за ними враг. И это каждый знал. И повторялся крик протяжный — «понужай-ай!» Вот на один момент разрознился обоз: Упала… Не встаёт… Ну, поднимись, Гнедко́! Молчит в санях жена. В душе не стало слёз, И прошлое, как сон, маячит далеко… Упала… Не встаёт… Смерть глянула в лицо. И бледный офицер не смотрит на жену. Когда умру, на небесах перед Творцом За этот миг врагов я прокляну!! И он с мольбой смотрел на проезжавших мимо… И плакали в санях испуганные дети… На что надеялся? Затравленный… гонимый… О чём он думал? Бог тому свидетель! И проезжали все, поспешно отвернувшись… В степи чуть-чуть завихрился буран. И бледный офицер, в молчаньи, задохнувшись, Застывшею рукою выхватил наган! Два выстрела! Замолкли плачущие дети… Один в жену… и крик короткий — «ай!» Себе в висок… Был Бог тому свидетель, Да страшный крик протяжный — «понужай-ай!» Во Франции, в Чили, в Китае Звучит наш певучий язык. Но каждый о Доме мечтает, К чужбине никто не привык. Никто никогда не решится Россию навеки забыть. Нельзя по-чужому молиться И быт неродной полюбить. И в церкви в рождественский вечер, Покорная горю и злу, Я, сгорбив усталые плечи, Поплачу тихонько в углу... У женщины русской осталось Прибежище тихое – храм! И я свою боль и усталость Сюда принесу и отдам. «Дай, Господи, – сердце звенело, – Услыши молитву мою! Мужчинам на родине дело, А женщинам храм и семью!» Горят пред иконами свечи... Сегодня родился Христос! Но нам в этот радостный вечер Нельзя удержаться от слез... По ступеням, плесенью покрытым, Он спускается куда-то вниз. И в глазах его полузакрытых Кокаин с безумием сплелись… Как «помощник смерти», ежедневно Он от крови человечьей пьян, И в руке сверкает блеском гневным Друг его единственный — наган. По ступеням, плесенью покрытым, Он идёт, не торопясь, в подвал. (Кто-то там остался недобитым, Кто-то смерти жуткой ожидал…) Заскрипели ржавые засовы! Дверь молчаньем кованным молчит… О, по ком-то панихиду снова Пропоют тюремные ключи! Он вошёл. В руке клочок бумажки, Смерть там начертала имена; Миг предсмертный, роковой и тяжкий… В камере и жуть… и тишина… Вызывает смертников по списку. Голос хриплый режет тишину. (Кто-то шепчет: «Гибель моя близко, Наконец от пыток отдохну!») И выходят смертники как тени… Переводят их в другой подвал. (Кто-то в страхе падал на колени И чекисту… руки целовал!) Он стреляет медленно в затылок… Ночью ему некуда спешить. Батарею пёструю бутылок Он и днём сумеет осушить. Сосчитал. «Сегодня восемнадцать!» Залит кровью щёгольский сапог, Будет он над мёртвым издеваться, Вынимая шёлковый платок. И платком душистым вытрет руки И сверкая золотом зубов, Он зевнёт от злобы и от скуки, Выкрикнет десяток скверных слов. По ступеням плесенью покрытым Он наверх по лестнице идёт. . . . . . . . . . . . . . . . Если кто остался недобитым, Завтра ночью он его добьёт!.. Всего стихотворений: 24 Количество обращений к поэту: 6415 |
||
|
|
||
Русская поэзия - стихи известных русских поэтов | ||