Сергей Михайлович Соловьев (1885-1942)

• Биография Сергея Соловьева
• Стихотворения Сергея Соловьева по темам
• Фотографии, рисунки, изображения поэта

Все стихотворения Сергея Соловьева на одной странице

- Оглавление -

13 октября 1914 года

Старик октябрь, ты стал неузнаваем:
Давно ль я трепетал железных рук твоих?
Но ты пришел, - и веешь кротким раем,
Ты - ласков, нежен, сумрачен и тих.

Пусть дни черны, и серебристый иней
Окутал сад и дальние кусты,
Пусть с каждым днем все глуше и пустынней,
Спустилась ночь, дрова трещат в камине...
Старик октябрь, нет, мне не страшен ты.

Грози другим, как мне грозил, бывало,
Стуча в окно могильною киркой!
Мой май увял, но сердце не увяло:
В нем ясное блаженство и покой.

И призраки, поднявшись из могил,
Ко мне слетаются в молчанье полуночи,
И, кажется, мне прямо смотрят в очи
Все милые, кого я схоронил.

Вы мне приносите благословенье,
И озарил загробный ваш привет
Канун и полночь моего рожденья.
Пора за труд: мне двадцать девять лет.

Magnificat

О ты – пурпурно-гроздная лоза
Эдема! Над тобой склонились ветки
Сионских пальм. Опущены глаза,
И волосы – в воздушной, легкой сетке.

Вокруг тебя бесплотных духов хор,
Святых стихир благоухают строфы…
Но грустен темноизумрудный взор,
Как бы прозрев страдания Голгофы.

Премудрости и муки бремена
Тебя гнетут. Внимая прославленью
Архангелов, ты чертишь письмена
На белом свитке златом и черленью.

Вдали горят пурпурные ладьи
Вечерних туч. Молчание святое.
Ты улыбнулась, чистая. Твои
Персты перо сжимают золотое.

Magnificat - Восхваление (лат.).

Андрею Белому

                        Мужайся! Над душою снова
			Передрассветный небосклон,
			Дивеева заветный сон
			И сосны грозные Сарова.

                                        А. Белый

Зачем зовешь к покинутым местам,
Где человек постом и тленьем дышит?
Не знаю я: быть может, правда там,
Но правды той душа моя не слышит.

Кто не плевал на наш святой алтарь?
Пора признать, мы виноваты оба:
Я выдал сам, неопытный ключарь,
Ключи его пророческого гроба.

И вот заветная святыня та
Поругана, кощунственно открыта
Для первого нахального шута,
Для торгаша, алкающего сбыта.

Каких орудий против нас с тобой
Не воздвигала темная эпоха?
Глумленье над любимою мечтой
И в алтаре - ломанье скомороха!

Беги, кому святыня дорога,
Беги, в ком не иссяк родник духовный:
Давно рукой незримого врага
Отравлен плод смоковницы церковной.

Вот отчего, мой дорогой поэт,
Я не могу, былые сны развеяв,
Найти в душе словам твоим ответ,
Когда зовешь в таинственный Дивеев.

Она одна, одна - моя любовь,
И к ней одной теперь моя дорога:
Она одна вернуть мне может вновь
Уже давно потерянного Бога.

Аполлон с кифарой

Зачем, с душой неутоленной
Весельем Зевсовых пиров,
Я приведен под твой зеленый
Приветно шелестящий кров?

Припав лицом к коре холодной,
Целую нежные листы,
И вновь горят любви бесплодной
Несовершенные мечты.

Как зелени благоуханье
Мучительно душе моей,
Как сладость твоего дыханья
Струится с лавровых ветвей!

Но ствол не затрепещет гибкий
И не зардеет лист. В тиши
Чуть слышен стон твоей улыбкой
Навек отравленной души.

Былой тоской, любовью старой
Душа больна. Уныл, суров,
Один, с печальною кифарой,
Брожу, тоскуя, средь лесов.

Белица

«Горе мне душу томит,
Скучно мне в келье дощатой.
Плотно обставлен наш скит
Елей стеною зубчатой.

В кельях душистой смолой,
Маслом и ладаном пахнет.
Тяжко мне жить, молодой:
Жизнь моя девичья чахнет.

Сестры протяжно поют,
Платья убоги и грубы.
Взглянешь кругом: лишь встают
Келий дубовые срубы.

Пахнет, синеет весна.
Голос кукушечий слышен.
Иль я лицом не красна?
Стан мой – не строен, не пышен?

В горы пойду погулять
(Вся истомилась я за год),
Песни попеть, посбирать
Диких цветочков и ягод».

С криком над тихой рекой
Носится вольная птица.
Сходит по горке крутой,
В белом платочке, белица.

Полны глаза ее слез…
Белые речки извивы,
Тонкие прутья берез,
Дымно-прозрачные ивы.

С горки неслышно скользя,
Тихо минует тропинку,
К алым губам поднеся
Хилую травку – былинку.

Плачет она, и платок
Сжала дрожащая ручка.
Камень летит из-под ног…
На небе – серая тучка.

Венера и Анхиз

Охотник задержал нетерпеливый бег, 
Внезапно позабыв о луке и олене. 
Суля усталому пленительный ночлег, 
Богиня ждет его на ложе томной лени.

Под поцелуями горят ее колени, 
Как роза, нежные и белые, как снег. 
Струится с пояса источник вожделений, 
Лобзаний золотых и потаенных нег.

Свивая с круглых плеч пурпуровую ризу, 
Киприда падает в объятия Анхизу, 
Ее обвившему, как цепкая лоза.

И, плача от любви, с безумными мольбами, 
Он жмет ее уста горящими губами, 
Ее дыханье пьет и смотрит ей в глаза.

* * *

Весенний ливень, ливень ранний 
Над парком шумно пролился, 
И воздух стал благоуханней, 
И освеженней древеса. 

Какая нега в ветке каждой! 
Как все до малого стебля, 
О, как одной любовной жаждой 
Трепещут люди и земля. 

Как дев, горящих, но несмелых, 
Сжимают юноши сильней 
На влажном мху, между дебелых 
Дождем намоченных корней. 

Готов я верить в самом деле, 
Вдыхая влагу и апрель, 
Что первый раз меж трав и елей 
Я вывелся, как этот шмель. 

В лучах со скудною травою 
Брожу, болтаю сам с собой, 
Топча желтеющую хвою, 
Целуя воздух голубой. 

Но тень длинней, в саду свежее, 
Сквозь ели розовеет луч, 
И, потупляясь и краснея, 
Ты мне дверной вручаешь ключ.

* * *

Весь день я просидел прилежно,
И остается десять строк.
Страницей Тацита небрежно
Играет легкий ветерок.

Окрестности Пасхальным звоном
Наполнены... Кой-где трава
Желтеет нежно. Над балконом
Безоблачная синева.

Но леса бледные верхушки
Порозовели. Недалек
Конец трудов, и на опушке
Твой розовый мелькнул платок.

Город современный

Над руинами храмов, над пеплом дворцов, академий, 
Как летучая мышь, отенившая крыльями мир, 
Ты растешь, торжествуя, глумясь над преданьями всеми, 
 Город - вампир! 

Полный сладких плодов, цветодевственный рог изобилья 
Скрыла Гея-Земля. Небо пусто давно, а под ним - 
Только визги машин, грохотание автомобиля. 
 Только сумрак и дым. 

Опаляя деревья и вызов бросая лазури, 
Просит крови и жертв огнедышащий зверь - паровоз. 
Целый мир обезумел, и рухнуть великой культуре 
 В довременный хаос. 

Пролагая дорогу грядущему князю Хаоса, 
Неустанны властители знаний, искусств и труда. 
Содрогаются стержни, стремительно кружат колеса, 
 Все летит. Но куда? 

Что за странных сияний, доселе неслыханных звуков, 
Диких образов полон себе предоставленный мир? 
Где же песни, молитвы? Ты создан из визгов и стуков, 
 Город - вампир! 

Горе, горе живым! Горе юности, силе, здоровью! 
Раскаленная челюсть, дыхание огненных губ 
Прикоснулось к народу: трепещущей плотью и кровью 
 Упивается труп. 

Небеса безответны, и людям состраждет природа. 
И детей, как бывало, земные сосцы не поят. 
Кто-то хитрый и тайный пускает по жилам народа 
 Разлагающий яд. 

Город, город проклятый! во скольких, во скольких вагонах 
Ежедневно везут безответно покорных судьбе 
И быков, и свиней, и младенцев, и дев, обреченных 
 На закланье тебе. 

Сколько жизней прекрасных стихия твоя растоптала. 
Сколько лиц отцвело, сколько сильных угасло умов, 
Затерявшись средь банков, контор - алтарей капитала - 
 И публичных домов. 

Расцветет ли любовь, где под грохот железных орудий 
Изнуренные девушки в темный влачатся вертеп 
Отдавать упыриным лобзаньям бесплодные груди 
 За каморку и хлеб! 

Где и ночи, и дни, побледневший и весь исхудалый, 
Надрывается мальчик средь вечно гудящих машин 
И, родных вспоминая, на зорьке, холодной и алой, 
 Тихо плачет один. 

Город, город проклятый! где место для каждого дома 
Чистой кровью народа и потом его залито! 
Вавилон наших дней, преступленья Гоморры, Содома 
 Пред твоими - ничто. 

Торжествуй, торжествуй надо всем, что великого было 
И справляй свой кощунственный братоубийственный пир! 
Час грядет: ты услышишь дыхание Иммануила, 
 Город - вампир! 

Из дневника

Неужели я снова 
В этих березовых рощах? 
Снова сияет майское солнце, 
Склоняясь над розовым полем. 
Пахнет аиром, 
И плакучие прибрежные ивы 
(Милые! Милые! Те самые!) 
Без движенья дремлют над прудом. 
 
Какая тишина! 
 
Заглохла березовая аллея, 
С гнилым мостиком над канавой, - 
Где мы жили вдвоем 
- Я и соловей - 
И оба любили, 
И оба пели песни. 
Но он был счастливее меня, 
И песни его были слаще. 
 
Вот и маленькие друзья мои 
Толпятся на берегу, 
И один из них, 
По колено погрузившись в воду, 
Прячет в аире плетеную вершу. 
 
Снова начинаются привычные разговоры: 
Отчего перевелась рыба, 
Оттого ли, что пруд зарос аиром, 
Или оттого, что колдун заговорил рыбу. 
 
Вот уж бледно-золотая заря 
Угасает над лесом. 
Ведра девушек звенят у колодца, 
И листья деревенских черемух и яблонь 
Девственно зеленеют 
На нежно-розовом небе. 
 
Снова аир, весна и колодезь, 
И заря... отчего же мне хочется плакать? 
Отчего мне так грустно, 
Так грустно? 

Киев

Муза, мчись к степным привольным странам,
Где шумит в черешневой тени
Синий Днепр; в холмы, где Первозванным
Крест Христов воздвигнут искони.

Не сюда ль Царьградские владыки
Слали драгоценные дары?
В теремах не умолкали клики,
Шумные и хмельные пиры.

Витязи, доспехи боевые
Снявши с плеч и позабыв труды,
Поднимали кубки круговые,
Сладкой пеной пенились меды.

Но уже каноны и стихиры
Раздавались в храме. От кадил
Дым бежал. И немощный, и сирый
Во дворце защиту находил.

Что же вдоль шумящих улиц
Вихрем кони пронеслись,
И жужжаньем медных сулиц
Огласились даль и высь?

Мчатся в битву паладины,
Полон стрел тугой колчан.
Не спасется ни единый
Из кичливых половчан.

Конь играет. Князю любо
Слушать копий зычный звон,
Отдыхать под тенью дуба
И шеломом черпать Дон.

Дикой степи ветер свежий
Бьет в лицо. Окончен бой.
Сладок в полумраке вежи
Сон под шкурою медвежей,
Медный шлем под головой.

Русский князь не знает страха,
Лишь пред Богом он не горд.
Даже имя Мономаха –
Ужас половецких орд.

Витязь битвы жаждет рьяно,
Верный Богу и копью,
И прославит песнь Баяна
Павших в праведном бою.

Лучше смерть, чем плен и цепи…
До зари бродя без сна,
Кличет ладу дева степи,
Черноока и стройна.

Но с востока грянул смерч Батыев,
И, облекшись в пепел, дым и смрад
Ты померк, первопрестольный Киев,
Ярослава златоверхий град.

* * *

Коснись рукой до струн, презренных светом,
Тебя одну когда-то певших струн.
Верни мне дни, когда я был поэтом,
Дай верить мне, что я, как прежде, юн.

Моей любви, взлелеянной годами,
- Ты видишь, видишь - мне скрывать невмочь..
Ах! где она, кипящая звездами,
Осенняя, сияющая ночь?

С небес звезда срывалась за звездою.
Мы шли вдвоем... ты руку мне дала...
А цветники дышали резедою,
И ночь была прозрачна и светла.

Сребрилися под твердью голубою,
Деревья блеклые, не шелестя.
Я о любви не говорил с тобою...
Что говорить? Ведь ты была дитя.

Верни же мне те золотые грезы,
В твоих лучах я расцветаю вновь,
Ты вся - весна, ты вся - как запах розы,
Как старое вино - моя любовь.

Я пред тобой притворствовать не в силах,
Ты - так светла... О, если б я угас
У нежных ног невинных, милых, милых,
В сиянии любимых узких глаз.

* * *

       Посв. Наталии В. Богословской 

Крепче голубой мороз,
Воздух скован, пахнет дым.
Кто тебя, дитя, принес
В край железных, звездных зим?

Целый мир - лишь ты одна,
Как легко, светло с тобой.
Душу высветлил до дна
Взор хрустально-голубой.

Из-под загнутых ресниц
Блещет бледная лазурь,
Голос - щебетанье птиц
В воздухе без туч и бурь.

Кто ты: маленькая рысь,
Или райский ангелок?
Выжжена морозом высь,
Город мертв, рассвет далек.

Крепче яростный мороз,
Город бездыханно пуст...
Только мягкий шелк волос,
Нежный, нежный пурпур уст.

* * *

Лазурью осени прощальной
Я озарен. Не шелехнут
Дубы. Застывший и зеркальный
Деревья отражает пруд.

Ложится утром легкий иней
На побледневшие поля.
Одною светлою пустыней
Простерлись воды и земля.

В лесу неслышно реют тени,
Скудея, льется луч скупой,
И радостен мой путь осенней
Пустынно блещущей тропой.

Лесному богу

Пора, мой мальчик-зверолов, 
Берлоги зимние покинем! 
И ветра шум, и скрип стволов 
Зовут весну под небом синим. 

Приди весну встречать со мной 
На влажный луг, где пахнет прелью, 
О бог веселый, бог лесной 
С простою ивовой свирелью.

Литва

«Боярин! Боярин! о чем ты загрезил? куда
Глядишь ты печально, из рук уронив повода?»
– «Кручины моей не поймешь ты, мой верный слуга;
Давно мне постылы родные леса и луга:
Там, в синей дали, за лесами, как сон наяву,
Белеет дорога, и эта дорога – в Литву.
Туда полечу, опоясавши дедовский меч,
Туда, где уж боле не слышится русская речь,
Где пашут волы на чужих, незнакомых полях,
Где в темной корчме веселятся венгерец и лях,
Где кости гремят и веселые кубки шипят,
Где в небе синеют вершины далеких Карпат.
Туда, где свой гроб покидает алкающий труп,
Где бледные лица с сомнительной алостью губ,
Где бродит монах, по ночам, на дорогах глухих,
Где путник ночной бережется безумных волчих…
Там – тоже весна. Там фиалки цветут на лугах,
Поет соловей под тенистою липой, и – ах! –
Там сердце одно расцветает, как ландыш лесной,
И хочет любить и дышать голубою весной.
Прости, мой слуга, господина без страха покинь,
Уж ветром весенним лицо мне ласкает Волынь».
– «Боярин! Боярин! тебе не вернуться назад,
Истлеет твой труп у подошвы далеких Карпат…
Сладка упырям молодецкая русская кровь».
– «Мечом и крестом завоюю весну и любовь».

Москва

Не замолкнут о тебе витии,
Лиры о тебе не замолчат,
Озлащенный солнцем Византии,
Третий Рим, обетованный град.
Не в тебе ль начало царской славы, –
Благочестьем осиявший мир,
Семихолмный и золотоглавый,
Полный благовеста и стихир.
Нега флорентийского искусства
Праведным велением царей
Здесь цвела. Молитва Златоуста
Возносилась к небу с алтарей.
В греческих законах Иоанны,
Изощрясь, творили хитрый суд,
Здесь Феодор, крин благоуханный,
Был молитвы избранный сосуд.
В фимиаме расцветали фрески
По стенам. В кадилах золотых
Ладан голубел. Сияли в блеске
Раки чудотворные святых.
Жены, девы, чистые, как крины,
Веры возращали семена,
И Анастасии, и Ирины
Памятны честные имена.
Звон к вечерне. Вечер. Поздно.
Розовеют гребни льда,
И горит зарей морозной
Обагренная слюда.
«То-то князю буду рада.
То-то крепко обойму!»
Красная зажглась лампада
В потемневшем терему.
Вечер скучен, вечер долог.
Перстенек надевши злат,
Слушая знакомый пролог,
Алый вышивает плат.
Должен к празднику Успенья
Он поспеть. На плате том
Самоцветные каменья
Блещут в поле золотом.
Труд благочестив и мирен.
Посреди алмазных звезд
Вышит лучезарный сирин,
Алой земляники грозд.
И до ночи ежедневно,
Лишь зардеют купола,
Шьет Московская царевна,
Круглолица и бела.
Вскинет очи, и, блистая,
Засинеют небеса.
Блещет золотом крутая
Умащенная коса.
Вырастил отец родимый
Всем на загляденье дочь:
Под жемчужной диадимой
Брови черные, как ночь.
Зреет ягодка-царевна
Для молитв и сладких нег.
Чу! метель завыла гневно,
За окном синеет снег.
Но повеял с Финского залива
Дикий ветр. Царьградова сестра
Выронила скипетр боязливо,
Услыхав железный шаг Петра.

Новгород

Ветер легкий, тиховейный, 
Парус зыбля без труда, 
Гонит к пристани лодейной 
Иноземные суда. 

Сколько шлюпок даль примчала! 
Первый луч едва блеснул, 
Как уж слышен скрип причала 
И заморской речи гул. 

Моряков синеют блузы, 
Возрастают плеск и шум, 
С громом выгружены грузы, 
Дружно опорожнен трюм. 

Запад гордый, запад вольный, 
Веселы твои гребцы, 
Здесь - и Любек, и Стекольный, 
И Ганзейские купцы. 

Блещут волны голубые, 
И гостям заморским нов, 
Новгородская София, 
Звон твоих колоколов. 

Разрывая все оковы, 
Гордо главы возноси, 
Сзмовластный и торговый 
Город Западной Руси. 

Ты не знаешь, как далече 
В сумрак будущих веков 
Твоего лихого веча 
Властный достигает зов. 

С правдою Востока споря, 
Ты науки поднял стяг, 
Предприимчивый, как море, 
Гордый, западный моряк! 

Новгород богат. На деле 
С ним бороться не легко... 
И над Ильменем запели 
Гусли нежные Садко. 

Осень

Как скоро ты прошла и отшумела, 
Любви прекрасная весна! 
Пустеет сад и скрылась Филомела, 
Все ночи певшая у моего окна. 

Все, все прошло. И рощи молчаливы, 
И пруд заглох. На берегу один 
Корзину из прибрежной ивы 
Плетет убогий селянин. 

Уже мороз сребрит скудеющие долы, 
И от селений синий дым Вошдит ввысь. 
Поют, поют Эолы 
По рощам золотым. 

Молчи, душа, молчи! Любови 
И песен, и ночей прошла пора. 
Пустынны небеса. Сверкает пруд. В дуброве 
Гудят удары топора. 

Морозен воздух, звуки гулки... 
0, осень светлая, блести, блести! 
Простите, томные полнощвые прогулки! 
И девы - розы, все прости! 

Где поцелуи, клятвы и измены? 
Утех любви быстротекущий сон? 
Увяли вы, цветы моей Климены, 
В лесах шумит пустынный Аквилон. 

Памяти Льва Толстого

 I

Ты, как певец Ионии прекрасной,
Воспел полки в железе и крови,
Грозу войны и мира праздник ясный,
Мечтанья дев и радости любви.

Россия всё поставила на карту:
Молчит Москва, таинственно горя,
И отдан Кремль в добычу Бонапарту,
Поруганы ступени алтаря.

Но гордый Галл поник главой победной,
Неверная звезда его вела:
О нашу степь родимую бесследно
Разбилась корсиканская скала.

Вот графский дом: он полон весь, как чаша,
Весельем юным. То-то жили встарь!
Готовы к балу Соня и Наташа,
Им мил мороз и голубой январь.

Пускай растут могила за могилой:
Опять весна, и зелен старый дуб,
Влюбленный князь спешит к невесте милой,
Но грянул гром, и он – кровавый труп.

 II

Шумит метель. Воспоминанья бала
Прошли, как сон. Теперь уже никто
Не страшен ей. Блеснул огонь вокзала,
И перед ней военное пальто.

И хаос встал бессмысленным виденьем,
И сына он от матери отторг,
Мучительным и лживым упоеньем
Ее пьянит вакхический восторг,

Кто вызвал бездну, будет схвачен бездной
Грохочет поезд… судорога… кровь…
И челюстью раздроблена железной
Кто вся была – желанье и любовь.

 III

Прошли года, и Ясная Поляна –
Приют его раздумий и трудов,
Как Иоанн в купели Иордана,
Он мир зовет омыться от грехов.

И возглашает он слова Нагорной
Христовой проповеди. Чист и строг,
С молитвою бросает в землю зерна,
Идет за плугом пахарь и пророк.

Но час настал, и Бог призвал пророка,
Уставшего под бременем годин,
И он бежал в пустыню. Одиноко
Он прожил жизнь, и умирал один.

Петербург

И волею неземнородной
Царя, закованного в сталь,
В пустыне, скудной и холодной,
Воздвигнут северный Версаль.

Где вечно плакали туманы
Над далью моха и воды,
Забили светлые фонтаны,
Возникли легкие сады.

Где плавали за рыбной данью
Два-три убогие челна,
Закована глухою гранью
Невы державная волна.

Над зыбями свинцовой влаги,
На вечно веющем ветру,
Российский флот развеял флаги,
Гремя приветствие Петру.

И, мудростью подобен змию,
Веселый царь, как утро юн,
Новорожденную Россию
Забил в железо и чугун.

От Бельта до Сибири дальней,
До поздней полночи с утра,
Гудят и стонут наковальни
Под тяжким молотом Петра.

И за победою победа
Венчает наши знамена:
Наказана кичливость Шведа
И гордость русских спасена.

И дочерей на ассамблеи
Везут отцы, как на позор,
Везде - амурные затеи,
Пожатье рук и томный взор.

Дерзят, но в выраженьях лестных,
Цитируя латинский стих,
Под статуями нимф, прелестных
И соблазнительно нагих.

Псишеи, Венусы и Фрины
Скользят аллеями. "У вас
Ланиты - розы, перси - крины,
Купидо целится из глаз".

"К чему сей комплимент нескромный?
Он оскорбителен весьма".
"Алина, ах! улыбкой томной
Ты тайну выдала сама".

А во дворце - банкет веселый,
С вином шипучим, золотым.
Снуют зеленые камзолы,
И стелется табачный дым.

И над кипящей, мутной бездной
- Мечтами в будущих судьбах -
Проходит исполин железный
С голландской трубкою в зубах.

Посещение Диониса

Тайный гость в венке из винограда 
В полночь постучался у окна: 
Отвори мне, юная менада, 
В дом впусти ночного пришлеца. 
 
Я устал, оборваны сандальи, 
Вся в пыли на посохе лоза, 
И полны желанья и печали 
Отрока бессонные глаза. 
 
С сердцем, полным ужаса и дрожи, 
Грудь и губы устремив ко мне, 
Ты не спишь на знойном, смятом ложе, 
Свесив ногу в кованном ремне. 
 
Как и я, ты зажжена любовью, 
Очи вожделением горят, 
И пылает жертвенною кровью 
Алых уст и персей виноград. 
 
Встань, возьми потир из кипариса, 
Тайный пир для гостя приготовь, 
И насыть лобзаньем Диониса 
Темную, взволнованную кровь. 
 
Нежная, в венке из роз и хмеля, 
Свой хитон на части разорви, 
Пей мой взор, исполненный веселья, 
Светлого безумья и любви. 
 
В дверь стучу. 
Тебя, тебя мне надо. 
Я устал от долгого пути. 
Отвори мне, юная менада, 
И порог лобзаньем освяти.

* * *

Последний луч бледнеет, догорая, 
Последний шум стихает. Мы одни. 
Твои уста, в которых сладость рая, 
Пророчат мне безоблачные дни. 

Пускай к тебе прильну я, умирая, 
Ты мне шепнешь: я здесь, с тобой: усни. 
Твои уста, в которых сладость рая, 
Пророчат мне безоблачные дни. 

Ты здесь, со мной. Вдали иного края 
Уже мерцают первые огни. 
Твои уста, в которых сладость рая, 
Пророчат мне безоблачные дни. 

Пресвятая Дева и Бернард

          И. С. Щукину

Он за город ушел, где дороги
Был крутой поворот.
Взоры монаха - молитвенно строги.
Медленно солнце спадало с прозрачных высот,

И молиться он стал, на колени упал, и в фигуре
Были смиренье, молитва. А воздух - прозрачен и пуст.
Лишь над обрывом скалы в побледневшей лазури
Зыбкой листвой трепетал засыпающий куст.

Воздух пронзали деревьев сребристые прутья.
Горы волнами терялись, и вечер, вздыхая, сгорал.
Знал он, что встретит сегодня Ее на распутье...
Благовест дальний в прозрачной тиши умирал.

Шагом неспешным прошла, и задумчиво кротки
Были глаза голубые, и уст улыбался коралл.
Пав на колени, он замер, и старые четки
Всё еще бледной рукой своей перебирал.

Осененная цветом миндальным,
Стояла одна у холма.
Замер благовест в городе дальнем...
Ты ль - Мария, Мария сама?

Никого. Только золотом блещет
На закате пустая даль.
Веет ветер, и дерево плещет,
Беззвучно роняя миндаль.

Привет осени

Осень, здравствуй! Ты ли это,
Долгожданная, пришла?
В сердце льются волны света,
В сердце, как в вечернем море,

Улеглись прибои зла.
Режа длинными тенями
Злато бледное дубров,
Встали над пустыми днями

Очарованные зори
Зазвеневших вечеров.
Прикоснись к недавним ранам,
Поцелуем исцели!

Нежно-розовым туманом
Очаруй в померкшем круге
Холодеющей земли.
Голубой воды сверканье,

Зелень аира в пруду!
В этот холод и сиянье,
Как в объятия подруги,
Ранним утром упаду!

Раба Христова

Хоть я с тобой беседовал немного,
Но мне твои запомнились черты,
Смиренная служительница Бога!

Ясна душой, весь мир любила ты:
Твои глаза так ласково смотрели
На небеса, деревья, на цветы,

В родных лугах расцветшие в апреле.
Когда, прозябший, зеленел листок,
Когда лучи что день теплее грели,

И под окном разлившийся поток
Бежал, шумел, блистая в мутной пене,
Синела даль, и искрился восток, –

Бывало, ты на ветхие ступени
Присядешь, рада солнышку весны,
На жребий свой без жалобы, без пени;

А небеса – прозрачны и ясны,
И облаков блуждающие лодки
По ним бегут, как золотые сны.

Я помню лик твой, старческий и кроткий,
И белизну смиренного чепца.
Ты мать была для всякого сиротки:

И из гнезда упавшего птенца,
И бедную ободранную кошку,
У твоего бродящую крыльца,

Равно жалела. К твоему окошку
Все бедняки окрестных деревень
Протаптывали верную дорожку.

В раю теперь твоя святая тень.
Как твердо ты твоей служила вере,
Полна любви Христовой. В летний день,

Бывало, стукну я у низкой двери,
И в бедный дом войду. Как ангел ты;
Вокруг ютятся страждущие звери,

Горят лампадки, и цветут цветы,
И ты – живой символ долготерпенья –
Струишь на всех сиянье доброты.

Среди страстей окружного кипенья
Ты пребыла младенчески чиста.
Вся жизнь твоя – молитвенное пенье;

Ты – фимиам перед лицом Христа.
Твоя весна текла под сводом храма,
В горниле бед, молитвы и поста;

И горькой жизни тягостная драма
Спокойною зарей завершена.
Ты умерла, как облак фимиама;

Над гробом – мир, покой и тишина.
И каждый год трава могилы малой
Родной любви слезой орошена.

Над насыпью, вовеки не увялый,
Цветет венок из полевых цветов.
Фиалка синяя и розан алый

Сквозь изумруд березовых листов
Благоухают вечерами мая.
И дремлет ряд разрушенных крестов,

Словам небес задумчиво внимая.

Сергий Радонежский

Весь день из рук не выпускав пилы, 
Вдали соблазнов суетного мира, 
Простой чернец, без церкви и без клира, 
Молюсь в лесу, среди туманной мглы. 
 
Заря зажгла сосновые стволы, 
Запахло земляникой; стало сыро... 
Звучи, звучи, вечерняя стихира 
Под тихое жужжание пчелы. 
 
Ветха фелонь, чуть тлеет ладан скудный. 
Вдали сияют ризой изумрудной 
Луга в благоухающих цветах, 
 
Мой храм наполнен медом и смолою. 
Пречистая! склонившись к аналою, 
К тебе взывает юноша-монах. 

* * *

Сияньем, золотым и алым, 
Исходит запад. Я - один. 
В вечерний час в лесу опалом, 
Средь зачарованных вершин. 

Чу! Детский крик и лай собаки 
Донесся из деревни вдруг. 
Донесся из деревни вдруг. 
Разделен и малейший звук! 

Мечта в былом без боли бродит, 
И от хрустальной вышины 
На сердце и на землю сходит 
Очарованье тишины. 

Сорренто

Который раз, как пустомеля,
Я детство вывожу на свет:
Вот я в отеле Cocumella,
Где мне исполнилось шесть лет.
Тогда здесь много проще было,
Беднее, но зато как мило!
Был глуше апельсинный сад,
Свежа, как первый виноград,
Была шалунья Генриэтта,
Хозяина Гарджуло дочь;
Уста – как кровь, глаза – как ночь.
Меня уже пленяло это:
Я как-то персик утаил
И Генриэтте подарил.

Она смеялась очень звонко,
И я обиделся: она
Меня считала за ребенка,
Ей страсть моя была смешна!
Свиданья миг мне был бы дорог.
А впрочем: ей теперь за сорок:
Меньшой из братьев пансион
Теперь содержит, да и он
Не слишком молод. Вот когда бы
Была у Генриэтты дочь,
Такая же, как мать, точь-в-точь!
Да нет такой. Один лишь слабый
Винченцо, старый метрдотель,
Остался верен мне досель,

Да тот же сад, да то же море!
И волны так же, как тогда,
С грудями скал угрюмо споря,
Не отдыхают никогда.
И так же мертвые лимоны
В траве сгнивают потаенно,
Распространяя аромат,
И, бесконечные, висят
Плоды, как слитки золотые.
Низводит к морю ряд пещер:
Их камень выдолблен и сер,
И вторят своды их пустые
Мои шаги, как в оны дни,
Когда я бегал в их тени.

Мне памятна пещера эта!
Она мне кажется теперь
Жильем страдальца Филоктета,
Куда лишь только дикий зверь
Заглядывал и, не смолкая,
И день, и ночь ревела стая
Бесчисленных, зеленых волн,
И редко приставал к ней челн,
Бегущий к Греции счастливой.
Впервые здесь мой детский сон
Бывал взволнован и смущен
Мечтою страстной и стыдливой:
Сорренто! средь твоих пещер
Впервые мне предстал Гомер.

И к эллинскому баснословью
Припали жадные уста
С каким восторгом и любовью!
Киприды нежной красота
Меня как сладко волновала!
Казалось, море навевало
О ней пленительный рассказ,
И лиру взял я в первый раз.
Стихи без рифмы и без смысла
Я начал няне диктовать.
Молчал отец, хвалила мать
С улыбкою довольно кислой…
Я и тогда не унывал,
Как и теперь не жду похвал.

* * *

Твое лицо - запечатленный сад, 
Где утренняя роза розовеет. 
От лепестков полураскрытых веет, 
Маня пчелу, медовый аромат. 

И я пришел в цветущий вертоград, 
Где райский плод сквозь зелени краснеет. 
Ах, знал ли я, что для меня созреет 
Румяных уст мускатный виноград? 

Твои глаза впивая взором жадным 
И ими пьян, как соком виноградным, 
Припав к груди, я пью душистый вздох, 

Забыв о всем волнующемся мире. 
В твоих губах, как в розовом потире, 
Вино любви и лучезарный бог.

Три видения

Смеялся май, синел, сверкал залив.
На берегу, в тени плакучих ив,
Увидел я беспечное дитя,
Играющее в мяч. Над ним, грустя,
Склонялась Муза, и ее рука
Держала лиру, лавр и терн венка.

И новый сон передо мной возник:
Клонился ветром плачущий тростник,
Летали в роще желтые листы...
И Муза мне сказала: "Видишь ты:
Старушка с отроком вокруг пруда
Идут, идут... не спрашивай, куда!"

Леса одеты в пурпур и огонь,
Заходит солнце. У колодца конь
Остановился с легким звоном шпор,
И девушка склонила томный взор,
На водоем поставивши ведро...
Вдали сверкнуло белое перо.

И Муза мне шепнула: "О дитя!
Богиня юности придет шутя,
Шутя уйдет. Ты всадника узнал?
Вином кипящий золотой фиал
Ты рано осушил. Придут ли вновь
И лира, и страданье, и любовь?"

* * *

Ты взманила к вешним трелям, 
Воззывающая вновь 
Дни, когда, хмелен апрелем, 
Я вверял лесным свирелям 
Запевавшую любовь.

Для моей мечты бездомной 
Дверь былого отперта; 
Ты склояилась в неге томной... 
Взор зеленый, голос дремный, 
Лепестковые уста.

Снова счастья отголоски 
Внятны сердцу  моему: 
Ты, дитя в простой прическе, 
Резво мчишься, где березки 
Вниз сбегают по холму.

Словно льдина раскололась 
От весеннего огня... 
Золотится зыбкий волос,
И звенит свирельный голос
Призывающий меня.

Упырь

За окном снега сверкают – голубая ширь!
«Почитай по мне, невестка, сорок дней псалтырь, –

Говорила, умирая, мужнина сестра, –
Не прожить мне, чует сердце, даже до утра».

В полдень видела сестрицу жаркой и живой,
На заре она лежала куклой восковой.

Мать уснула. В доме тихо. Лишь жужжанье мух.
Всё из горницы тлетворный не выходит дух.

Я исполню обещанье, что сестре дала:
Вот уж три последних ночи с мужем не спала,

Всё молилась, всё постилась и смиряла плоть,
Чтобы внял моей молитве в небесах Господь.

Верно, с парнем согрешила девица когда.
И боялась, умирая, Божьего суда,

Что молиться мне велела до шести недель.
За окошком блещет солнце и шумит метель.

Целый день за аналоем я провесть хочу,
Зажигаю пред иконой желтую свечу.

Только что б я ни читала – как-то невпопад,
И запугивает сердце тресканье лампад.

Вижу мертвую сестрицу в желтом я гробу:
Синий лик и красный венчик на холодном лбу.

Хоть бы маменька проснулась, крикнуло дитя!
Понахмурились иконы, золотом блестя.

Я крещусь и вновь прилежно говорю псалмы,
А в окно проникли тени голубой зимы.

Нет, уж видно, мне сегодня не читать псалтырь.
Кто-то стукнул… обернулась: за окном – упырь.

Элегия

Тебе, о нежная, не до моей цевницы.
Лишь одному теперь из-под густой ресницы

Сияет ласково твой темный, тихий взор,
Когда над нивами сверкает хлебозор,

И ночь исполнена тоской и вожделеньем.
Вчера, едва заря померкла над селеньем,

И месяц забелел из голубых глубин,
У ветхого плетня, в тени густых рябин,

Я вас подслушивал, ревнивый и печальный.
Мерцали молнии, и отзвук песни дальной

Томился, замирал. А я, боясь дохнуть,
Смотрел, как томно ты взволнованную грудь

Его лобзаниям и ласкам предавала,
Безмолвно таяла, томилась и пылала...

Как нежно пальцами его лицо брала,
Смотря ему в глаза. Какою ты была

Зараз и царственной, и страстной, и стыдливой.
Шептали юноши завистливо: "счастливый!"

И долго голос твой во мраке слышал я:
"Вот губы, плечи, грудь... целуй, твоя, твоя!"

Всего стихотворений: 34