Михаил Никитич Муравьев (1757-1807)

• Список стихотворений Михаила Муравьева
• Все стихотворения Михаила Муравьева на одной странице
• Стихотворения поэта по темам

Басни Михаила Муравьева

Верхушка и корень

           Басня

Когда-то Корень так в себе сам говорил:
"Зачем мне истощать своих лишь токмо сил,
Чтобы Верхушку,
Такую лишь вертушку,
Кормить,
Поить
И на себе носить?
Затем ли сделан я, чтоб ей слугою быть?
Ниже она мой повелитель,
Ниже и я её служитель:
Всегда ль мне ей оброк платить?
Вить
И без тебя, мой Друг, могу же я прожить.
Ин сем-ка ей давать свои не стану соки,
Не ссохнут ли её авось-либо широки
Боки,
На коих лишь сидят вороны да сороки".
Так страшно, в ревности своей, мой Корень рек
И с словом все пути к Верхушке он пресек,
Чрез кои он ей слал питательную воду.
Приблекло деревцо, свернулись ветви вдруг.
И наконец Верхушка бух;
И Корень мой с тех пор стал превращен в колоду.

Что ж?
Вить то не ложь,
И басенка моя не простенька игрушка.
Итак, какой же бы из ней нам выбрать плод?
Правительство - Верхушка,
А Корень - то народ.

Волк и Лисица

Лисице может ли приятелем быть Волк,
 О том неравной толк;
Но если бы пришло сказать мое вам мненье,
Так басенное б я привел вам приключенье.
Слыхал я, как еще в робячестве мой ум
Был старушенцыным подвержен всем рассказам,
Что тако по другим Лиса своим балясам
 Сказала Волку: «Кум!
Вить ты мне сватушко, а я любезна сватья,
Я знаю, что к тому мне не оспорим след,
За тем что прадед твой, и мой покойной дед,
Праправнучатные суть меж собою братья,
По крови ты своей, по сродству своему,
Склонись к прошению, о Волче! моему.
Всегда принуждена за Курами скитаться,
Мне скучилось уже бродить и изнуряться,
И лучше и всегда ты можешь пропитаться;
Так научи меня, как мне Овец ловить,
За милость ту тебе потщуся отслужить».
Моления ее глас не был и напрасен,
 Наш Волк согласен.
Так соглашается с министром воин там,
Чтоб более нанесть несчастия людям.
Се на себя Лиса взимает волчью кожу,
И яко Волк она воротит горду рожу,
И впервоученьку на стадо пырь Лиса.
Пастушка и пастух от Волка испугались
И, кто куда лишь мог, по полю разбежались,
И не осталося ни пастуха, ни пса,
Сокрылись все, кто есть, в глуше дремучей леса.
 Не так в оружье Ахиллеса
Патрокл в злосчастной день страшил дарданской полк,
 Как стадо наш притворной Волк.
Одна Овечка лишь, воспитанна пастушкой,
Превратныя судьбы осталась быть игрушкой.
Она не ведала убийцыных затей.
  Злодей!
 Что сделаешь ты с ней?
Но что? стоит она, стоит с ней и Лисица,
И стало быть, она пречестная девица;
Лиса попала в цель желанья своего,
Лишь не могла с Овцой та сделать ничего,
За тем что силы в том Лисице недостало.
Так и желанье быть убийцею отпало.
Учитесь, смертные, желанья в том иметь,
 В чем можете успеть.
Брегитеся ж к таким вещам вы прилепляться,
Которыми никак нельзя вам наслаждаться. 

Зевес и гром

         Басня

Зевес свой кинул взор на землю: развращенья
Явилася она наполненной ему.
"Ударю, - говорит средь горестна волненья, -
И мир небытия низринется во тьму.
А ты, виновный род, род столько мной любимый,
Предел твой положён, ты в сей погибнешь раз".
Так рек богов отец свой суд неумолимый,
И не был тщетен сей его всесильный глас.
Приемлет в мощну длань Зевес Громовы стрелы,
И тренье началось погибельных огней.
Уже пустился гром вселенныя в пределы,
И мир вострепетал, ждя гибели своей.
Я мню, что связь тогда разрушилась природы,
Упал несчастный род в разверстие земли,
И горы двигнулись, сошед с мест прежних в воды,
И вспять источники на горы потекли.
Но нет: на место гром упал непроходимо.
Род смертных невредим, спокойство возвратя:

Известно, что всегда падут удары мимо,
Как вздумает отец наказывать дитя.

Зевес

Зевес, зря некогда презлые согрешенья,
Которыми есть сей наполнен грозно свет:
«Ударю, — говорит средь горестна волненья, —
Ударю: и сия громада упадет.
А ты, любезный род, а ныне род проклятой!
Предел твой положен, ты в сей погибнешь раз».
Так рек богов отец, злой яростью объятой,
И не был тщетен сей его всесильный глас.
Приемлет в мощну длань Зевес громовы стрелы,
И тренье зачалось погибельных огней.
Уже пустился гром вселенныя в пределы:
Уж грянул, уж упал, мир дрогнул от зыбей.
Я мню, что связь тогда разрушилась природы,
Упал несчастный род в разверстие земли,
И горы двигнулись, сошед с мест прежних в воды,
И вспять источники на горы потекли.
Но нет: гром пал на степь, где блаты непроходны.
Жива природа вся, и смертной невредим.
И вы, Цари, и вы, о боги земнородны,
Которым Вышний дал наш править рок одним.
И вы в деснице гром подобно же храните,
Гремите, лишь не в грудь, не в сердце нас разите.

Изгнание Аполлона

          Басня 
 
На Феба некогда прогневался Зевес 
И отлучил его с небес 
На землю в заточенье. 
Что делать? Сильному противиться нельзя. 
Так Аполлон тотчас исполнил изреченье. 
В простого пастуха себя преобразя, 
В мгновение с небес свое направил странство 
Туда, где пенится Пенеев быстрый ток. 
Смиренно платье, посошок 
И несколько цветов - вот всё его убранство. 
Адмету, доброму Фессалии царю, 
Сей кроткий юноша услуги представляет 
И скоро царскими стадами управляет. 
Находит в пастырях худые нравы, прю, 
Сердец ожесточенье, 
О стаде нераченье, - 
Какое общество поборнику искусств! 
Несчастлив Аполлон. Но сладостной свирелью 
Старается ещё открыть пути веселью, 
Поёт - и се уже владыка грубых чувств, 
Влагает в пастырей незнаемую душу, 
Учтивость, дружество, приятный разговор, 
Желанье нравиться. К нему дриады с гор 
И нимфы ручейков сбегаются на сушу. 
Внезапу вкруг себя большой он видит двор: 
Небесны боги сами, 
Один по одному, 
С верхов Олимпа вниз сходилися к нему, 
И сельские поля сравнялись с небесами. 
Зевес изгнанника на небо возвратил. 
 
Искусства исправляют нравы. 
Тот первый варваров в людей преобратил, 
Который выдумал для разума забавы.

Конь

      Басня

Был конь - добра лошадка,
И статен, и красив собой,
Одна в коне была повадка -
Махал частенько головой.
Хотелось отучить лошадку господину,
И так конюшему боярин приказал,
Чтоб от того коня он отучал.
Конюший рад тому и бьёт себе скотину,
Да в голову - не в спину;
А конь головушкой поболе стал махать;
А конюх боле драть;
Из силы конь избился;
А конюх говорит: "Вот конь и отучился
И уж махать не стал".
То правда, что махать головкой перестал
И пал.
Головушка разбита.
Лошадушка зарыта.
Но дело мне не до коней.
Вы, коим поправлять досталося людей,
На пользу сей пример себе употребляйте:
Не силой - тихостью порочных исправляйте.

Кошка и Лисица

Что с Кошкой и Лисой, скажу, происходило:
Желанье странствовать идти их побудило;
    Идтить,
   Не говорить —
То б Кошке и Лисе, конечно, скучно было:
  Ин ну т-ко говорить;
Но говорить об чем, как не других бранить
  Или себя хвалить?
Напомни, муза, мне их горды разговоры,
Напомни, как то зверь, имеющ остры взоры,
Соперницу свою, Лисицу, победил!
Подобно как Улике с Аияксом в споре был,
Подобно Кошка так имела спор с Лисою,
Но, Кошка, ты в сей день вознесена судьбою,
И ваше счастие измерил сам Зевес:
Во преисподнюю лисицыно упало,
И мышеловкино взошло на верх небес.
Ах! счастье! ты в сей день Лисе неверно стало;
Иль так ты смертными играешься всегда?
Все хитрости свои Лисица исчисляла;
  Пред Кошкою тогда,
Но Кошка на всё то: «Одно лишь я, — сказала,-
 Имею средство ко всему».
Тут вдруг бегущих псов они узрели тьму;
Их лай, престрашный лай, их устрашал тем вяще.
Но Кошка, воспрянув на древо, близ стояще,
«Вот, — говорит она, — в чем средство всё мое;
Посмотрим, сделает искусство что твое?» —
  Рекла и речь скончала.
Как быстрая стрела, Лисица побежала,
Но видя: переход собак к ней невелик —
    Прыг
  Лисица на сторонку;
   А псы вдогонку
    Плясать,
    Скакать,
   Хвостом махаться;
 А в тот час дале убираться,
    Скок
    В норку.
  Все псы пришли в задорку.
  Но так судил уж рок:
  Пришло псам отдаваться;
А Кошки не могли собаки докасаться.

Спасаться из беды — бери один совет.
 И, к многим ты не прибегая,
Но постоянен лишь в едином пребывая,
 Не потеряй его ты след;
К спасению один конец и путь нам служат,
 Иль «да», иль «нет», и все совсем.
Есть много таковых, что в бедствии своем,
 Чресчур перехитрив, век тужат.

Кучер и Лошади

Не ведаю того, в каком то было лете
И точно коего то месяца и дня;
Лишь ехал господин по улице в карете,-
   То только знаю я.
На козлах кучер был с предолгими усами
И тамо управлял упрямыми конями.
Не так на небесах гордился Фаетонт
Иль Ахиллесов вождь коней Автомедонт
В то время, как то он без правил и закона
 Скакал к стенам прегорда Илиона,
Как козел с высоты, скиптр кучерский в руках,
  Подобно как индейский шах,
Гордился кучер мой и так превозносился:
   «Какая часть моя!
    Где я?
В какой высокий чин на свет я сей родился?
Се подданны мои, на них мне власть дана,
Тварь бедна, для меня лишь ты сотворена!»
Но в час, плачевный час, как хвастал он надменно,
Неслыханное зло в то время совершенно:
   Конь в брюхо брык,
   Упал мужик.
   Поднялся крик.
Кто прежде в высоте вверху был над конями,
  Тот стал под коньими ногами.

О вы, великие и сильны на земли!
Толь страшну истину из уст моих внимая,
  Страшитесь, чтобы не могли
Вы гордостью дойти погибели до края.
И вы, всевышнего подобие и вид,
 Цари, я к вам мой глас днесь обращаю,
Простите мне, коль я воспоминать дерзаю:
Что не презрение любовь к вам в нас родит.

Миротворец

  Был-жил мужик
 Зуб о зуб со своей женою,
 Старинна леса кочергою;
Долгонек был у ней немножечко язык,
У муженька ее еще он был подоле.
В драчливый кой-то день рассорились дотоле,
Что за святые им пришло хватить власы.
Сомкнулися их лбы, сперлися их носы,
Взнесенны руки их главу превосходили,
И персты, впущенны в власы, их зацепили.
Подобно так или и меньше горячо
«Евстафий» с кораблем сцепилися неверным;
Подобно так они с усилием безмерным
Друг другу голову склонили на плечо.
Не знаю, для чего за волоса схватились, —
Не волосы бы им наказывать — язык;
Но видно, что сперва они не сговорились,
И говорят притом, мужик был так, как бык,
По-русски бык упрям. Поболе мы упрямы:
Мы часто не хотим и выходить из ямы,
В котору ввергло нас упрямство лишь одно;
Послушать не хотя, мы падаем на дно.
На крик, на вопль, на шум сосед один склонился;
На место мигом он сражения явился.
Три раза кашлянул и плюнул три раза
   В глаза
  Обоих сих героев,
Что уж по множеству начатых снова боев
Держали вырватых по клоку волосов.
Старинушки мои, его не слушав слов,
 Друг с другом съединились
И, ссору позабыв, на друга воружились.
Тут разнимальщик мой насилу дверь нашел
И, спину понагрев, домой скоряй ушел.

Где двое ссорятся, тут третий не мешайся
И в ссоры сверх того супружни не вступайся.
Пословица в Руси, что муж да и жена —
 Одна лишь сатана.

Мужик, Лисица и Собака

В деревне ли, в селе, иль в городе каком,
  Не знаю я о том,
Заживной мужичок, Крестьянин жил богатой;
Лишь знаю, что Лиса, сей зверь замысловатой,
Хотела мужичка на старости подъесть
  И штучку сплесть,
  Цыпляток перевесть.
Уж целые три дни Лисица добывает,
И целые три дни Лисица голодает.
Навеки запрещен Лисе в курятник вход,
  Стоит пес у ворот;
 А Пес Лисе не доброхот,
 Нельзя смотреть Псу в рот.
Бунтуя сильною, внутрь сердца, непогодой,
«Возможно ли, — рекла Лисица, — мне понесть
Удар сей, на мою готовящийся честь?
И коль что страшно есть, клянуся всей природой,
Что если не могу подвигнуть я богов,
Подвигну страшные я токи Ахеронта,
Взбунтую мрачный Стикс и огни Флегетонта,
 Поставлю днесь ужасный ков;
И кто из смертных впредь мя будет чтить Лисою,
Когда не возмогу крестьянских кур попрать?»
И так, в единой раз, Лиса ночной порою
 Подвигнула пресильну рать.
Я мню Уликса зреть с прехрабрым Диомидом,
 Как разъяренным видом
  Разил он Резов стан.
Подобно так Лисой курятник растерзан.
 И солнце на восходе
Едва от ужаса не совратилось вспять,
Как скрылось иногда оно при непогоде,
Как боги Ромула себе хотели взять.
Крестьянин не имел что более зачати,
Как только лишь на Пса вину всю полагати.
 А Пес мой говорил:
«Хозяин, если ты не будешь сам стараться,
Как хочешь, чтоб я стал спокойствия лишаться,
Об том, в чем никогда участник я не был?»
Не делай ничего ты чуждею рукою,
 А делай сам собою. 

Нептун, Минерва, Вулкан и Момус

В превыспренней стране, где глаз недзсязает.
И где богов собор всемощных обитает,
Хоть истину сказать, я там и не бывал,
Однако от других за правду так слыхал;
Был некогда раздор: есть ссоры меж богами,
Ровнехонько же так, как будто и меж нами.
 А именно об чем!
  Об том,
Причина та была заклада:
Нептун ли, бог морей, Вулкан ли иль Паллада,
Кто может из троих их сделать лучше что;
Избрали Момуса судить меж ими то.
Не ведаю того, брать взятки ль он дерзает,
И знает ли он все указы наизусть,
 Но пусть;
Положим, взятки брать, и все указы знает, -
Довольно нам того, что выбран был судьей.
Приял начало труд, и се уж бог морей
Изобразил вола и, следственно, с рогами,
С упрямой головой, со грудью и с ногами.
 Минерва, лесу нарубив
  И клеточку сложив,
Другими спичками лучинки те покрыла
И дырочек в них нарубила.
Они служили ей и дверью и окном,
Так видно, что она скроить хотела дом,
Да, может быть, его состроить не умела,
Нет женщин, нет богинь у плотничьего дела,
Они обходятся с иглой, не с топором;
 Иглою не скропаешь дом.
Сие я говорю без лжи, не лицемеря.
Вулкан, циклонов бог, того соделал зверя,
 Что человеком свет зовет.
Разумнейшим из всех животных он слывет;
Но должно б, мню, ему глупейшим называться
Как бы то ни было, не стану в том я драться,
Я мненья такова. Иной инако мнит,
Однако свет не пременит.
С трудами боги все пред Момуса предстали
И все в молчании решенья ожидали.
 Он рот свой отворил
 И тако говорил:
 «Нептун! — Нептун прилежно внемлет, -
Какое днесь тебя безумие объемлет?
Зачем быку в груди ты не приставил рог?
 Он лучше б драться мог;
Зз рожки чепчика они бы не служили,
И нужны, может быть, к чему-нибудь бы были.
 Сударыня, — Минерве так он рек, —
 Все говорят, ты умной человек;
Но видно, нет в тебе ума ни на полушку,
Зачем изволила свахлять таку игрушку,
 Я думаю, из теста,
Что с одного ее нельзя содвинуть места?
Худого можно как соседа убежать,
 Чтоб всё не разломать?
А вы, мой государь, — он богу рек огня, —
 Конечно, заслужили,
Чтоб человеком вы вверху над всеми были;
Зачем не сделали в груди его окна?
 Чтобы в нем можно было видеть
И ближнего пресечь случай, чтобы обидеть».
 Сказал и суд свершил,
А над другими сам смеяться он спешил. 

Облако

Ум не приходит пред годами,
А ум приходит с сединами;
Нет в колыбеле мудреца,
И молод всяк имел игрушки:
Лишь куколки и брякотушки
В те годы тешат молодца.
Без перьев птица не летает,
Ничто пред времем не бывает.
Послушайте-ка, господа,
К сему хочу приплесть я сказку
И к сказочке-то дать той таску.
Вы знаете вить, что вода
Пары густые собирает
И облака из них рождает.
В какой то было стороне,
Была река лишь там — какая,
Мала ль была, была ль большая,
Пожалуй, всё равно по мне:
Поднялся лишь при ней туманчик,
Но тонок был на нем кафтанчик,
И мало сил еще имел,
А уж в умишке засвербелось
И быть на небе захотелось.
Но как того он ни хотел,
Его туда мать не пускала
И всё его в руках держала.
Но молодость ли удержать?
Туман мой с ветром сговорился
И скоро на небе явился,
Свою пренебрегнувши мать.
Таков Икар, презрев Дедала,
Где дневная звезда блистала,
Туда направил свой полет.
Но как же облако ошиблось!
Оно упало вниз, расшиблось
И дало всем, что есть, совет:
Себе раненько не вверяться
И за высоким не гоняться.

Петух и Сокол

Курятничья хлева был некто гражданин,
 А звание его и чин —
   Петух индейской;
 По нужде некогда житейской
  Он позван был пред суд,
Который очагом в Руси у нас зовут.
Все люди Петуха старались приманить,
 А он, и крылья подбирая,
  И ноги подымая,
Домашних от богов спешил скорей уйтить,
Иначе взрютили Индея бы на блюдо:
Индеям не впервы, и им уж то не чудо.
  И невелика честь,
  Чтобы на блюдо взлезть;
  Да в том-то штука есть,
Индею бы с двора скоряй как льзя убресть.
На дереве Сокол, зря оно похожденье,
Смеялся в заходы: «Колико глуп Индей! —
Сокол мой рассуждал в головушке своей. —
Какое твари сей со мною есть сравненье?
Когда зовут его, бежит из всех он сил;
А я, когда полет направлю скорых крыл
И быстрым бегом край воздушный пролетаю
И горлиц пред собой испужанных гоняю,
Едва охотничий лишь токмо внемлю глас, —
    В тот час
Парю и на руку охотничью спускаюсь,
Господских ни на миг я слов не ослушаюсь».

Сокол! когда б ты зрел толико соколов,
Как есть на вертеле индейских петухов,
Не стал бы ты тогда Индея порицати:
Не должно по себе об инных рассуждати.

Половица

   Когда-то половица
  Изволила поднять носок
   И вздвинуть свой бочок
  Так, что другая уж сестрица
  Высокородия ея
Была подножием сестрицы ног сея.
  «Поди, — она ей говорила, —
   И с нами не якшись;
Поди и побеги во всю досочью рысь,
   Поколе будет сила».
Увидев господин то, что досочка взнялась,
Велел ее стесать: она с другой сравнялась.

Я, горделивец, баснь пишу тебе сию, —
Подобно унизят кичливость и твою.

Раздор в улье

В недавных временах у Геллерта я чел,
  Что некогда меж пчел
  Раздор произошел.
Творца я сих стихов премного почитаю
И мню, что немец лгать не может никогда,
  Но в том-то вся беда,
Что я на русску стать ту сказочку сплетаю.
Мне сил недостает с Вергилием гласить,
Вещая мастериц иблейска сладка сота,
Но всякого своя влечет всегда охота
И должно своея судьбины злость сносить.
 Так пусть же ведомо то будет
 (То век грядущий не забудет,
 Ни настоящи времена):
Плачевны нам всегда раздора бремена.
Уж жатвы был зачин; косым железом персты
И радостью сердца исполнились селян, —
А Яновы врата во пчельнике отверсты:
Разрушилось в улье спокойство меж граждан.
Шумящие полки за первенство восстали,
Погиб порядок их с любезной тишиной;
Уж пчелы на цветы к трудам не вылетали, —
Иссяк сладчайший мед, почув военный зной.
Расторглись кельи их и связи восчаные,
И ниспроверглись их сосуды медовые.
Всяк первенства хотел. О! ненасытна страсть!
Когда спокойства нет, к чему нам служит власть?
Вопили пчелы так: «Не суть достойны трутни
Иметь степень меж нас и сладкий мед точить.
  Известны нам их плутни,
Потщимся из числа граждан их исключить!»
А трутни так к своим собратиям вещали:
«Довольно рабства их мы иго ощущали,
И если нам еще не скучил свой живот,
Потщимся потребить сей сущий злобный род.
Ударим в их полки!» — «Ударим!» — отвечали, —
И обе стороны друг в друга буйство мчали.
Но рок их погубить еще не попустил:
Единую пчелу меж их он просветил.
Сия смущенье их внезапу прекратила,
Во рвение к трудам раздор их превратила,
Вещала им: «Никто не буди впредь пчела,
Когда не лучше суть других ее дела». 

Собачка

Собачка маленька на кресельцах сидела
    И спать хотела,
    Но там ли спят,
   Где много есть робят?
Мальчишка к ней подсел, с собакой стал ворзаться;
Собаку он дразнить, собака — огрызаться;
   И всё пошло на лад,
   Унять их не велят:
 Везде вой, лай и крик идет великой;
    На шум толикой
  Тут баба с розгами пришла
   И их разогнала;
   Собака завизжала
 И поскорей под лавку убежала,
   А кто ее дразнил
    И бил —
  За печкой спрятался робенок,
И более не смел дразнить он собачонок.

Таков-то завсегда душ подлых характер,
Что с низшими себя они не знают мер
И храбры перед тем, кто токмо им по паре;
   Приди лишь кто постаре,
Они так сделают, в сей басне сделал как
   Робенок с собачонкой.
  Кто хочет взять еще в смысл тонкой,
То скажем, что таков конец всех в черни драк.

Столик и Колокольчик

Не знаю, Столик где жил-был об одной ножке.
Коль спросите меня вы на сии слова:
Сей Столик маленький был свойства какова? —
 Он сделан был не из лутошки,
 Из коей делают лукошки,
А был из красного он сделан дерева.
   Не знаю
  И ведать не желаю,
 К чему бы он способен был
И точно для какой потребы он служил:
Иль чтоб на нем сидеть собачке или кошке,
И для того ль, чтоб есть на Столике лепешки, —
То знаю, что на нем лишь Колокольчик был
И тако Столику сему он говорил:
«Что сделал нынче ты и сколько ты трудился?
Я целый день звонил, а ты лишь всё стоял».
— «Напрасно ты, мой свет. Я всё же работал,—
Мой Столик отвечал, — хоть я нигде не мчился,
Но боле я тебя людям полезен был.
И дела все на мне, что положат, служил».

В многоглаголаньи нет пользы ни малейшей,
И боле кто занят, не тот самоделейший.

Стрекоза

 Полей и тучных жатв любитель,
Крестьянин некогда кузнечиков ловил.
Цыпляточкам своим копил их сельский житель,
   И бил,
   И крыл,
   Их брил.
Тогда крестьянину попалася под руки
  Невинна стрекоза:
Час ужаса настал, приближилась гроза
И люты стрекозе стоят готовы муки;
Она, глас жалостный насилу испустив,
Молила мужика явить свою щедроту.
«Когда я, — говорит, — плоды вредила нив
И поглощала вмиг вселетнюю работу?
Лишь то во весь мой век утеха мне и труд,
Что, с былия на стебль всходя и возвышаясь,
Во сладких песнях я неслась и восхищалась;
Увы! почто даешь ты мне толь строгий суд?»
— «Не обвиняй меня, — мужик рек на прошенье. —
Зачем в сообществе была ты таковом?»

О души, коих есть невинность украшенье!
Бегите общества с злодеем и врагом.

Суд Момов

                К М.А. Засодимскому

Ты часто, слушая стихи мои с раченьем,
Прочь гонишь от меня прельщающий туман.
Здесь рифмой оскорблен, там смысла опущеньем,
Свергаешь без чинов мной чтимый истукан.
Послушай: я еще являюсь с сочиненьем,
Чтоб случай дать тебе свой править важный сан.

Насмешник греческий, писатель остроумный,
Такую повесть нам оставил Лукиан,
  Что будто в день какой-то шумный
  Нептун, Минерва и Вулкан
Похвастать вздумали верховностью своею
 В художествах: кто лучше из троих
Покажет образец способностей своих —
  И Мома выбрали судьею.
  Известно, парень вострый Мом:
  Ума имеет он палату
И уж не спустит он приятелю, ни свату,
  Лишь только бы блеснуть умом.
Условье сделано, и день суда назначен.
  Вулкан к мехам, Нептун во глубину,
Богиня мудрости в Афинскую страну —
    И ну трудиться. Труд удачен.
  В условный день, лишь начало светать,
    В какой-то роще отдаленной,
    В низу Олимпа насажденной,
Изволили мои художники предстать
      Суда во ожиданье.
Работу рук своих, Нептун вола привлек;
Минерва — на столпах великолепно зданье;
Вулканом изваян (возможно ль?) человек.
  Приходит Мом. И что вы, добры люди,
Подумаете — он учтивость сохранит?
«Твой вол — прекрасный зверь, — Нептуну говорит, —
Но он бы был сильней, рога имев у груди».
      Минерве: «Сей фасад
Сияющ и по всем он правилам построен;
Но ежели сосед и зол, и беспокоен —
Что сделаешь? Нельзя перенести палат».
Впоследок очередь дошла и до Вулкана:
«Вся хитрость во твоем труде истощена.
Но для чего в груди не сделано окна,
Чтоб правду отличать льзя было от обмана?»
  Окончен суд, и участь всех равна.
  Тогда мои узнали поздно боги,
Что трудно и богам на Мома угодить.
———
Зачем же критике, пииты! вас щадить?
К чему ваш крик и шум? Судьи должны быть строги.

Последние стихотворения