Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Михаил Алексеевич Кузмин

Михаил Алексеевич Кузмин (1875-1936)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Ариадна

    У платана тень прохладна,
    Тесны терема князей, -
    Ариадна, Ариадна,
    Уплывает твой Тезей!
    
    Лепесток летит миндальный,
    Цепко крепнет деревцо.
    Опускай покров венчальный
    На зардевшее лицо!
    
    Не жалей весны желанной,
    Не гонись за пухом верб:
    Все ясней в заре туманной
    Золотеет вещий серп.
    
    Чередою плод за цветом,
    Синий пурпур кружит вниз, -
    И, увенчан вечным светом,
    Ждет невесты Дионис.


    1921

    * * *

    Ах, уста, целованные столькими, 
    Столькими другими устами, 
    Вы пронзаете стрелами горькими, 
    Горькими стрелами, стами. 
    
    Расцветете улыбками бойкими 
    Светлыми весенними кустами, 
    Будто ласка перстами легкими, 
    Легкими милыми перстами. 
    
    Пилигрим, разбойник ли дерзостный —
    Каждый поцелуй к вам доходит.
    Антиной, Ферсит ли мерзостный — 
    Каждый свое счастье находит. 
    
    Поцелуй, что к вам прикасается, 
    Крепкою печатью ложится, 
    Кто устам любимым причащается 
    С прошлыми со всеми роднится. 
    
    Взгляд мольбы, на иконе оставленный, 
    Крепкими цепями там ляжет: 
    Древний лик, мольбами прославленный, 
    Цепью той молящихся вяжет. 
    
    Так идешь местами ты скользкими, 
    Скользкими, святыми местами.— 
    Ах, уста целованные столькими, 
    Столькими другими устами.


    * * *

    Барабаны воркуют дробно
    За плотиной ввечеру...
    Наклоняться хоть неудобно,
    Васильков я наберу.
    
    Все полнеет, ах, все полнеет,
    Как опара, мой живот:
    Слышу смутно: дитя потеет,
    Шевелится теплый крот.
    
    Не сосешь, только сонно дышишь
    В узком сумраке тесноты.
    Барабаны, может быть, слышишь,
    Но зари не видишь ты.
    
    Воля, воля! влажна утроба.
    Выход все же я найду
    И взгляну из родимого гроба
    На вечернюю звезду.
    
    Все валы я исходила,
    Поднялся в полях туман.
    Только б маменька не забыла
    Желтый мой полить тюльпан.


    1921

    Безветрие

    Эаоэу иоэй!
    
    Красильщик неба, голубей
    Горшочек глиняный пролей
    Ленивой ленте кораблей.
    
    Эаоэу иоэй!
    
    О Солнце-столпник, пожалей:
    Не лей клокочущий елей
    Расплавленных тобой полей!
    
    Эаоэу иоэй!
    
    Мне реи - вместо тополей,
    От гребли губы все белей
    И мреет шелест голубей...
    
    Эаоэу иоэй!


    Май 1922

    * * *

    Бывают мгновенья,
    когда не требуешь последних ласк,
    а радостно сидеть,
    обнявшись крепко,
    крепко прижавшись друг к другу.
    И тогда все равно,
    что будет,
    что исполнится,
    что не удастся.
    Сердце
    (не дрянное, прямое, родное мужское сердце)
    близко бьется,
    так успокоительно,
    так надежно,
    как тиканье часов в темноте,
    и говорит:
    "все хорошо,
    все спокойно,
    все стоит на своем месте".
    Твои руки и грудь
    нежны, оттого что молоды,
    но сильны и надежны;
    твои глаза
    доверчивы, правдивы,
    не обманчивы,
    и я знаю,
    что мои и твои поцелуи —
    одинаковы,
    неприторны,
    достойны друг друга,
    зачем же тогда целовать?
    Сидеть, как потерпевшим кораблекрушение,
    как сиротам,
    как верным друзьям,
    единственным,
    у которых нет никого, кроме них
    в целом мире;
    сидеть,
    обнявшись крепко,
    крепко прижавшись друг к другу!..
    сердце
    близко бьется
    успокоительно,
    как часы в темноте,
    а голос
    густой и нежный,
    как голос старшего брата,
    шепчет:
    "успокойтесь:
    все хорошо,
    спокойно,
    надежно,
    когда вы вместе".


    <1913>

    * * *

    В раскосый блеск зеркал забросив сети,
    Склонился я к заре зеленоватой,
    Слежу узор едва заметной зыби,—
    Лунатик золотеющих озер!
    Как кровь сочится под целебной ватой,
    Яснеет отрок на гранитной глыбе,
    И мглой истомною в медвяном лете
    Пророчески подернут сизый взор.
    
    Живи, Недвижный! затрепещут веки,
    К ладоням нежным жадно припадаю,
    Томление любви неутолимой
    Небесный спутник мой да утолит.
    Не вспоминаю я и не гадаю,—
    Полет мгновений, легкий и любимый,
    Вдруг останавливаешь ты навеки
    Роскошеством юнеющих ланит.


    Апрель 1922

    * * *

    Виденье мной овладело:
    О золотом птицелове,
    О пернатой стреле из трости,
    О томной загробной роще.
    Каждый кусочек тела,
    Каждая капля крови,
    Каждая крошка кости —
    Милей, чем святые мощи!
    
    Пусть я всегда проклинаем,
    Кляните, люди, кляните,
    Тушите костер кострами,—
    Льду не сковать водопада.
    Ведь мы ничего не знаем,
    Как тянутся эти нити
    Из сердца к сердцу сами...
    Не знаем, и знать не надо!


    1916

    * * *

    Вновь я бессонные ночи узнал
    Без сна до зари,
    Опять шептал
    Ласковый голос: "Умри, умри".
    
    Кончивши книгу, берусь за другую,
    Нагнать ли сон?
    Томясь тоскую,
    Чем-то в несносный плен заключен.
    
    Сто раз известную "Manon" кончаю,
    Но что со мной?
    Конечно, от чаю
    Это бессонница ночью злой...
    
    Я не влюблен ведь, это верно,
    Я - нездоров.
    Вот тихо мерно
    К ранней обедне дальний зов.
    
    Вас я вижу, закрыв страницы,
    Закрыв глаза;
    Мои ресницы
    Странная вдруг смочила слеза.
    
    Я не влюблен, я просто болен,
    До самой зари
    Лежу безволен,
    И шепчет голос: "Умри, умри!"


    * * *

    Вот барышня под белою березой,
    Не барышня, а панна золотая, -
    Бирюзовато тянет шелковинку.
    Но задремала, крестики считая,
    С колен скользнула на траву ширинка,
    Заголубела недошитой розой.
    
    Заносчиво, как молодой гусарик,
    Что кунтушом в мазурке размахался,
    Нагой Амур широкими крылами
    В ленивом меде неба распластался,
    Остановись, душа моя, над нами, -
    И по ресницам спящую ударил.
    
    Как встрепенулась, как захлопотала!
    Шелка, шитье, ширинку - все хватает,
    А в золотом зрачке зарделась слава,
    И пятки розоватые мелькают.
    И вдруг на полотне - пожар и травы,
    Корабль и конница, залив и залы,
    
    Я думал: "Вышьешь о своем коханном!"
    Она в ответ: "Во всем - его дыханье!
    От ласки милого я пробудилась
    И принялась за Божье вышиванье,
    Но и во сне о нем же сердце билось -
    О мальчике минутном и желанном".


    1921

    * * *

    Врезанные в песок заливы -
    кривы
    и плоски;
    с неба ускакала закатная конница,
    ивы,
    березки -
    тощи.
    Бежит, бежит, бежит
    девочка вдоль рощи:
    то наклонится,
    то выгнется,
    словно мяч бросая;
    треплется голубая
    ленточка, дрожит,
    а сама босая.
    Глаза - птичьи,
    на висках кисточкой румянец...
    Померанец
    желтеет в осеннем величьи...
    Скоро ночь-схимница
    махнет манатьей на море,
    совсем не античной.
    Дело не в мраморе,
    не в трубе зычной,
    во вдовьей пазухе,
    материнской утробе,
    теплой могиле.
    Просили
    обе:
    внучка и бабушка
    (она - добрая,
    старая, все знает)
    зорьке ясной подождать,
    до лесочка добежать,
    но курочка-рябушка
    улетела,
    в лугах потемнело...
    "Домой!" -
    кричат за рекой.
    Девочка все бежит, бежит,
    глупая.
    Пробежала полсотни лет,
    а конца нет.
    Сердце еле бьется.
    Наверху в темноте поется
    сладко-пленительно,
    утешительно:
    - Тирли-тирлинда! я - Психея.
    Тирли-то-то, тирли-то-то.
    Я пестрых крыльев не имею,
    но не поймал меня никто!
    Тирли-то-то!
    
    Полно бегать, мышонок мой!
    Из-за реки уж кричат: "Домой!"


    1921

    * * *

    Всё тот же сон, живой и давний,
    Стоит и не отходит прочь:
    Окно закрыто плотной ставней,
    За ставней - стынущая ночь.
    Трещат углы, тепла лежанка,
    Вдали пролает сонный пес...
    Я встал сегодня спозаранку
    И мирно мирный день пронес.
    Беззлобный день так свято долог!
    Всё - кроткий блеск, и снег, и ширь!
    Читать тут можно только Пролог
    Или Давыдову Псалтирь.
    И зной печной в каморке белой,
    И звон ночной издалека,
    И при лампаде на горелой
    Такая белая рука!
    Размаривает и покоит,
    Любовь цветет проста, пышна,
    А вьюга в поле люто воет,
    Вьюны сажая у окна.
    Занесена пургой пушистой,
    Живи, любовь, не умирай!
    Настал для нас огнисто-льдистый,
    Морозно-жаркий, русский рай!
    Ах, только б снег, да взор любимый,
    Да краски нежные икон!
    Желанный, неискоренимый,
    Души моей давнишний сон!


    Август 1915

    * * *

    Вы думаете, я влюбленный поэт?
    Я не более, как географ...
    Географ такой страны,
    которую каждый день открываешь
    и которая чем известнее,
    тем неожиданнее и прелестнее.
    Я не говорю,
    что эта страна — ваша душа,
    (еще Верлен сравнивал душу с пейзажем)
    но она похожа на вашу душу.
    Там нет моря, лесов и альп,
    там озера и реки
    (славянские, не русские реки)
    с веселыми берегами
    и грустными песнями,
    белыми облаками на небе;
    там всегда апрель,
    солнце и ветер,
    паруса и колодцы,
    и стая журавлей в синеве;
    там есть грустные,
    но не мрачные места
    и похоже,
    будто когда-то
    беспечная и светлая страна
    была растоптана
    конями врагов,
    тяжелыми колесами повозок,
    и теперь вспоминает порою
    зарницы пожаров;
    там есть дороги
    обсаженные березами
    и замки,
    где ликовали мазурки,
    выгнанные к шинкам;
    там вы узнаете жалость
    и негу,
    и короткую буйность,
    словно весенний ливень;
    малиновки аукаются с девушкой,
    а Дева Мария
    взирает с острых ворот.
    Но я и другой географ,
    не только души.
    Я не Колумб, не Пржевальский,
    влюбленные в неизвестность,
    обреченные кочевники,—
    чем больше я знаю,
    тем более удивляюсь,
    нахожу и люблю.
    О, янтарная роза,
    розовый янтарь,
    топазы,
    амбра, смешанная с медом,
    пурпуром слегка подкрашенная,
    монтраше и шабли,
    смирнский берег
    розовым вечером,
    нежно-круглые холмы
    над сумраком сладких долин
    древний и вечный рай!
    Но, тише...
    и географу не позволено
    быть нескромным.


    <1913>

    * * *

    Где слог найду, чтоб описать прогулку,
    Шабли во льду, поджаренную булку
    И вишен спелых сладостный агат?
    Далек закат, и в море слышен гулко
    Плеск тел, чей жар прохладе влаги рад.
    
    Твой нежный взор, лукавый и манящий,-
    Как милый вздор комедии звенящей
    Иль Мариво капризное перо.
    Твой нос Пьерро и губ разрез пьянящий
    Мне кружит ум, как "Свадьба Фигаро".
    
    Дух мелочей, прелестных и воздушных,
    Любви ночей, то нежащих, то душных,
    Веселой легкости бездумного житья!
    Ах, верен я, далек чудес послушных,
    Твоим цветам, веселая земля!


    1906

    * * *

    Глаз змеи, змеи извивы, 
    Пестрых тканей переливы, 
    Небывалость знойных поз... 
    То бесстыдны, то стыдливы, 
    Поцелуев все отливы, 
    Сладкий запах белых роз... 
    
    Замиранье, обниманье, 
    Рук змеистых завиванье 
    И искусный трепет ног... 
    И искусное лобзанье, 
    Легкость близкого свиданья 
    И прощанье чрез порог.


    Гуси

    Гуси летят по вечернему небу...
    Гуси прощайте, прощайте!
    Осень пройдет, зиму прозимуем,
    к лету опять прилетайте!
    Гуси, летите в низовые страны,
    к теплому морю летите,
    стая за стаей вытянитесь, гуси,
    с криком в багровой заре,
    да ведь от холода только уйдешь-то
    а от тоски никуда.
    Небо стемнело, заря побледнела,
    в луже звезда отразилась;
    ветер стихает, ночь наступает,
    гуси всё тянутся с криком.


    <1914>

    * * *

    Если мне скажут: "Ты должен идти на мученье",-
    С радостным пеньем взойду на последний костер,-
    	Послушный.
    
    Если б пришлось навсегда отказаться от пенья,
    Молча под нож свой язык я и руки б простер,-
    	Послушный.
    
    Если б сказали: "Лишен ты навеки свиданья",-
    Вынес бы эту разлуку, любовь укрепив,-
    	Послушный.
    	
    Если б мне дали последней измены страданья,
    Принял бы в плаваньи долгом и этот пролив,-
    	Послушный.
    
    Если ж любви между нами поставят запрет,
    Я не поверю запрету и вымолвлю: "Нет".


    * * *

    Зачем луна, поднявшись, розовеет, 
    И ветер веет, теплой неги полн. 
    И челн не чует змеиной зыби волн, 
    Когда мой дух все о тебе говеет? 
    
    Когда не вижу я твоих очей, 
    Любви ночей воспоминанья жгут — 
    Лежу — и тут ревниво стерегут 
    Очарованья милых мелочей. 
    
    И мирный вид реки в изгибах дальних 
    И редкие огни неспящих окн, 
    И блеск изломов облачных волокн 
    Не сгонят мыслей, нежных и печальных. 
    
    Других садов тенистые аллеи — 
    И блеск неверный утренней зари... 
    Огнем последним светят фонари... 
    И милой резвости любовные затеи... 
    
    Душа летит к покинутым забавам, 
    В отравах легких крепкая есть нить, 
    И аромата роз не заглушить 
    Простым и кротким сельским, летним травам.


    Звезда Афродиты

    О, Птолемея Филадельфа фарос,
    Фантазии факелоносный знак,
    Что тучный злак
    Из златолаковых смарагдов моря
    Возносится аврорной пыли парус
    И мечет луч, с мечами неба споря.
    
    И в радугу иных великолепий,
    Сосцами ряби огражденный круг,
    Волшебный плуг
    Вплетал и наше тайное скитанье.
    Пурпурокудрый, смуглый виночерпий
    Сулил магическое созиданье.
    Задумчиво плыли
    По сонному лону
    К пологому склону
    Зеленых небес.
    Назло Аквилону
    О буре забыли
    У розовой пыли
    Зардевших чудес.
    Растоплено время,
    На западе светел -
    Далек еще петел -
    Пророческий час...
    Никто не ответил,
    Но вещее семя,
    Летучее бремя
    Спустилось на нас.
    
    К волне наклонился...
    Упали ветрила,
    Качались светила
    В стоячей воде.
    В приморий Нила
    Священно омылся,
    Нездешне томился
    К вечерней звезде.
    
    И лицо твое я помню,
    И легко теперь узнаю
    Пепел стынущий пробора
    И фиалки вешних глаз.
    В медном блеске парохода,
    В винтовом движеньи лестниц,
    В реве утренней сирены
    Слышу ту же тишину.
    Ангел служит при буфете,
    Но в оранжевой полоске
    Виден быстрый нежный торок
    У послушливых ушей.
    Наклонился мальчик за борт -
    И зеленое сиянье
    На лицо ему плеснуло,
    Словно вспомнил старый Нил.
    Эта смелая усмешка,
    Эти розовые губы,
    Окрыленная походка
    И знакомые глаза!
    Где же море? где же фарос?
    Океанский пароходик?
    Ты сидишь со мною рядом,
    И не едем никуда,
    Но похоже, так похоже!
    И поет воспоминанье,
    Что по-прежнему колдует
    Афродитина звезда.


    1921

    Зеленая птичка

    В ком жив полет влюбленный,
    Крылато сердце бьется,
    Тех птичкою зеленой
    Колдует Карло Гоцци.
    В поверхности зеркальной
    Пропал луны топаз,
    И веется рассказ
    Завесой театральной.
    
    Синьоры, синьорины,
    Места скорей займите!
    Волшебные картины
    Внимательней смотрите!
    Высокие примеры
    И флейт воздушный звук
    Перенесут вас вдруг
    В страну чудесной веры,
    
    Где статуи смеются
    Средь королей бубновых,
    Подкидыши найдутся
    Для приключений новых...
    При шелковом шипеньи
    Танцующей воды
    Певучие плоды
    Приводят в удивленье.
    
    За розовым плюмажем
    Рассыпалась ракета.
    Без масок мы покажем
    Актера и поэта,
    И вскроем осторожно
    Мечтаний механизм,
    Сиявший романтизм
    Зажечь опять возможно.
    
    И сказки сладко снятся
    Эрнеста Амедея...
    Родятся и роятся
    Затея из затеи...
    Фантазия обута:
    Сапог ей кот принес...
    И вдруг мелькнет твой нос,
    О, Доктор Дапертутто!


    1921

    * * *

    Из поднесенной некогда корзины 
    Печально свесилась сухая роза, 
    И пели нам ту арию Розины: 
    «Io sono docile, io sono rispettosa». 
    
    Горели свечи, теплый дождь чуть слышен 
    Стекал с деревьев, наводя дремоту, 
    Пезарский лебедь, сладостен и пышен, 
    Венчал малейшую весельем ноту. 
    
    Рассказ друзей о прожитых скитаньях, 
    Спор изощренный, где ваш ум витает. 
    А между тем в напрасных ожиданьях 
    Мой нежный друг один в саду блуждает. 
    
    Ах, звуков Моцарта светлы лобзанья, 
    Как дали Рафаэлева «Парнаса», 
    Но мысли не прогнать им, что свиданья 
    Я не имел с четвертого уж часа.


    Искусство

    Туман и майскую росу
    Сберу я в плотные полотна,
    Закупорив в сосудец плотно,
    До света в дом свой отнесу.
    Созвездья благостно горят,
    Указанные в Зодиаке,
    Планеты заключают браки,
    Оберегая мой обряд.
    Вот жизни горькой и живой
    Истлевшее беру растенье.
    Клокочет вещее кипенье...
    Пылай, союзник огневой!
    Все, что от смерти, ляг на дно.
    (В колодце ль видны звезды, в небе ль?)
    Былой лозы прозрачный стебель
    Мне снова вывести дано.
    Кора и розоватый цвет,—
    Все восстановлено из праха.
    Кто тленного не знает страха,
    Тому уничтоженья нет.
    Промчится ль ветра буйный конь,—
    Верхушки легкой не качает.
    Весна нездешняя венчает
    Главу, коль жив святой огонь.


    Май 1921

    * * *

    Каждый вечер я смотрю с обрывов 
    На блестящую вдали поверхность вод; 
    Замечаю, какой бежит пароход: 
    Каменский, Волжский или Любимов. 
    Солнце стало совсем уж низко, 
    И пристально смотрю я всегда, 
    Есть ли над колесом звезда, 
    Когда пароход проходит близко. 
    Если нет звезды — значит, почтовый, 
    Может письма мне привезти. 
    Спешу к пристани вниз сойти, 
    Где стоит уже почтовая тележка готовой. 
    О, кожаные мешки с большими замками, 
    Как вы огромны, как вы тяжелы! 
    И неужели нет писем от тех, что мне милы, 
    Которые бы они написали своими дорогими руками? 
    Так сердце бьется, так ноет сладко, 
    Пока я за спиной почтальона жду, 
    И не знаю, найду письмо, или не найду, 
    И мучит меня эта дорогая загадка. 
    О, дорога в гору уже при звездах. 
    Одному, без письма! 
    Дорога — пряма, 
    Горят редкие огни, дома в садах, как в гнездах. 
    А вот письмо от друга: «Всегда вас вспоминаю, 
    Будучи с одним, будучи с другим». 
    Ну что ж, каков он есть, таким 
    Я его и люблю и принимаю. 
    Пароходы уйдут с волнами, 
    И печально гляжу во след им я — 
    О, мои милые, мои друзья, 
    Когда же опять я увижусь с вами?


    * * *

    Как девушки о женихах мечтают,
    Мы об искусстве говорим с тобой.
    О, журавлей таинственная стая!
    Живых полетов стройный перебой!
    
    Обручена Христу Екатерина,
    И бьется в двух сердцах душа одна.
    От щек румянец ветреный отхлынет,
    И загораются глаза до дна.
    
    Крылато сбивчивое лепетанье,
    Почти невысказанное «люблю».
    Какое же влюбленное свиданье
    С такими вечерами я сравню!


    1921

    * * *

    Как люблю я, вечные боги,
    прекрасный мир!
    Как люблю я солнце, тростники
    и блеск зеленоватого моря
    сквозь тонкие ветви акаций!
    Как люблю я книги (моих друзей),
    тишину одинокого жилища
    и вид из окна
    на дальние дынные огороды!
    Как люблю пестроту толпы на площади,
    крики, пенье и солнце,
    веселый смех мальчиков, играющих в мяч!
    Возвращенье домой
    после веселых прогулок,
    поздно вечером,
    при первых звездах,
    мимо уже освещенных гостиниц
    с уже далеким другом!
    Как люблю я, вечные боги,
    светлую печаль,
    любовь до завтра,
    смерть без сожаленья о жизни,
    где все мило,
    которую люблю я, клянусь Дионисом,
    всею силою сердца
    и милой плоти!


    1918

    * * *

    Как странно,
    что твои ноги ходят
    по каким-то улицам,
    обуты в смешные ботинки,
    а их бы нужно без конца целовать.
    Что твои руки
    пишут,
    застегивают перчатки,
    держат вилку и нелепый нож,
    как будто они для этого созданы!..
    Что твои глаза,
    возлюбленные глаза
    читают "Сатирикон",
    а в них бы глядеться,
    как в весеннюю лужицу!
    Но твое сердце
    поступает, как нужно:
    оно бьется и любит.
    Там нет ни ботинок,
    ни перчаток,
    ни "Сатирикона"...
    Не правда-ли?
    Оно бьется и любит...
    больше ничего.
    Как жалко, что его нельзя поцеловать в лоб,
    как благонравного ребенка!


    <1913>

    * * *

    Когда утром выхожу из дома,
    я думаю, глядя на солнце:
    "Как оно на тебя похоже,
    когда ты купаешься в речке
    или смотришь на дальние огороды!"
    И когда смотрю я в полдень жаркий
    на то же жгучее солнце,
    я думаю про тебя, моя радость:
    "Как оно на тебя похоже,
    когда ты едешь по улице людной!"
    И при взгляде на нежные закаты
    ты же мне на память приходишь,
    когда, побледнев от ласк, ты засыпаешь
    и закрываешь потемневшие веки.


    <1907>

    Колодец

    В степи ковылиной
    Забыты истоки,
    Томится малиной
    Напрасно закат.
    
    В бесплодных покосах
    Забродит ребенок,
    Ореховый посох
    Прострет, златоокий, -
    Ручьится уж тонок
    Живительный клад.
    
    Клокочет глубоко
    И пенье, и плески, -
    В живом перелеске
    Апрельский раскат.
    
    И чудесней Божьих молний,
    Сухую грудь мнимых неродиц
    Подземным молоком полнит
    Любви артезианский колодец.


    Май 1922

    * * *

    Кому есть выбор, выбирает;
    Кто в путь собрался,- пусть идет;
    Следи за картой, кто играет,
    Лети скорей, кому - полет.
    Ах, выбор вольный иль невольный
    Всегда отрадней трех дорог!
    Путь без тревоги, путь безбольный -
    Тот путь, куда ведет нас рок.
    Зачем пленяться дерзкой сшибкой?
    Ты - мирный путник, не боец.
    Ошибку думаешь ошибкой
    Поправить ты, смешной слепец?
    Всё, что прошло, как груз ненужный,
    Оставь у входа навсегда.
    Иди без дум росой жемчужной,
    Пока горит твоя звезда.
    Летают низко голубята,
    Орел на солнце взор вперил.
    Всё, что случается, то свято;
    Кого полюбишь, тот и мил.


    Ноябрь 1907

    * * *

    Косые соответствия
    В пространство бросить
    Зеркальных сфер,—
    Безумные параболы,
    Звеня, взвивают
    Побег стеблей.
    
    Зодиакальным племенем
    Поля пылают,
    Кипит эфир,
    Но все пересечения
    Чертеж выводят
    Недвижных букв
    Имени твоего!


    <1921-1922>

    * * *

    Кружитесь, кружитесь:
    держитесь
    крепче за руки!
    Звуки
    звонкого систра несутся, несутся,
    в рощах томно они отдаются.
    Знает ли нильский рыбак,
    когда бросает
    сети на море, что он поймает?
    охотник знает ли,
    что он встретит,
    убьет ли дичь, в которую метит?
    хозяин знает ли,
    не побьет ли град
    его хлеб и его молодой виноград?
    Что мы знаем?
    Что нам знать?
    О чем жалеть?
    Кружитесь, кружитесь:
    держитесь
    крепче за руки!
    Звуки
    звонкого систра несутся, несутся,
    в рощах томно они отдаются.
    Мы знаем,
    что все — превратно,
    что уходит от нас безвозвратно.
    Мы знаем,
    что все — тленно
    и лишь изменчивость неизменна.
    Мы знаем,
    что милое тело
    дано для того, чтоб потом истлело.
    Вот что мы знаем,
    вот что мы любим,
    за то, что хрупко,
    трижды целуем!
    Кружитесь, кружитесь:
    держитесь
    крепче за руки!
    Звуки
    звонкого систра несутся, несутся,
    в рощах томно они отдаются.


    1918

    Купанье

    Конским потом,
    Мужеским девством
    Пахнет тело
    Конников юных.
    Масло дремлет
    В локонах вольных.
    Дрогнул дротик,
    Звякнула сбруя.
    Лаем лисьим
    Лес огласился.
    Спарта, Спарта!
    Стены Латоны!
    
    Песок змеится плоско,
    А море далеко.
    Купальная повозка
    Маячит высоко.
    На сереньком трико
    Лиловая полоска.
    
       Лаем лисьим
       Лес огласился.
    
    Английских спин аллея...
    Как свист: "How do you do!"
    Зарозовела шея
    На легком холоду.
    Пастух сопит в дуду,
    Невольно хорошея.
    
       Спарта, Спарта!
       Стены Латоны!
    
    Румяно руки всплыли, -
    Султанский виноград -
    Розовоцветной пыли
    Разбился водопад.
    О, мужественный сад
    Возобновленной были!
    
       Спарта, Спарта!


    30 мая 1921

    * * *

    Легче весеннего дуновения
    Прикосновение
    Пальцев тонких.
    Громче и слаще мне уст молчание,
    Чем величание
    Хоров звонких.
    
    Падаю, падаю, весь в горении,
    Люто борение,
    Крылья низки.
    Пусть разделенные — вместе связаны,
    Клятвы уж сказаны —
    Вечно близки.
    
    Где разделение? время? тление?
    Наше хотение
    Выше праха.
    Встретим бестрепетно свет грядущего,
    Мимоидущего
    Чужды страха.


    1918

    * * *

    Легче пламени, молока нежней,
    Румянцем зари рдяно играя,
    Отрок ринется с золотых сеней.
    Раскаты в кудрях раева грая.
    
    Мудрый мужеством, слепотой стрелец,
    Когда ты без крыл в горницу внидешь,
    Бельма падают, замерцал венец,
    Земли неземной зелени видишь.
    
    В шуме вихревом, в осияньи лат,—
    Все тот же гонец воли вельможной!
    Память пазухи! Откровений клад!
    Плывите, дымы прихоти ложной!
    
    Царь венчается, вспоминает гость,
    Пришлец опочил, строятся кущи!
    Всесожжение! возликует кость,
    А кровь все поет глуше и гуще.


    Декабрь 1921

    Лермонтову

    С одной мечтой в упрямом взоре,
    На Божьем свете не жилец,
    Ты сам - и Демон, и Печорин,
    И беглый, горестный чернец.
    
    Ты с малых лет стоял у двери,
    Твердя: "Нет, нет, я ухожу".
    Стремясь и к первобытной вере,
    И к романтичному ножу.
    
    К земле и людям равнодушен,
    Привязан к выбранной судьбе,
    Одной тоске своей послушен,
    Ты миру чужд, и мир - тебе.
    
    Ты страсть мечтал необычайной,
    Но ах, как прост о ней рассказ!
    Пленился ты Кавказа тайной,-
    Могилой стал тебе Кавказ.
    
    И Божьи радости мелькнули,
    Как сон, как снежная метель...
    Ты выбираешь - что? две пули
    Да пошловатую дуэль.
    
    Поклонник демонского жара,
    Ты детский вызов слал Творцу
    Россия, милая Тамара,
    Не верь печальному певцу.
    
    В лазури бледной он узнает,
    Что был лишь начат долгий путь.
    Ведь часто и дитя кусает
    Кормящую его же грудь.


    1916

    Луна

    Луна! Где встретились!.. сквозь люки
    Ты беспрепятственно глядишь,
    Как будто фокусника трюки,
    Что из цилиндра тянет мышь.
    Тебе милей была бы урна,
    Руины, жалостный пейзаж!
    А мы устроились недурно,
    Забравшись за чужой багаж!
    Все спит; попахивает дегтем,
    Мочалой прелой от рогож...
    И вдруг, как у Рэнбо, под ногтем
    Торжественная щелкнет вошь.
    И нам тепло, и не темно нам,
    Уютно. Качки - нет следа.
    По фантастическим законам
    Не вспоминается еда...
    Сосед храпит. Луна свободно
    Его ласкает как угодно,
    И сладострастна и чиста,
    Во всевозможные места.
    Я не ревнив к такому горю:
    Ведь стоит руку протянуть,-
    И я с луной легко поспорю
    На деле, а не как-нибудь!
    Вдруг... Как? . смотрю, смотрю... черты
    Чужие вовсе... Разве ты
    Таким и был? И нос, и рот..
    Он у того совсем не тот.
    Зачем же голод, трюм и море,
    Зубов нечищенных оскал?
    Ужели злых фантасмагорий,
    Луна, игрушкою я стал?
    Но так доверчиво дыханье,
    И грудь худая так тепла,
    Что в темном, горестном лобзаньи
    Я забываю все дотла.


    1916

    * * *

    "Люблю", сказал я не любя -
    Вдруг прилетел Амур крылатый
    И, руку взявши, как вожатый,
    Меня повлек вослед тебя.
    
    С прозревших глаз сметая сон
    Любви минувшей и забытой,
    На светлый луг, росой омытый,
    Меня нежданно вывел он.
    
    Чудесен утренний обман:
    Я вижу странно, прозревая,
    Как алость нежно-заревая
    Румянит смутно зыбкий стан;
    
    Я вижу чуть открытый рот,
    Я вижу краску щек стыдливых
    И взгляд очей еще сонливых
    И шеи тонкой поворот.
    
    Ручей журчит мне новый сон,
    Я жадно пью струи живые -
    И снова я люблю впервые,
    Навеки снова я влюблен!


    Апрель 1907

    Любовь

    Любовь, о подружка тела,
    Ты жаворонком взлетела,
    И благостна, и смела,
    Что Божеская стрела.
    
    Теперь только песня льется,
    Все вьется вокруг колодца.
    Кто раз увидал Отца,
    Тот радостен до конца.
    
    Сонливые тени глуше...
    Восторгом острятся уши,
    И к телу летит душа,
    Жасмином небес дыша.


    1922

    * * *

    Люди видят сады с домами
    и море, багровое от заката,
    люди видят чаек над морем
    и женщин на плоских крышах,
    люди видят воинов в латах
    и на площади продавцов с пирожками,
    люди видят солнце и звезды,
    ручьи и светлые речки,
    а я везде только и вижу
    бледноватые смуглые щеки,
    серые глаза под темными бровями
    и несравнимую стройность стана,-
    так глаза любящих видят
    то, что видеть велит им мудрое сердце.


    <1907>

    Мария Египетская

              
    
    М. Замятиной
    
    Ведь Марию Египтянку
    Грешной жизни пустота
    Прикоснуться не пустила
    Животворного креста.
    А когда пошла в пустыню,
    Блуд забыв, душой проста,
    Песни вольные звучали
    Славой новою Христа.
    Отыскал ее Зосима,
    Разделив свою милоть,
    Чтоб покрыла пред кончиной
    Уготованную плоть.
    Не грехи, а Спаса сила,
    Тайной жизни чистота
    Пусть соделает Вам легкой
    Ношу вольного креста.
    А забота жизни тесной,
    Незаметна и проста,
    Вам зачтется, как молитва,
    У воскресного Христа,
    И отыщет не Зосима,
    Разделив свою милоть:
    Сам Христос, придя, прикроет
    Уготованную плоть.


    1 апреля 1912

    Маскарад

    Кем воспета радость лета:
    Рощи, радуга, ракета,
    На лужайке смех и крик?
    В пестроте огней и света
    Под мотивы менуэта
    Стройный фавн главой поник.
    
    Что белеет у фонтана
    В серой нежности тумана,
    Чей там шепот, чей там вздох?
    Сердца раны - лишь обманы,
    Лишь на вечер те тюрбаны
    И искусствен в гроте мох.
    
    Запах грядок прян и сладок,
    Арлекин на ласки падок,
    Коломбина не строга.
    Пусть минутны краски радуг -
    Милый, хрупкий мир загадок,
    Мне горит твоя дуга!


    <1907>

    * * *

    Мне не спится: дух томится, 
    Голова моя кружится 
    И постель моя пуста,— 
    Где же руки, где же плечи, 
    Где ж прерывистые речи 
    И любимые уста?.. 
    
    Одеяло обвивало, 
    Тело знойное пылало,  
    За окном чернела ночь... 
    Сердце бьется, сухи руки. 
    Отогнать любовной скуки 
    Я не в силах, мне невмочь... 
    
    Прижимались, целовались, 
    Друг со дружкою сплетались, 
    Как с змеею паладин... 
    Уж в окно запахла мята, 
    И подушка вся измята, 
    И один я, все один...


    Мои предки

    Моряки старинных фамилий,
    влюбленные в далекие горизонты,
    пьющие вино в темных портах,
    обнимая веселых иностранок;
    франты тридцатых годов,
    подражающие д'Орсэ и Брюммелю,
    внося в позу дэнди
    всю наивность молодой расы;
    важные, со звездами, генералы,
    бывшие милыми повесами когда-то,
    сохраняющие веселые рассказы за ромом,
    всегда одни и те же;
    милые актеры без большого таланта,
    принесшие школу чужой земли,
    играющие в России "Магомета"
    и умирающие с невинным вольтерьянством;
    вы - барышни в бандо,
    с чувством играющие вальсы Маркалью,
    вышивающие бисером кошельки
    для женихов в далеких походах,
    говеющие в домовых церквах
    и гадающие на картах;
    экономные, умные помещицы,
    хвастающиеся своими запасами,
    умеющие простить и оборвать
    и близко подойти к человеку,
    насмешливые и набожные,
    встающие раньше зари зимою;
    и прелестно-глупые цветы театральных училищ,
    преданные с детства искусству танцев,
    нежно развратные,
    чисто порочные,
    разоряющие мужа на платья
    и видающие своих детей полчаса в сутки;
    и дальше, вдали - дворяне глухих уездов,
    какие-нибудь строгие бояре,
    бежавшие от революции французы,
    не сумевшие взойти на гильотину, -
    все вы, все вы -
    вы молчали ваш долгий век,
    и вот вы кричите сотнями голосов,
    погибшие, но живые,
    во мне: последнем, бедном,
    но имеющем язык за вас,
    и каждая капля крови
    близка вам,
    слышит вас,
    любит вас;
    и вот все вы:
    милые, глупые, трогательные, близкие,
    благословляетесь мною
    за ваше молчаливое благословенье.


    Май 1907

    Муза

    В глухие воды бросив невод,
    Под вещий лепет темных лип,
    Глядит задумчивая дева
    На чешую волшебных рыб.
    
    То в упоении зверином
    Свивают алые хвосты,
    То выплывут аквамарином,
    Легки, прозрачны и просты.
    
    Восторженно не разумея
    Плодов запечатленных вод,
    Все ждет, что голова Орфея
    Златистой розою всплывет.


    Февраль 1922

    Музыка

    Тебя я обнимаю,—
    И радуга к реке,
    И облака пылают
    На Божеской руке.
    Смеешься,— дождь на солнце,
    Росится резеда,
    Ресницею лукавит
    Лиловая звезда.
    Расколотой кометой
    Фиглярит Фигаро.
    Таинственно и внятно
    Моцартово Таро.
    Летейское блаженство
    В тромбонах сладко спит,
    Скрипичным перелеском
    Звенит смолистый скит.
    Какие бросит тени
    В пространство милый взгляд?
    Не знаешь? и не надо
    Смотреть, мой друг, назад.
    Чье сердце засияло
    На синем, синем Si?
    Задумчиво внимает
    Небывший Дебюсси.


    Май 1922

    * * *

    На площадке пляшут дети.
    Полон тени Палатин.
    В синевато-сером свете
    Тонет марево равнин.
    Долетает едкий тмин,
    Словно весть о бледном лете.
    
    Скользкий скат засохшей хвои,
    Зноя северный припек.
    В сельской бричке едут двое,
    Путь и сладок, и далек.
    Вьется белый мотылек
    В утомительном покое.
    
    Умилен и опечален,
    Уплываю смутно вдаль.
    Темной памятью ужален,
    Вещую кормлю печаль.
    Можжевельника ли жаль
    В тусклом золоте развалин?


    1921

    * * *

    Находит странное молчание
    По временам на нас,
    Но в нем таится увенчание,
    Спокойный счастья час.
    Задумавшийся над ступенями,
    Наш ангел смотрит вниз,
    Где меж деревьями осенними
    Златистый дым повис.
    Затем опять наш конь пришпоренный
    Приветливо заржет
    И по дороге непроторенной
    Нас понесет вперед.
    Но не смущайся остановками,
    Мой нежный, нежный друг,
    И объясненьями неловкими
    Не нарушай наш круг.
    Случится все, что предназначено,
    Вожатый нас ведет.
    За те часы, что здесь утрачены,
    Небесный вкусим мед.


    1913

    * * *

    Не похожа ли я на яблоню,
    яблоню в цвету,
    скажите, подруги?
    Не так же ли кудрявы мои волосы,
    как ее верхушка?
    Не так же ли строен мой стан,
    как ствол ее?
    Мои руки гибки, как ветки.
    Мои ноги цепки, как корни.
    Мои поцелуи не слаще ли сладкого яблока?
    Но ах!
    Но ах!
    хороводом стоят юноши,
    вкушая плодов с той яблони,
    мой же плод,
    мой же плод
    лишь один зараз вкушать может!


    1918

    * * *

    Невнятен смысл твоих велений:
    Молиться ль, проклинать, бороться ли
    Велишь мне, непонятный гений?
    Родник скудеет, скуп и мал,
    И скороход Беноццо Гоццоли
    В дремучих дебрях задремал.
    
    Холмы темны медяной тучей.
    Смотри: я стройных струн не трогаю.
    Твой взор, пророчески летучий,
    Закрыт, крылатых струй не льет,
    Не манит майскою дорогою
    Опережать Гермесов лет.
    
    Не ржут стреноженные кони,
    Раскинулись, дряхлея, воины...
    Держи отверстыми ладони!
    Красна воскресная весна,
    Но рощи тьмы не удостоены
    Взыграть, воспрянув ото сна.
    
    Жених не назначает часа,
    Не соблазняйся промедлением,
    Лови чрез лед призывы гласа.
    Елеем напоен твой лен,
    И, распростясь с ленивым млением,
    Воскреснешь, волен и влюблен.


    1921

    * * *

    О, быть покинутым - какое счастье!
    Какой безмерный в прошлом виден свет
    Так после лета - зимнее ненастье:
    Все помнишь солнце, хоть его уж нет.
    
    Сухой цветок, любовных писем связка,
    Улыбка глаз, счастливых встречи две,-
    Пускай теперь в пути темно и вязко,
    Но ты весной бродил по мураве.
    
    Ах, есть другой урок для сладострастья,
    Иной есть путь - пустынен и широк.
    О, быть покинутым - такое счастье!
    Быть нелюбимым - вот горчайший рок.


    Сентябрь 1907

    * * *

    О, плакальщики дней минувших,
    Пытатели немой судьбы,
    Искатели сокровищ потонувших,—
    Вы ждете трепетно трубы?
    
    В свой срок, бесстрастно неизменный,
    Пробудит дали тот сигнал.
    Никто бунтующий и мирный пленный
    Своей судьбы не отогнал.
    
    Река все та ж, но капли разны,
    Безмолвны дали, ясен день,
    Цвета цветов всегда разнообразны,
    И солнца свет сменяет тень.
    
    Наш взор не слеп, не глухо ухо,
    Мы внемлем пенью вешних птиц.
    В лугах — тепло, предпразднично и сухо
    Не торопи своих страниц.
    
    Готовься быть к трубе готовым,
    Не сожалей и не гадай,
    Будь мудро прост к теперешним оковам,
    Не закрывая глаз на Май.


    1918

    * * *

    - Остановка здесь от часа до шести.
    А хотелось бы неделю провести.
    	Словно зайчики зеркал,
    	Городок из моря встал,
    	Все каналы да плотины,
    	Со стадами луговины,-
    	Нет ни пропастей, ни скал.-
    
    Кабачок стоит на самом берегу,
    Пароход я из окна устерегу.
    	Только море, только высь.
    	По земле бы мне пройтись.
    	Что ни город - все чудесно,
    	Неизвестно и прелестно,
    	Только знай себе дивись! -
    
    Если любишь, разве можно устоять?
    Это утро повторится ли опять?
    	И галантна и крепка
    	Стариковская рука.
    	Скрипнул блок. Пахнуло элем,
    	Чепуху сейчас замелем,
    	Не услышать нам свистка.


    * * *

    По черной радуге мушиного крыла
    Бессмертье щедрое душа моя открыла.
    Напрасно кружится немолчная пчела, -
    От праздничных молитв меня не отучила.
    
    Медлительно плыву от плавней влажных снов.
    Родные пастбища впервые вижу снова,
    И прежний ветерок пленителен и нов.
    Сквозь сумрачный узор сине яснит основа.
    
    В слезах расплавился злаченый небосклон,
    Выздоровления не вычерпано лоно.
    Средь небывалых рощ сияет Геликон
    И нежной розой зорь аврорится икона!


    1922

    * * *

    Под вечер выйдь в луга поемные,
    На скошенную ляг траву...
    Какие нежные и томные
    Приходят мысли наяву!
    Струятся небеса сиянием,
    Эфир мерцает легким сном,
    Как перед сладостным свиданием,
    Когда уж видишь отчий дом.
    Все трепетней, все благодарнее
    Встречает сердце мир простой,
    И лай собак за сыроварнею,
    И мост, и луг, и водопой.
    Я вижу все: и садик с вишнями,
    И скатертью накрытый стол,
    И облако стезями вышними
    Плывет, как радостный посол.
    Архангельские оперения
    Лазурную узорят твердь.
    В таком пленительном горении
    Легка и незаметна смерть.
    Покинет птица клетку узкую,
    Растает тело... все забудь:
    И милую природу русскую,
    И милый тягостный твой путь.
    Что мне приснится, что вспомянется
    В последнем блеске бытия?
    На что душа моя оглянется,
    Идя в нездешние края?
    На что-нибудь совсем домашнее,
    Что и не вспомнишь вот теперь:
    Прогулку по саду вчерашнюю,
    Открытую на солнце дверь.
    Ведь мысли сделались летучими,
    И правишь ими уж не ты,—
    Угнаться ль волею за тучами,
    Что смотрят с синей высоты?
    Но смерть-стрелок напрасно целится,
    Я странной обречен судьбе.
    Что неделимо, то не делится;
    Я все живу... живу в тебе.


    Июнь 1916

    * * *

    Поля, полольщица, поли!
    Дева, полотнища полощи!
    Изида, Озириса ищи!
    Пламень, плевелы пепели!
    Ты, мельница, стучи, стучи, -
    Перемели в муку мечи!
    
       Жница ли, подземная ль царица
       В лунном Ниле собирает рожь?
       У плотин пора остановиться, -
       Руку затонувшую найдешь,
       А плечо в другом поймаешь месте,
       Уши в третьем... Спину и бедро...
       Но всего трудней найти невесте
       Залежей живительных ядро.
    
    Изида, Озириса ищи!
    Дева, полотнища полощи!
    
       Куски раздробленные вместе слагает
       (Адонис, Адонис загробных высот!)
       Душа-ворожея божественно знает,
       Что медом наполнен оплаканный сот.
       И бродит, и водит серебряным бреднем...
       Все яви во сне мои, сны наяву!
       Но сердце, Психея, найдешь ты последним,
       И в грудь мою вложишь, и я оживу.
    
    Пламень, плевелы пепели!
    Поля, полольщица, поли!
    
       В раздробленьи умирает,
       Целым тело оживает...
       Как Изида, ночью бродим,
       По частям его находим,
       Опаляем, омываем,
       Сердце новое влагаем.
    
    Ты, мельница, стучи, стучи, -
    Перемели в муку мечи!
    
       В теле умрет - живет!
       Что не живет - живет!
       Радугой сфер живет!
       Зеркалом солнц живет!
       Богом святым живет!
       Плотью иной живет
       Целостной жизни плод!


    1922

    Поручение

    Если будешь, странник, в Берлине,
    у дорогих моему сердцу немцев,
    где были Гофман, Моцарт и Ходовецкий
    (и Гете, Гете, конечно), -
    кланяйся домам и прохожим,
    и старым, чопорным липкам,
    и окрестным плоским равнинам.
    Там, наверно, все по-другому, -
    не узнал бы, если б поехал,
    но я знаю, что в Шарлоттенбурге,
    на какой-то, какой-то штрассе,
    живет белокурая Тамара
    с мамой, сестрой и братом.
    Позвони не очень громко,
    чтоб она к тебе навстречу вышла
    и состроила милую гримаску.
    Расскажи ей, что мы живы, здоровы,
    часто ее вспоминаем,
    не умерли, а даже закалились,
    скоро совсем попадем в святые,
    что не пили, не ели, не обувались,
    духовными словесами питались,
    что бедны мы (но это не новость:
    какое же у воробьев именье?),
    занялись замечательной торговлей:
    все продаем и ничего не покупаем,
    смотрим на весеннее небо
    и думаем о друзьях далеких.
    Устало ли наше сердце,
    ослабели ли наши руки,
    пусть судят по новым книгам,
    которые когда-нибудь выйдут.
    Говори не очень пространно,
    чтобы, слушая, она не заскучала.
    Но если ты поедешь дальше
    и встретишь другую Тамару -
    вздрогни, вздрогни, странник,
    и закрой лицо свое руками,
    чтобы тебе не умереть на месте,
    слыша голос незабываемо крылатый,
    следя за движеньями вещей Жар-Птицы,
    смотря на темное, летучее солнце.


    Май 1922

    * * *

    Похожа-ли моя любовь
    на первую или на последнюю,
    я не знаю,
    я знаю только,
    что иначе не может быть.
    Разве Венерина звезда
    может не восходить,
    хотя не видная,
    за тучей,
    каждый вечер?
    Разве хвост Юнониной птицы,
    хотя бы сложенный,
    не носит на себе
    все изумруды и сафиры востока?
    Моя любовь — проста и доверчива,
    она неизбежна и потому спокойна.
    Она не даст
    тайных свиданий, лестниц и фонарей,
    серенад и беглых разговоров на бале,
    она чужда намеков и масок,
    почти безмолвна;
    она соединяет в себе
    нежность брата,
    верность друга
    и страстность любовника,—
    каким же языком ей говорить?
    Поэтому она молчит.
    Она не романтична,
    лишена милых прикрас,
    прелестных побрякушек,
    она бедна в своем богатстве,
    потому что она полна.
    Я знаю,
    что это — не любовь юноши,
    но ребенка — мужа
    (может быть, старца).
    Это так просто,
    так мало,
    (может быть скучно?)
    но это — весь я.
    Разве можно хвалить человека
    за то, что он дышит,
    движется, смотрит?
    От другой любви мне осталась
    черная ревность,
    но она бессильна,
    когда я знаю,
    что ничто,
    ни она,
    ни даже Вы сами,
    не может нас разделить.
    Это так просто,
    как пить, когда жаждешь,
    не правда-ли?


    <1913>

    Рождество

    Без мук Младенец был рожден,
    А мы рождаемся в мученьях,
    Но дрогнет вещий небосклон,
    Узнав о новых песнопеньях.
    
    Не сладкий глас, а ярый крик
    Прорежет темную утробу:
    Слепой зародыш не привык,
    Что путь его подобен гробу.
    
    И не восточная звезда
    Взвилась кровавым метеором,
    Но впечатлелась навсегда
    Она преображенным взором.
    
    Что дремлешь, ворожейный дух?
    Мы потаенны, сиры, наги...
    Надвинув на глаза треух,
    Бредут невиданные маги.


    Декабрь 1921

    Русская революция

    Словно сто лет прошло, а всего неделя!
    Какое, неделя... двадцать четыре часа!
    Сам Сатурн удивился: никогда доселе
    Не вертелась такой вертушкой его коса.
    Вчера еще народ стоял темной кучей,
    Изредка шарахаясь и смутно крича,
    А Аничков дворец красной и пустынной тучей
    Слал залп за залпом с продажного плеча.
    Вести (такие обычные вести!)
    Змеями ползли: "Там пятьдесят, там двести
    Убитых..." Двинулись казаки.
    "Они отказались. Стрелять не будут!.." -
    Шипят с поднятыми воротниками шпики.
    Сегодня... сегодня солнце, встав,
    Увидело в казармах отворенными все ворота.
    Ни караульных, ни городовых, ни застав.
    Словно никогда и не было ни охранника, ни пулемета.
    Играет музыка. Около Кирочной бой,
    Но как-то исчезла последняя тень испуга.
    Войска за свободу! Боже, о Боже мой!
    Все готовы обнимать друг друга.
    Вспомните это утро после черного вечера,
    Это солнце и блестящую медь,
    Вспомните, что не снилось вам в далекие вечера,
    Но что заставляло ваше сердце гореть!
    Вести все радостнее, как стая голубей...
    "Взята Крепость... Адмиралтейство пало!"
    Небо все ясней, все голубей.
    Как будто Пасха в посту настала.
    Только к вечеру чердачные совы
    Начинают перекличку выстрелов,
    С тупым безумием до конца готовы
    Свою наемную жизнь выстрадать.
    Мчатся грузовые автомобили,
    Мальчики везут министров в Думу,
    И к быстрому шуму
    "Ура" льнет, как столб пыли.
    Смех? Но к чему же постные лица,
    Мы не только хороним, мы строим новый дом.
    Как всем в нем разместиться,
    Подумаем мы потом.
    Помните это начало советских депеш,
    Головокружительное: "Всем, всем, всем!"
    Словно голодному говорят: "Ешь!"
    А он, улыбаясь, отвечает: "Ем".
    По словам прошелся крепкий наждак
    (Обновители языка, нате-ка!).
    И слово "гражданин" звучит так,
    Словно его впервые выдумала грамматика.
    Русская революция - юношеская, целомудренная,
                                            благая,-
    Не повторяет, только брата видит во французе,
    И проходит по тротуарам, простая,
    Словно ангел в рабочей блузе.


    Март 1917

    * * *

    Светлая горница — моя пещера,
    Мысли — птицы ручные: журавли да аисты;
    Песни мои — веселые акафисты;
    Любовь — всегдашняя моя вера.
    
    Приходите ко мне, кто смутен, кто весел,
    Кто обрел, кто потерял кольцо обручальное,
    Чтобы бремя ваше, светлое и печальное,
    Я как одёжу на гвоздик повесил.
    
    Над горем улыбнемся, над счастьем поплачем.
    Не трудно акафистов легких чтение.
    Само приходит отрадное излечение
    В комнате, озаренной солнцем не горячим.
    
    Высоко окошко над любовью и тлением,
    Страсть и печаль, как воск от огня, смягчаются.
    Новые дороги, всегда весенние, чаются,
    Простясь с тяжелым, темным томлением.


    1907

    * * *

    Сегодня что: среда, суббота?
    Скоромный нынче день иль пост?
    Куда девалася забота,
    Что всякий день и чист и прост.
    
    Как стерлись, кроме Вас, все лица,
    Как ровно дни бегут вперед!
    А, понял я: "Сплошной седмицы"
    В любви моей настал черед.


    Декабрь 1911 - январь 1912

    * * *

               А. Радловой
    
    Серым тянутся тени роем,
    В дверь стучат нежеланно гости,
    Шепчут: "Плотью какой покроем
    Мы прозрачные наши кости?
    В вихре бледном - темно и глухо,
    Вздрогнут трупы при трубном зове...
    Кто вдохнет в нас дыханье духа?
    Кто нагонит горячей крови? "
    
    Вот кровь; - она моя и настоящая!
    И семя, и любовь - они не призрачны.
    Безглазое я вам дарую зрение
    И жизнь живую и неистощимую.
    Слепое племя, вам дано приблизиться,
    Давно истлевшие и нерожденные,
    Идите, даже не существовавшие,
    Без родины, без века, без названия.
    Все страны, все года,
    Мужчины, женщины,
    Старцы и дети,
    Прославленные и неизвестные,
    Македонский герой,
    Гимназист, даже не застрелившийся,
    Люди с метриками,
    С прочным местом на кладбище,
    И легкие эмбрионы,
    Причудливая мозговых частиц
    Поросль...
    И русский мальчик,
    Что в Угличе зарезан,
    Ты, Митенька,
    Живи, расти и бегай!
    
    Выпейте священной крови!
    Новый "Живоносный Источник" - сердце,
    Живое, не метафорическое сердце,
    По всем законам Беговой анатомии созданное,
    Каждым ударом свой конец приближающее,
    
    Дающее,
    Берущее,
    Пьющее,
    Напояющее,
    Жертва и жертвоприноситель,
    Умирающий воскреситель,
    Чуда чудотворец чающий,
    Таинственное, божественное,
    Слабое, родное, простейшее
    Сердце!


    Июнь 1922

    * * *

    Сижу, читая я сказки и были, 
    Смотрю в старых книжках умерших портреты, 
    Говорят в старых книжках умерших портреты: 
    «Тебя забыли, тебя забыли»... 
    
    — Ну, что же делать, что меня забыли, 
    Что тут поможет, старые портреты?— 
    И спрашивал, что поможет, старые портреты, 
    Угрозы ли, клятва ль, мольбы ли? 
    
    «Забудешь и ты целованные плечи, 
    Будь, как мы, старым влюбленным портретом: 
    Ты можешь быть хорошим влюбленным портретом 
    С томным взглядом, без всякой речи». 
    
    — Я умираю от любви безмерной! 
    Разве вы не видите, милые портреты?— 
    «Мы видим, мы видим»,— молвили портреты, 
    «Что ты — любовник верный, верный и примерный? 
    
    Так читал я, сидя, сказки и были, 
    Смотря в старых книжках умерших портреты. 
    И не жалко мне было, что шептали портреты: 
    «Тебя забыли, тебя забыли».


    * * *

    Сквозь розовый утром лепесток посмотреть на
                                           солнце,
    К алой занавеске медную поднести кадильницу -
    Полюбоваться на твои щеки.
    
    Лунный луч чрез желтую пропустить виноградину,
    На плоскогорьи уединенное встретить озеро -
    Смотреться в твои глаза.
    
    Золотое, ровное шитье - вспомнить твои волосы,
    Бег облаков в марте - вспомнить твою походку,
    Радуги к небу концами встали над вертящейся
                             мельницей - обнять тебя.


    Май 1921

    * * *

    Сладко умереть
    на поле битвы
    при свисте стрел и копий,
    когда звучит труба
    и солнце светит,
    в полдень,
    умирая для славы отчизны
    и слыша вокруг:
    «Прощай, герой!»
    Сладко умереть
    маститым старцем
    в том же доме,
    на той же кровати,
    где родились и умерли деды,
    окруженным детьми,
    ставшими уже мужами,
    и слыша вокруг:
    «Прощай, отец!»
    Но еще слаще,
    еще мудрее,
    истративши все именье,
    продавши последнюю мельницу
    для той,
    которую завтра забыл бы,
    вернувшись
    после веселой прогулки
    в уже проданный дом,
    поужинать
    и, прочитав рассказ Апулея
    в сто первый раз,
    в теплой душистой ванне,
    не слыша никаких прощаний,
    открыть себе жилы;
    и чтоб в длинное окно у потолка
    пахло левкоями,
    светила заря,
    и вдалеке были слышны флейты.


    1918

    * * *

    Солнце, солнце,
    божественный Ра-Гелиос,
    тобою веселятся
    сердца царей и героев,
    тебе ржут священные кони,
    тебе поют гимны в Гелиополе;
    когда ты светишь,
    ящерицы выползают на камни
    и мальчики идут со смехом
    купаться к Нилу.
    Солнце, солнце,
    я — бледный писец,
    библиотечный затворник,
    но я люблю тебя, солнце, не меньше,
    чем загорелый моряк,
    пахнущий рыбой и соленой водою,
    и не меньше,
    чем его привычное сердце
    ликует
    при царственном твоем восходе
    из океана,
    мое трепещет,
    когда твой пыльный, но пламенный луч
    скользнет
    сквозь узкое окно у потолка
    на исписанный лист
    и мою тонкую желтоватую руку,
    выводящую киноварью
    первую букву гимна тебе,
    о Ра-Гелиос солнце!


    1918

    * * *

    Стеклянно сердце и стеклянна грудь —
    Звенят от каждого прикосновенья,
    Но, строгий сторож, осторожен будь,
    Подземная да не проступит муть
    За это блещущее огражденье.
    
    Сплетенье жил, теченье тайных вен,
    Движение частиц, любовь и сила,
    Прилив, отлив, таинственный обмен,—
    Весь жалостный состав — благословен:
    В нем наша суть ласкала и любила.
    
    О звездах, облаке, траве, о вас
    Гадаю из поющего колодца,
    Но в сладостно-непоправимый час
    К стеклу прихлынет сердце,— и алмаз
    Пронзительным сияньем разольется.


    1922

    Сумерки

    Наполнен молоком опал,
    Залиловел и пал бесславно,
    И плачет вдаль с унылых скал
    Кельтическая Ярославна.
    
    Все лодки дремлют над водой,
    Второй грядою спят на небе.
    И молится моряк седой
    О ловле и насущном хлебе.
    
    Колдунья гонит на луну
    Волну смертельных вожделений.
    Grand Saint Michel, protege nous*!
    Сокрой от сонных наваждений!
    
    
    * Пресвятой Михаил, защити нас! (фр.)


    Май 1922

    * * *

    У всех одинаково бьется,
    Но разно у всех живет,
    Сердце, сердце, придется
    Вести тебе с небом счет.
    Что значит: "сердечные муки"?
    Что значит: "любви восторг"?
    Звуки, звуки, звуки
    Из воздуха воздух исторг.
    Какой же гений налепит
    На слово точный ярлык?
    Только слух наш в слове "трепет"
    Какой-то трепет ловить привык.
    Любовь сама вырастает,
    Как дитя, как милый цветок,
    И часто забывает
    Про маленький, мутный исток.
    Не следил ее перемены -
    И вдруг... о, боже мой,
    Совсем другие стены,
    Когда я пришел домой!
    Где бег коня без уздечки?
    Капризных бровей залом?
    Как от милой, детской печки,
    Веет родным теплом.
    Широки и спокойны струи,
    Как судоходный Дунай!
    Про те, про те поцелуи
    Лучше не вспоминай.
    Я солнце предпочитаю
    Зайчику мерклых зеркал,
    Как Саул, я нашел и знаю
    Царство, что не искал!
    Спокойно ль? Ну да, спокойно.
    Тепло ли? Ну да, тепло.
    Мудрое сердце достойно,
    Верное сердце светло.
    Зачем же я весь холодею,
    Когда Вас увижу вдруг,
    И то, что выразить смею,-
    Лишь рожденный воздухом звук?


    1917

    * * *

    Умывались, одевались, 
    После ночи целовались, 
    После ночи, полной ласк. 
    На сервизе лиловатом, 
    Будто с гостем, будто с братом 
    Пили чай не снявши маск. 
    
    Наши маски улыбались, 
    Наши взоры не встречались 
    И уста наши немы. 
    Пели «Фауста», играли, 
    Будто ночи мы не знали, 
    Те, ночные, те — не мы.


    * * *

    Утраченного чародейства
    Веселым ветрам не вернуть!
    А хочется Адмиралтейству
    Пронзить лазоревую муть.
    Притворно Невской перспективы
    Зовет широкий коридор,
    Но кажется жестоко лживым
    Былого счастия обзор.
    Я знаю, будет все, как было,
    Как в старину, как прошлый год;
    Кому семнадцать лет пробило,
    Тому осьмнадцатый пойдет.
    Настанет лето, будет душно,
    Летает детское серсо,
    Но механично и бездушно
    Природы косной колесо.
    За ивовым гоняйся пухом,
    Глядись, хоть день, в речную тишь,
    Но вольным и влюбленным духом
    Свои мечты не оживишь.
    Все схемы — скаредны и тощи,
    Освободимся ль от оков,
    Окостенеем ли, как мощи,
    На удивление веков?
    И вскроют, словно весть о чуде,
    Нетленной жизни нашей клеть,
    Сказав: «Как странно жили люди:
    Могли любить, мечтать и петь!»


    Форель разбивает лед

    ПЕРВЫЙ УДАР
    
    Стояли холода, и шел "Тристан"
    В оркестре пело раненое море,
    Зеленый край за паром голубым,
    Остановившееся дико сердце.
    Никто не видел, как в театр вошла
    И оказалась уж сидящей в ложе
    Красавица, как полотно Брюллова.
    Такие женщины живут в романах,
    Встречаются они и на экране...
    За них свершают кражи, преступленья,
    Подкарауливают их кареты
    И отравляются на чердаках.
    Теперь она внимательно и скромно
    Следила за смертельною любовью,
    Не поправляя алого платочка,
    Что сполз у ней с жемчужного плеча,
    Не замечая, что за ней упорно
    Следят в театре многие бинокли...
    Я не был с ней знаком, но все смотрел
    На полумрак пустой, казалось, ложи...
    Я был на спиритическом сеансе,
    Хоть не люблю спиритов, и казался
    Мне жалким медиум - забитый чех.
    В широкое окно лился свободно
    Голубоватый леденящий свет.
    Луна как будто с севера светила:
    Исландия, Гренландия и Тулэ,
    Зеленый край за паром голубым...
    И вот я помню: тело мне сковала
    Какая-то дремота перед взрывом,
    И ожидание, и отвращенье,
    Последний стыд и полное блаженство...
    А легкий стук внутри не прерывался,
    Как будто рыба бьет хвостом о лед...
    Я встал, шатаясь, как слепой лунатик
    Дошел до двери... Вдруг она открылась.
    Из аванложи вышел человек
    Лет двадцати, с зелеными глазами;
    Меня он принял будто за другого,
    Пожал мне руку и сказал: "Покурим!"
    Как сильно рыба двинула хвостом!
    Безволие - преддверье высшей воли!
    Последний стыд и полное блаженство!
    Зеленый край за паром голубым!
    
    ВТОРОЙ УДАР
    
    Кони бьются, храпят в испуге,
    Синей лентой обвиты дуги,
    Волки, снег, бубенцы, пальба!
    Что до страшной, как ночь, расплаты?
    Разве дрогнут твои Карпаты?
    В старом роге застынет мед?
    
    Полость треплется, диво-птица;
    Визг полозьев - "гайда, Марица!"
    Стоп... бежит с фонарем гайдук...
    Вот какое твое домовье:
    Свет мадонны у изголовья
    И подкова хранит порог,
    
    Галереи, сугроб на крыше,
    За шпалерой скребутся мыши,
    Чепраки, кружева, ковры!
    Тяжело от парадных спален!
    А в камин целый лес навален,
    Словно ладан шипит смола...
    
    "Отчего ж твои губы желты?
    Сам не знаешь, на что пошел ты?
    Тут о шутках, дружок, забудь!
    Не богемских лесов вампиром -
    Смертным братом пред целым миром
    Ты назвался, так будь же брат!
    
    А законы у нас в остроге,
    Ах, привольны они и строги:
    Кровь за кровь, за любовь любовь.
    Мы берем и даем по чести,
    Нам не надо кровавой мести:
    От зарока развяжет Бог,
    
    Сам себя осуждает Каин..."
    Побледнел молодой хозяин,
    Резанул по ладони вкось...
    Тихо капает кровь в стаканы:
    Знак обмена и знак охраны...
    На конюшню ведут коней...
    
    ПЯТЫЙ УДАР
    
    Мы этот май проводим как в деревне:
    Спустили шторы, сняли пиджаки,
    В переднюю бильярд перетащили
    И половину дня стучим киями
    От завтрака до чая. Ранний ужин,
    Вставанье на заре, купанье, лень...
    Раз вы уехали, казалось нужным
    Мне жить, как подобает жить в разлуке:
    Немного скучно и гигиенично.
    Я даже не особенно ждал писем
    И вздрогнул, увидавши штемпель: "Гринок".
    - Мы этот май проводим как в бреду,
    Безумствует шиповник, море сине,
    И Эллинор прекрасней, чем всегда!
    Прости, мой друг, но если бы ты видел,
    Как поутру она в цветник выходит
    В голубовато-серой амазонке,-
    Ты понял бы, что страсть - сильнее воли,-
    Так вот она - зеленая страна! -
    Кто выдумал, что мирные пейзажи
    Не могут быть ареной катастроф?
    
    ДЕСЯТЫЙ УДАР
    
    Чередованье милых развлечений
    Бывает иногда скучнее службы.
    Прийти на помощь может только случай,
    Но случая не приманишь, как Жучку
    Храм случая - игорные дома.
    Описывать азарт спаленных глаз,
    Губ пересохших, помертвелых лбов
    Не стану я. Под выкрики крупье
    Просиживал я ночи напролет.
    Казалось мне, сижу я под водою.
    Зеленое сукно напоминало
    Зеленый край за паром голубым...
    Но я искал ведь не воспоминаний,
    Которых тщательно я избегал,
    А дожидался случая. Однажды
    Ко мне подходит некий человек
    В больших очках и говорит: - Как видно,
    Вы вовсе не игрок, скорей любитель,
    Или, верней, искатель ощущений.
    Но в сущности здесь - страшная тоска:
    Однообразно и неинтересно.
    Теперь еще не поздно. Может быть,
    Вы не откажетесь пройтись со мною
    И осмотреть собранье небольшое
    Диковинок? Изъездил всю Европу
    Я с юных лет; в Египте даже был.
    Образовался маленький музей,-
    Меж хлама есть занятные вещицы,
    И я, как всякий коллекционер,
    Ценю внимание; без разделенья,
    Как все другие, эта страсть - мертва.-
    Я быстро согласился, хоть, по правде
    Сказать, не нравился мне этот человечек:
    Казался он назойливым и глупым.
    Но было только без четверти час,
    И я решительно не знал, что делать.
    Конечно, если разбирать как случай -
    Убого было это приключенье!
    Мы шли квартала три: подъезд обычный,
    Обычная мещанская квартирка,
    Обычные подделки скарабеев,
    Мушкеты, сломанные телескопы,
    Подъеденные молью парики
    Да заводные куклы без ключей.
    Мне на мозги садилась паутина,
    Подташнивало, голова кружилась,
    И я уж собирался уходить...
    Хозяин чуть замялся и сказал:
    - Вам, кажется, не нравится? Конечно,
    Для знатока далеко не товар.
    Есть у меня еще одна забава,
    Но не вполне закончена она,
    Я все ищу вторую половину.
    На днях, надеюсь, дело будет в шляпе.
    Быть может, взглянете? - Близнец!
    "Близнец?!"
    - Близнец. "И одиночка?" - Одиночка.
    Вошли в каморку мы: посередине
    Стоял аквариум, покрытый сверху
    Стеклом голубоватым, словно лед
    В воде форель вилась меланхолично
    И мелодично билась о стекло.
    - Она пробьет его, не сомневайтесь.
    "Ну, где же ваш близнец?" - Сейчас, терпенье -
    Он отворил в стене, с ужимкой, шкап
    И отскочил за дверцу. Там, на стуле,
    На коленкоровом зеленом фоне
    Оборванное спало существо
    (Как молния мелькнуло - "Калигари!"):
    Сквозь кожу зелень явственно сквозила,
    Кривились губы горько и преступно,
    Ко лбу прилипли русые колечки,
    И билась вена на сухом виске.
    Я с ожиданием и отвращеньем
    Смотрел, смотрел, не отрывая глаз...
    А рыба бьет тихонько о стекло...
    И легкий треск и синий звон слилися...
    Американское пальто и галстук...
    И кепка цветом нежной rose champagne.
    Схватился за сердце и дико вскрикнул...
    - Ах, Боже мой, да вы уже знакомы?
    И даже... может быть... не верю счастью!..
    "Открой, открой зеленые глаза!
    Мне все равно, каким тебя послала
    Ко мне назад зеленая страна!
    Я - смертный брат твой. Помнишь там, в Карпатах?
    Шекспир еще тобою не дочитан
    И радугой расходятся слова.
    Последний стыд и полное блаженство!.."
    А рыба бьет, и бьет, и бьет, и бьет.
    
    ЗАКЛЮЧЕНИЕ
    
    А знаете? Ведь я хотел сначала
    Двенадцать месяцев изобразить
    И каждому придумать назначенье
    В кругу занятий легких и влюбленных.
    А вот что получилось! Видно, я
    И не влюблен, да и отяжелел.
    Толпой нахлынули воспоминанья,
    Отрывки ш прочитанных романов,
    Покойники смешалися с живыми,
    И так все перепуталось, что я
    И сам не рад, что все это затеял.
    Двенадцать месяцев я сохранил
    И приблизительную дал погоду,-
    И то не плохо. И потом я верю,
    Что лед разбить возможно для форели,
    Когда она упорна. Вот и все.


    * * *

    Шелестом желтого шелка,
    Венерина аниса (медь - ей металл) волною,
    искрой розоватой,
    радужным колесом,
    двойника поступью,
    арф бурными струнами,
    ласковым,
    словно телефонной вуалью пониженным,
    голосом,
    синей в спине льдиной
    ("пить! пить!" пилит)
    твоими глазами,
    янтарным на солнце пропеллером
    и розой (не забуду!) розой!
    реет,
    мечется,
    шепчет,
    пророчит,
    неуловимая,
    слепая...
    Сплю, ем,
    хожу, целую...
    ни времени,
    ни дня,
    ни часа
    (разве ты - зубной врач?)
    неизвестно.
    Муза, муза!
    Золотое перо
    (не фазанье, видишь, не фазанье)
    обронено.
    
    Раздробленное - один лишь Бог цел!
    Безумное - отъемлет ум Дух!
    Непонятное - летучий Сфинкс - взор!
    Целительное - зеркальных сфер звук!
    
    Муза! Муза!
    
    - Я - не муза, я - орешина,
    Посошок я вещий, отрочий.
    Я и днем, и легкой полночью
    К золотой ладье привешена.
    
    Медоносной вьюсь я мушкою,
    Пеленой стелюсь я снежною.
    И не кличь летунью нежную
    Ни женой ты, ни подружкою.
    
    Обернись - и я соседкою.
    Любишь? сердце сладко плавится,
    И плывет, ликует, славится,
    Распростясь с постылой клеткою.
    


    Май 1922

    * * *

            А. С. Рославлеву
    
    Я знаю вас не понаслышке,
    О, верхней Волги города!
    Кремлей чешуйчатые вышки,
    Мне не забыть вас никогда!
    И знаю я, как ночи долги,
    Как яр и краток зимний день,—
    Я сам родился ведь на Волге,
    Где с удалью сдружилась лень,
    Где исстари благочестивы
    И сметливы, где говор крут,
    Где весело сбегают нивы
    К реке, где молятся и врут,
    Где Ярославль горит, что в митре
    У патриарха ал рубин,
    Где рос царевич наш Димитрий,
    Зарозовевший кровью крин,
    Где все привольно, все степенно,
    Где все сияет, все цветет,
    Где Волга медленно и пенно
    К морям далеким путь ведет.
    Я знаю бег саней ковровых
    И розы щек на холоду,
    Морозов царственно-суровых
    В другом краю я не найду.
    Я знаю звон великопостный,
    В бору далеком малый скит,—
    И в жизни сладостной и косной
    Какой-то тайный есть магнит.
    Я помню запах гряд малинных
    И горниц праздничных уют,
    Напевы служб умильно-длинных
    До сей поры в душе поют.
    Не знаю, прав ли я, не прав ли,
    Не по указке я люблю.
    За то, что вырос в Ярославле,
    Свою судьбу благословлю!


    Январь 1916



    Всего стихотворений: 73



  • Количество обращений к поэту: 5364







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия