Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Михаил Васильевич Ломоносов

Михаил Васильевич Ломоносов (1711-1765)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    * * *

    Блаженство общества всядневно возрастает;
    Монархиня труды к трудам соединяет.
    Стараясь о добре великих нам отрад,
    О воспитании печется малых чад;
    Дабы, что в Отчестве оставлено презренно,
    Приобрело ему сокровище бесценно;
    И чтоб из тяжкого для общества числа
    Воздвигнуть с нравами похвальны ремесла.
    Рачители добра грядущему потомству!
    Внемлите с радостью полезному питомству:
    Похвально дело есть убогих призирать,
    Сугуба похвала для пользы воспитать;
    Натура то гласит, повелевает вера.
    Внемлите важности монаршего примера:
    Екатерина вас предводит к чести сей,
    Спешите щедростью, как верностью, за ней.


    Начало сентября 1763

    * * *

    Богиня, дщерь божеств, науки основавших
    И приращенье их тебе в наследство давших,
    Ты шествуешь по их божественным стопам,
    Распростираючи щедроты светлость нам.
    Мы, признаваясь, что едва того достойны,
    Остались бы всегда в трудах своих спокойны;
    Но только к славе сей того недостает,
    Чтоб милость к нам твою увидел ясно свет.
    Дабы признали все народы и языки,
    Коль мирные твои дела в войну велики.
    Дабы украшенный твоей рукой Парнас
    Любителей наук призвать возвысил глас
    И, славным именем гремя Елисаветы,
    При лике их расторг завистников наветы.
    Теперь Германия войной возмущена,
    Рыдания, и слез, и ужаса полна;
    За собственных сынов с парнасскими цветами
    Питает сопостат с кровавыми мечами.
    Любитель тишины, собор драгих наук,
    Защиты крепкия от бранных ищет рук.
    О коль велики им отрады и утехи:
    Восследуют и нам в учениях успехи
    И славной слух, когда твой университет
    О имени твоем под солнцем процветет,
    Тобою данными красуясь вечно правы
    Для истинной красы Российския державы.
    И юношество к нам отвсюду притекут
    К наукам прилагать в Петрове граде труд.
    Петрова ревность к ним, любовь Екатерины,
    И щедрости твои воздвигнут здесь Афины.
    Приемлемые в них учены пришлецы
    Расширят о тебе в подсолнечной концы,
    Коль милосерда ты, коль счастлива Россия,
    Что царствуют с тобой в ней времена златыя!
    Рушитель знания, свирепой брани звук
    Под скипетром твоим защитник стал наук,
    Что выше мнения сквозь дым, сквозь прах восходят,
    Их к удивлению, нас к радости приводят.
    Мы соружим похвал тебе, Минерве, храм,
    В приличность по твоим божественным делам;
    В российски древности, в Натуры тайны вникнем
    И тьмами уст твои достоинства воскликнем.
    Коль счастлив оной день, коль счастлив буду я,
    Когда я, середи российских муз стоя,
    Благодеяние твое представлю ново.
    Великостью его о как возвышу слово!
    Тогда мой средственной в российской речи дар
    В благодарении сугубой примет жар.
    Когда внимания сей глас мой удостоишь
    И искренних сердец желанья успокоишь,
    Ты новы силы нам, богиня, подаришь,
    Драгое Отчество сугубо просветишь.
    Сие исполнится немногими чертами,
    Когда рука твоя ущедрится над нами:
    Для славы твоея, для общего плода,
    Не могут милости быть рано никогда.


    Первая половина февраля 1761

    * * *

    Весна тепло ведёт,
    Приятный Запад веет,
    Всю землю солнце греет,
    В моем лишь сердце лёд,
    Грусть прочь забавы бьёт.


    1740

    Вечернее размышление о божием величестве...

    Лице свое скрывает день;
    Поля покрыла мрачна ночь;
    Взошла на горы черна тень;
    Лучи от нас склонились прочь;
    Открылась бездна звезд полна;
    Звездам числа нет, бездне дна.
    
    Песчинка как в морских волнах,
    Как мала искра в вечном льде,
    Как в сильном вихре тонкий прах,
    В свирепом как перо огне,
    Так я, в сей бездне углублен,
    Теряюсь, мысльми утомлен!
    
    Уста премудрых нам гласят:
    Там разных множество светов;
    Несчетны солнца там горят,
    Народы там и круг веков:
    Для общей славы божества
    Там равна сила естества.
    
    Но где ж, натура, твой закон?
    С полночных стран встает заря!
    Не солнце ль ставит там свой трон?
    Не льдисты ль мещут огнь моря?
    Се хладный пламень нас покрыл!
    Се в ночь на землю день вступил!
    
    О вы, которых быстрый зрак
    Пронзает в книгу вечных прав,
    Которым малый вещи знак
    Являет естества устав,
    Вам путь известен всех планет,-
    Скажите, что нас так мятет?
    
    Что зыблет ясный ночью луч?
    Что тонкий пламень в твердь разит?
    Как молния без грозных туч
    Стремится от земли в зенит?
    Как может быть, чтоб мерзлый пар
    Среди зимы рождал пожар?
    
    Там спорит жирна мгла с водой;
    Иль солнечны лучи блестят,
    Склонясь сквозь воздух к нам густой;
    Иль тучных гор верхи горят;
    Иль в море дуть престал зефир,
    И гладки волны бьют в эфир.
    
    Сомнений полон ваш ответ
    О том, что окрест ближних мест.
    Скажите ж, коль пространен свет?
    И что малейших дале звезд?
    Несведом тварей вам конец?
    Скажите ж, коль велик творец?


    1743

    Взойди, веселый дух, на ону высоту...

    Не роскошной я Венере,
    


    * * *

    Железо, злато, медь, свинцова крепка сила
    И тягость серебра тогда себя открыла,
    Как сильный огнь в горах сжигал великий лес;
    Или на те места ударил гром с небес;
    Или против врагов народ, готовясь к бою,
    Чтоб их огнем прогнать, в лесах дал волю зною;
    Или чтоб тучность дать чрез пепел древ полям
    И чистый луг открыть для пажити скотам;
    Или причина в том была еще иная:
    Владела лесом там пожара власть, пылая;
    С великим шумом огнь коренья древ палил;
    Тогда в глубокий дол лились ручьи из жил,
    Железо и свинец и серебро топилось,
    И с медью золото в пристойны рвы катилось.


    1761

    * * *

    Женился Стил, старик без мочи,
    На Стелле, что в пятнадцать лет,
    И не дождавшись первой ночи,
    Закашлявшись, оставил свет.
    Тут Стелла бедная вздыхала,
    Что на супружню смерть не тронута взирала.
    


    <Октябрь 1748>

    * * *

    Жениться хорошо, да много и досады.
    Я слова не скажу про женские наряды:
    Кто мил, на том всегда приятен и убор;
    Хоть правда, что при том и кошелек неспор.
    Всего несноснее противные советы,
    Упрямые слова и спорные ответы.
    Пример нам показал недавно мужичок,
    Которого жену в воде постигнул рок.
    Он, к берегу пришед, увидел там соседа:
    Не усмотрел ли он, спросил утопшей следа.
    Сосед советовал вниз берегом идти:
    Что быстрина туда должна ее снести.
    Но он ответствовал: "Я, братец, признаваюсь,
    Что век она жила со мною вопреки;
    То истинно теперь о том не сомневаюсь,
    Что, потонув, она плыла против реки".


    1747

    * * *

    Златой младых людей и беспечальной век
    Кто хочет огорчить, тот сам не человек.
    Такого в наши дни мы видим Балабана,
    Бессильного младых и глупого тирана,
    Которой полюбить всё право потерял
    И для ради того против любви восстал.
    Но вы, красавицы, того не опасайтесь:
    Вы веком пользуйтесь и грубостью ругайтесь.
    И знайте, что чего теперь не смеет сам,
    То хочет запретить ругательствами вам.
    Обиду вы свою напрасную отметите
    И глупому в глаза насмешнику скажите:
    "Не смейся, Балабан, смотря на наш наряд,
    И к нам не подходи; ты, Балабан, женат,
    Мы помним, как ты сам, хоть ведал перед браком,
    Что будешь подлинно на перву ночь свояком,
    Что будешь вотчим слыть, на девушке женясь,
    Или отец княжне, сам будучи не князь.
    Ты, всё то ведая, старался дни и ночи
    Наряды прибирать сверх бедности и мочи,
    Но если б чистой был Диане мил твой взгляд
    И был бы, Балабан, ты сверх того женат,
    То б ты на пудре спал и ел всегда помаду,
    На беса б был похож и с переду и с заду.
    Тогда б перед тобой и самой вертопрах
    Как важной был Катон у всякого в глазах".
    Вы всё то, не стыдясь, скажите Балабану,
    Чтоб вас язвить забыл, свою лечил бы рану.
    


    Первая половина ноября 1753

    Злобное примирение г.Сумарокова с г.Тредиаковским

    С Сотином, что за вздор? Аколаст примирился;
    Конечно, третей член к ним, лешей, прилепился,
    Дабы три фурии, втеснившись на Парнас,
    Закрыли криком муз российских чистый глас.
    Коль много раз театр казал насмех Сотина,
    И у Аколаста он слыл всегда скотина.
    Аколаст, злобствуя, всем уши раскричал;
    Картавил, шепелял, качался и мигал,
    Сотиновых стихов рассказывая скверность.
    А ныне объявил любовь ему и верность,
    Дабы Пробиновых хвалу унизить од,
    Которы вознося российской чтит народ.
    Чего не можешь ты начать, о! зависть злая,
    Но истина стоит недвижима святая.
    Коль зол, коль лжив, коль подл Аколаст и Сотин,
    Того не знает лишь их гордой нрав один.
    Аколаст написал: «Сотин лишь врать способен»,
    А ныне доказал, что сам ему подобен.
    Кто быть желает нем и слушать наглых врак,
    Меж самохвалами с умом прослыть дурак,
    Сдружись с сей парочкой: кто хочет с ними знаться,
    Тот думай, каково в крапиву испражняться.


    1759

    Зубницкому

    Безбожник и ханжа, подметных писем враль!
    Твой мерзкой склад давно и смех нам и печаль:
    Печаль, что ты язык российской развращаешь,
    А смех, что ты тем злом затмить достойных чаешь.
    Наплюем мы на страм твоих поганых врак:
    Уже за тридцать лет ты записной дурак;
    Давно изгага всем читать твои синички,
    Дорогу некошну, вонючие лисички;
    Никто не поминай нам подлости ходуль
    И к пьянству твоему потребных красоуль.
    Хоть ложной святостью ты Бородой скрывался,
    Пробин, на злость твою взирая, улыбался:
    Учения его и чести и труда
    Не можешь повредить ни ты, ни Борода.


    Вторая половина 1757

    * * *

    Искусные певцы всегда в напевах тщатся,
    Дабы на букве А всех доле остояться;
    На Е, на О притом умеренность иметь;
    Чрез У и через И с поспешностью лететь:
    Чтоб оным нежному была приятность слуху,
    А сими не принесть несносной скуки уху.
    Великая Москва в языке толь нежна,
    Что А произносить за О велит она.
    В музыке что распев, то над словами сила;
    Природа нас блюсти закон сей научила.
    Без силы береги, но с силой берега,
    И снеги без нее мы говорим снега.
    Довольно кажут нам толь ясные доводы,
    Что ищет наш язык везде от И свободы.
    Или уж стало иль; коли уж стало коль;
    Изволи ныне все везде твердят изволь.
    За спиши спишь, и спать мы говорим за спати.
    На что же, Трисотин, к нам тянешь И некстати?
    Напрасно злобной сей ты предприял совет,
    Чтоб, льстя тебе, когда российской принял свет
    Свиныи визги вси и дикии и злыи
    И истинныи ти, и лживы и кривыи.
    Языка нашего небесна красота
    Не будет никогда попранна от скота.
    От яду твоего он сам себя избавит
    И вред сей выплюнув, поверь, тебя заставит
    Скончать твой скверной визг стонанием совы,
    Негодным в русской стих и пропастным увы!
    


    Первая половина ноября 1753

    К И.И. Шувалову (Спасибо за грибы...)

    Спасибо за грибы, челом за ананас,
    За вина сладкие; я рад, что не был квас.
    Российско кушанье сразилось с перуанским,
    А если бы и квас влился в кишки с шанпанским,
    Те сделался бы в них такой же разговор,
    Какой меж стряпчими в суде бывает спор.
    Я думал уж и так, что в брюхо ... забился,
    И, выпустить хотя, я чуть не надсадился.
    


    <Между 1752 и 1753>

    К Пахомию

    Пахомей говорит, что для святого слова
    Риторика ничто; лишь совесть будь готова.
    Ты будешь казнодей, лишь только стань попом
    И стыд весь отложи. Однако врешь, Пахом.
    Начто риторику совсем пренебрегаешь?
    Ее лишь ты одну, и то худенько знаешь.
    Василий, Златоуст, церковные столпы,
    Учились долее, как нынешни попы.
    Гомера, Пиндара, Димосфена читали
    И проповедь свою их штилем предлагали,
    Натуру, общую всей прочей твари мать,
    Небес, земли, морей, старались испытать;
    Дабы творца чрез то по мере сил постигнуть
    И важностью вещей сердца людски подвигнуть,
    Не ставили за стыд из басен выбирать,
    Чем к праведным делам возможно преклонять.
    Ты словом божиим незнанье закрываешь
    И больше тех мужей у нас быть уповаешь;
    Ты думаешь, Пахом, что ты уж Златоуст!
    Но мы уверены о том, что мозг твой пуст.
    Нам слово божие чувствительно, любезно,
    И лишь во рте твоем бессильно, бесполезно.
    Нравоучением преславной Телемак
    Стократ полезнее твоих нескладных врак.


    1759 (?)

    * * *

    Лишь только дневной шум замолк,
    Надел пастушье платье волк
    И взял пастушей посох в лапу,
    Привесил к поясу рожок,
    На уши вздел широку шляпу
    И крался тихо сквозь лесок
    На ужин для добычи к стаду.
    Увидев там, что Жучко спит,
    Обняв пастушку, Фирс храпит,
    И овцы все лежали сряду,
    Он мог из них любую взять;
    Но, не довольствуясь убором,
    Хотел прикрасить разговором
    И именем овец назвать.
    Однако чуть лишь пасть разинул,
    Раздался в роще волчий вой.
    Пастух свой сладкой сон покинул,
    И Жучко с ним бросился в бой;
    Один дубиной гостя встретил,
    Другой за горло ухватил;
    Тут поздно бедной волк приметил,
    Что чересчур перемудрил,
    В полах и в рукавах связался
    И волчьим голосом сказался.
    Но Фирс недолго размышлял,
    Убор с него и кожу снял.
    Я притчу всю коротким толком
    Могу вам, господа, сказать:
    Кто в свете сем родился волком,
    Тому лисицой не бывать.


    1747

    Монарх и филозов, полночный Соломон...

    Монарх и филозов, полночный Соломон,
    Весь свет твою имел премудрость пред очами;
    Разумных множество теснясь под твой закон,
    Познали Грецию над шпрейскими струями.
    Вселенная чудясь молчала пред тобой;
    Берлин на голос твой главу свою воздвигнул,
    С Парижем в равенстве до звезд хвалой
                                   достигнул.
    И лавров Молвицких в тени узрев покой,
    К странам твоим пришли от берегов Секваны
    Возобновить поля     }
    Вспахать твои поля   } художества избранны:
    Пресаждены тобой через твои труды,
    Парнаса и Афин произвели плоды,
    Предзрением твоим возрасши восхищенным.
    Коварство от живых правдивости святой
    Стенало, под твоей низверженно пятой,
    Не наводило слез невинно осужденным.
    Десницей Марсову ты лютость укротил,
    Заперши дверь войны, предел распространил.
    Число другов твоих умножил ты Бурбоном;
    Но с Англией сдружась, изверившись ему,
    Какого ждешь плода раченью своему?
    Европа вся полна твоих перунов стоном,
    Раздор рукой своей уж пламень воспалил
    Ты лейпцигски врата внезапно разрушил,
    Стопами роешь ты бесчувственны могилы,
    Трепещут все, смотря твои надменны силы.
    Ты двух соперников сильнейших раздражил,
    Уж меч их изощрен и ярый огнь пылает,
    И над главой твоей их молния сверкает,
    Несчастливой монарх! ты лишне в свете жил,
    В минуту стал лишен премудрости и славы.
    Необузданного гиганта зрю в тебе,
    Что хочет отворить путь пламенем себе,
    Что грабит городы и пустошит державы,
    Священный топчет суд народов и царей,
    Ничтожит силу прав, грубит натуре всей.
    


    Вторая половина 1756

    * * *

    Мышь некогда, любя святыню,
    Оставила прелестной мир,
    Ушла в глубокую пустыню,
    Засевшись вся в галланской сыр.


    1761 - март 1762

    На изобретение роговой музыки

    Ловцов и пастухов меж селами отрада:
    Одне ловят зверей, другие смотрят стада.
    Охотник в рог ревет, пастух свистит в свирель.
    Тревожит оной Нимф; приятна тиха трель.
    Там шумный песий рев, а здесь у тихой речки
    Молоденьки блеют по матери овечки.
    Здесь нежность и покой, здесь царствует любовь;
    Охотнический шум, как Марсов, движет кровь.
    Но ныне к обойм вы, Нимфы, собирайтесь
    И равно обоей музыкой услаждайтесь:
    Что было грубости в охотничьих трубах,
    Нарышкин умягчил при наших берегах;
    Чего и дикие животны убегали,
    В том слухи нежные приятности сыскали.


    1753

    На сочетание стихов российских

    Я мужа бодрого из давных лет имела,
    Однако же вдовой без оного сидела.
    Штивелий уверял, что муж мой худ и слаб,
    Бессилен, подл, и стар, и дряхлой был арап;
    Сказал, что у меня кривясь трясутся ноги
    И нет мне никакой к супружеству дороги.
    Я думала сама, что вправду такова,
    Не годна никуда, увечная вдова.
    Однако ныне вся уверена Россия,
    Что я красавица, Российска поэзия,
    Что мой законный муж завидный молодец,
    Кто сделал моему несчастию конец.


    Между 1751 и 1753

    На Шишкина

    Смеется и поет, он о звездах толкует,
    То нюхает табак, то карт игру тасует,
    То слушает у всех, со всеми говорит
    И делает стихи наш друг архипиит!
    Увенчан лавром был Марон за стихотворство,
    Нам чем свово почтить за таково проворство?
    Уж плохи для него лавровые венки,
    Нельзя тем увенчать премудрые виски.
    О чем я так тужу? он будет увенчан:
    За грош один купить капусты лишь кочан.


    <Конец 1740-х годов>

    * * *

    Нимфы окол нас кругами
    Танцевали поючи,
    Всялескиваючи руками,
    Нашей искренней любви
    Веселяся привечали
    И цветами нас венчали.


    1740

    О сомнительном произношении буквы Г в российском языке

    Бугристы берега, благоприятны влаги,
    О горы с гроздами, где греет юг ягнят,
    О грады, где торги, где мозгокружны браги
    И деньги, и гостей, и годы их губят.
    Драгие ангелы, пригожие богини,
    Бегущие всегда от гадкия гордыни,
    Пугливы голуби из мягкого гнезда,
    Угодность с негою, огромные чертоги,
    Недуги наглые и гнусные остроги,
    Богатство, нагота, слуги и господа,
    Угрюмы взглядами, игреки, пеги, смуглы,
    Багровые глаза, продолговаты, круглы;
    И кто горазд гадать и лгать, да не мигать,
    Играть, гулять, рыгать и ногти огрызать,
    Ногаи, болгары, гуроны, геты, гунны,
    Тугие головы, о и готи чугунны,
    Гневливые враги и гладкословный друг,
    Толпыги, щеголи, когда вам есть досуг,
    От вас совета жду, я вам даю на волю:
    Скажите, где быть га и где стоять глаголю?
    


    * * *

    О страх! о ужас! гром! ты дернул за штаны,
    Которы подо ртом висят у сатаны.
    Ты видишь, он зато свирепствует и злится,
    Дырявой красной нос, халдейска печь, дымится,
    Огнем и жупелом исполнены усы,
    О как бы хорошо коптить в них колбасы!
    Козлята малые родятся с бородами:
    Коль много почтены они перед попами!
    О польза, я одной из сих пустых бород
    Недавно удобрял бесплодный огород.
    Уже и прочие того ж себе желают
    И принести плоды обильны обещают.
    Чего не можно ждать от толь мохнатых лиц,
    Где в тучной бороде премножество площиц?
    Сидят и меж собой, как люди, рассуждают,
    Других с площицами бород не признавают
    И проклинают всех, кто молвит про козлов:
    Возможно ль быть у них толь много волосов?


    Весна 1757

    Ода в праздник рождения Иоанна Третиего...

    Нагреты нежным воды югом,
    Струи полденных теплы рек,
    Ликуйте светло друг пред другом:
    Златой начался снова век.
    Всегдашним льдом покрыты волны,
    Скачите нынь, веселья полны,
    В брегах чините весел шум.
    Повсюду вейте, ветры, радость,
    В Неве пролейся меда сладость:
    Иоаннов нектар пьет мой ум.
    
    Однако нет, мои пределы,
    Смущать не смейте младой слух.
    Холмов верьхи полночных белы,
    Откуду веет хладной дух,
    В любви со страхом тихо тайте,
    Покой моей надежде дайте.
    Вздержите быстрой реки ток,
    Тихонько вниз теча, молчите,
    Под мой лишь низкой стих журчите.
    Умолкни запад, север, всток.
    
    Породы царской ветвь прекрасна,
    Моя надежда, радость, свет,
    Счастливых дней Аврора ясна,
    Монарх, Младенец райской цвет,
    Позволь твоей рабе нижайшей
    В твой новой год петь стих тишайшей.
    Чем больше я росой кроплюсь,
    С Парнасских что верьхов стекает,
    Жарчае тем любовь пылает,
    К тебе сильняе той палюсь.
    
    Целую вас, вы, щедры очи,
    Небесной в коих блещет луч.
    Как дни, при вас светлы мне ночи,
    Чист воздух мне во время туч.
    Послушны вам стихии сами.
    Пресекся вихрей бег с громами
    (Коль счастлив сих восход планет)!
    От вас мои нагреты груди,
    И ваши все подданны люди,
    Что просят вам несчетных лет.
    Целую ручки, что к державе
    Природа мудра в свет дала,
    Которы будут в громкой славе
    Мечем страшить и гнать врага.
    От теплых уж брегов азийских
    Вселенной часть до вод Балтийских
    В объятьи вашем вся лежит.
    Лишь только перстик ваш погнется,
    Народ бесчислен вдруг сберется,
    Готов идти куда велит.
    
    Вы, ножки, что лобзать желают
    Давно уста высоких лиц,
    Подданства знаки вам являют
    Языки многи, павши ниц,
    В Петров и Аннин след вступите,
    Противных дерзость всех стопчите;
    Прямой покажет правда путь;
    Вас храбрость над луной поставит
    И в тех землях меня прославит,
    О коих нынь нигде нечуть.
    
    Земля, пусти таки цветочки,
    Сдивиться Флоре чтоб самой;
    Жемчуга б чище их листочки,
    И злато б ниже тех ценой.
    Приятной дух дай им Цейлонов.
    Натура, выше встань законов,
    Роди, что выше сил твоих.
    С весельем, нимфы, те щиплите
    И с лавром их в венцы сплетите,
    Во знак побед, утех драгих.
    
    Господствуй, радость, ты едина
    Над властью толь широких стран.
    Но, мышлю, придет лишь година,
    Познаешь как, что враг попран
    Твоих удачьми славных дедов,
    Что страшны те у всех соседов;
    Заплачешь как Филиппов сын;
    Ревнивы слезы будут литься.
    Но твой весельем плач окончится.
    Монарх! то было лишь почин.
    
    Что сердце так мое пронзает?
    Не дерзк ли то гигант шумит?
    Не горы ль с мест своих толкает?
    Холмы сорвавши, в твердь разит?
    Края небес уже трясутся!
    Пути обычны звезд мятутся!
    Никак ярится Антей злой!
    Не Пинд ли он на Оссу ставит?
    А Этна верьх Кавказской давит?
    Не Солнце ль хочет снять рукой?
    
    Проклята гордость, злоба, дерзость
    В чудовище одно срослись;
    Высоко имя скрыло мерзость,
    Слепой талант пустил взнестись!
    Велит себя в неволю славить,
    Престол себе над звезды ставить,
    Превысить хочет вышню власть,
    На мой живот уж зубы скалит;
    Злодейства кто его не хвалит,
    Погрязнет скоро в мрачну пасть.
    
    Но зрю с весельем чудо славно,
    Дивняе, неж Алцид чинил,
    Как он лишь был рожден недавно,
    Скрутив змиям главы сломил.
    Мой император гром примает,
    На гордость свой перун бросает;
    Внезапно пала та стремглав
    С небес как древня в ад денница;
    За рай уж держит ту темница.
    Ну, где же твой кичливой нрав?
    
    Исчезли все затеи лишны,
    Ужасных нет во мне премен;
    Везде веселы клики слышны:
    Монарх наш сильных двух колен.
    Одно мое, чем я толь славна;
    Россиян храбрость где не явна?
    Друго германско, с коим Рим
    Войну едва дерзал начати,
    Весь свет побив, не мог стояти
    В бою, тейтон, с полком твоим.
    
    Разумной Гостомысл при смерти
    Крепил князей советом сбор:
    «Противных чтоб вам силу стерти,
    Живите в дружбе, бойтесь ссор.
    К брегам варяжских вод сходите,
    Мужей премудрых там просите,
    Могли б которы править вас».
    Послы мои туда сходили,
    Откуда Рурик, Трувор были,
    С Синавом три князья у нас.
    
    Не славны ль стали их потомки?
    Велик был Игорь, хоть и млад;
    Дела его при Понте звонки,
    Дрожал пред ним и сам Царьград.
    Устроил внук меня красняе,
    Открыл мне полдня свет ясняе,
    Кумиров мерзких мрак прогнал.
    Ревнив Донской что Дмитрей деет?
    Татарска кровь в Дону багреет;
    Мамай, куда б уйти, не знал.
    
    Молчу заслуги, что недавно
    Чинила царска мне любовь.
    Твое коль, Рурик, племя славно!
    Коль мне твоя полезна кровь!
    Оттуду ж нынь взошло Светило,
    Откуду прежне счастье было.
    Спешите скоро те лета,
    Когда увижу, что желаю.
    О младом Свете больше чаю,
    Неж предков слава мне дала.
    
    С желаньем радость чувства долит;
    Пронзает очи странен луч!
    Незнаем шум мой слух неволит,
    Вручает вечность мне свой ключ.
    Отмкнулась дверь, поля открылись,
    Пределов нет, где б те кончились.
    Полков лишь наших слышен плеск.
    От устья быстрых струй Дунайских
    До самых узких мест ахайских
    Меча российска виден блеск.
    
    Боязнь трясет хинейски стены,
    Геон и Тигр теряют путь,
    Под горы льются, полны пены.
    Всегдашней всток не смеет дуть.
    Индийских трубят вод тритоны
    Пред тем, что им дает законы.
    Он скиптр склонил среди валов,
    Упал пред младым ниц героем,
    Что молвил, войск идя пред строем:
    «Сколь много есть впреди светов?»
    
    Что я пою воински звуки,
    Которы быть хотят потом?
    Пора воздеть на небо руки,
    Просить о здравье то драгом,
    Чего Иоанну я желаю.
    Твои щедроты, боже, знаю,
    Что пролил ты во мне пред сим.
    Твоей главу покрой рукою,
    Котору ты мне дал к покою,
    К веселью людям всем твоим.
    
    Надежда, свет, покров, богиня
    Над пятой частью всей земли,
    Велика севера княгиня,
    Языков больше двадцати,
    Премудрой правишь что рукою,
    Монарха тех держишь другою,
    Любовь моих, противных страх,
    Воззри на то прещедрым оком,
    В подданстве ревность что глубоком
    Воспеть дерзнула в сих стопах.
    
    Хотя б Гомер, стихом парящий,
    Что древних эллин мочь хвалил,
    Ахилл в бою как огнь палящий
    Искусством чьем описан был,
    Моих увидел дней изрядство,
    На Пинд взойти б нашел препятство;
    Бессловен был его б язык
    К хвале твоих доброт прехвальных
    И к славе, что в пределах дальных
    Гремит, коль разум твой велик.
    
    Торжествен шум мой глас скрывает,
    Скончать некрасной стих пора.
    Однако мысль тебе желает
    Несчетных благ от всех творца
    С твоим светлейшим ввек супругом,
    Всего которой света кругом
    Достоин толь, как ты, владеть.
    Дай Бог! драго чтоб ваше племя
    Во мне простерлось в вечно время
    И вам сыновних внуков зреть.


    Между 8 июня и 12 августа 1741

    Ода на взятие Хотина

    Восторг внезапный ум пленил,
    Ведет на верх горы высокой,
    Где ветр в лесах шуметь забыл;
    В долине тишина глубокой.
    Внимая нечто, ключ молчит,
    Которой завсегда журчит
    И с шумом вниз с холмов стремится.
    Лавровы вьются там венцы,
    Там слух спешит во все концы;
    Далече дым в полях курится.
    
    Не Пинд ли под ногами зрю?
    Я слышу чистых сестр музыку!
    Пермесским жаром я горю,
    Теку поспешно к оных лику.
    Врачебной дали мне воды:
    Испей и все забудь труды;
    Умой росой Кастальской очи,
    Чрез степь и горы взор простри
    И дух свой к тем странам впери,
    Где всходит день по темной ночи.
    
    Корабль как ярых волн среди,
    Которые хотят покрыти,
    Бежит, срывая с них верхи,
    Претит с пути себя склонити;
    Седая пена вкруг шумит,
    В пучине след его горит,
    К российской силе так стремятся,
    Кругом объехав, тьмы татар;
    Скрывает небо конской пар!
    Что ж в том? стремглав без душ валятся.
    
    Крепит отечества любовь
    Сынов российских дух и руку;
    Желает всяк пролить всю кровь,
    От грозного бодрится звуку.
    Как сильный лев стада волков,
    Что кажут острых яд зубов,
    Очей горящих гонит страхом,
    От реву лес и брег дрожит,
    И хвост песок и пыль мутит,
    Разит извившись сильным махом.
    
    Не медь ли в чреве Этны ржет
    И, с серою кипя, клокочет?
    Не ад ли тяжки узы рвет
    И челюсти разинуть хочет?
    То род отверженной рабы,
    В горах огнем наполнив рвы,
    Металл и пламень в дол бросает,
    Где в труд избранный наш народ
    Среди врагов, среди болот
    Чрез быстрый ток на огнь дерзает.
    
    За холмы, где паляща хлябь
    Дым, пепел, пламень, смерть рыгает,
    За Тигр, Стамбул, своих заграбь,
    Что камни с берегов сдирает;
    Но чтоб орлов сдержать полет,
    Таких препон на свете нет.
    Им воды, лес, бугры, стремнины,
    Глухие степи — равен путь.
    Где только ветры могут дуть,
    Доступят там полки орлины.
    
    Пускай земля как понт трясет,
    Пускай везде громады стонут,
    Премрачный дым покроет свет,
    В крови Молдавски горы тонут;
    Но вам не может то вредить,
    О россы, вас сам рок покрыть
    Желает для счастливой Анны.
    Уже ваш к ней усердный жар
    Быстро проходит сквозь татар,
    И путь отворен вам пространный.
    
    Скрывает луч свой в волны день,
    Оставив бой ночным пожарам;
    Мурза упал на долгу тень;
    Взят купно свет и дух татарам
    Из лыв густых выходит волк
    На бледный труп в турецкий полк.
    Иной, в последни видя зорю,
    Закрой, кричит, багряной вид
    И купно с ним Магметов стыд;
    Спустись поспешно с солнцем к морю.
    
    Что так теснит боязнь мой дух?
    Хладнеют жилы, сердце ноет!
    Что бьет за странной шум в мой слух?
    Пустыня, лес и воздух воет!
    В пещеру скрыл свирепство зверь,
    Небесная отверзлась дверь,
    Над войском облак вдруг развился,
    Блеснул горящим вдруг лицем,
    Умытым кровию мечем
    Гоня врагов, Герой открылся.
    
    Не сей ли при Донских струях
    Рассыпал вредны россам стены?
    И персы в жаждущих степях
    Не сим ли пали пораженны?
    Он так к своим взирал врагам,
    Как к готским приплывал брегам,
    Так сильну возносил десницу;
    Так быстрой конь его скакал,
    Когда он те поля топтал,
    Где зрим всходящу к нам денницу.
    
    Кругом его из облаков
    Гремящие перуны блещут,
    И, чувствуя приход Петров,
    Дубравы и поля трепещут.
    Кто с ним толь грозно зрит на юг,
    Одеян страшным громом вкруг?
    Никак, Смиритель стран Казанских?
    Каспийски воды, сей при вас
    Селима гордого потряс,
    Наполнил степь голов поганских.
    
    Герою молвил тут Герой:
    «Не тщетно я с тобой трудился,
    Не тщетен подвиг мой и твой,
    Чтоб россов целый свет страшился.
    Чрез нас предел наш стал широк
    На север, запад и восток.
    На юге Анна торжествует,
    Покрыв своих победой сей».
    Свилася мгла, Герои в ней;
    Не зрит их око, слух не чует.
    
    Крутит река татарску кровь,
    Что протекала между ними;
    Не смея в бой пуститься вновь,
    Местами враг бежит пустыми,
    Забыв и меч, и стан, и стыд,
    И представляет страшный вид
    В крови другов своих лежащих.
    Уже, тряхнувшись, легкий лист
    Страшит его, как ярый свист
    Быстро сквозь воздух ядр летящих.
    
    Шумит с ручьями бор и дол:
    Победа, росская победа!
    Но враг, что от меча ушел,
    Боится собственного следа.
    Тогда увидев бег своих,
    Луна стыдилась сраму их
    И в мрак лице, зардевшись, скрыла.
    Летает слава в тьме ночной,
    Звучит во всех землях трубой,
    Коль росская ужасна сила.
    
    Вливаясь в понт, Дунай ревет
    И россов плеску отвещает;
    Ярясь волнами турка льет,
    Что стыд свой за него скрывает.
    Он рыщет, как пронзенный зверь,
    И чает, что уже теперь
    В последней раз заносит ногу,
    И что земля его носить
    Не хочет, что не мог покрыть.
    Смущает мрак и страх дорогу.
    
    Где ныне похвальба твоя?
    Где дерзость? где в бою упорство?
    Где злость на северны края?
    Стамбул, где наших войск презорство?
    Ты лишь своим велел ступить,
    Нас тотчас чаял победить;
    Янычар твой свирепо злился,
    Как тигр на росский полк скакал.
    Но что? внезапно мертв упал,
    В крови своей пронзен залился.
    
    Целуйте ногу ту в слезах,
    Что вас, агаряне, попрала,
    Целуйте руку, что вам страх
    Мечем кровавым показала.
    Великой Анны грозной взор
    Отраду дать просящим скор;
    По страшной туче воссияет,
    К себе повинность вашу зря.
    К своим любовию горя,
    Вам казнь и милость обещает.
    
    Златой уже денницы перст
    Завесу света вскрыл с звездами;
    От встока скачет по сту верст,
    Пуская искры конь ноздрями.
    Лицем сияет Феб на том.
    Он пламенным потряс верхом;
    Преславно дело зря, дивится:
    «Я мало таковых видал
    Побед, коль долго я блистал,
    Коль долго круг веков катится».
    
    Как в клуб змия себя крутит,
    Шипит, под камень жало кроет,
    Орел когда шумя летит
    И там парит, где ветр не воет;
    Превыше молний, бурь, снегов
    Зверей он видит, рыб, гадов.
    Пред росской так дрожит Орлицей,
    Стесняет внутрь Хотин своих.
    Но что? в стенах ли может сих
    Пред сильной устоять царицей?
    
    Кто скоро толь тебя, Калчак,
    Учит российской вдаться власти,
    Ключи вручить в подданства знак
    И большей избежать напасти?
    Правдивой Аннин гнев велит,
    Что падших перед ней щадит.
    Ее взошли и там оливы,
    Где Вислы ток, где славный Рен,
    Мечем противник где смирен,
    Извергли дух сердца кичливы.
    
    О как красуются места,
    Что иго лютое сбросили
    И что на турках тягота,
    Которую от них носили;
    И варварские руки те,
    Что их держали в тесноте,
    В полон уже несут оковы;
    Что ноги узами звучат,
    Которы для отгнанья стад
    Чужи поля топтать готовы.
    
    Не вся твоя тут, Порта, казнь,
    Не так тебя смирять достойно,
    Но большу нанести боязнь,
    Что жить нам не дала спокойно.
    Еще высоких мыслей страсть
    Претит тебе пред Анной пасть?
    Где можешь ты от ней укрыться?
    Дамаск, Каир, Алепп сгорит;
    Обставят росским флотом Крит;
    Евфрат в твоей крови смутится.
    
    Чинит премену что во всем?
    Что очи блеском проницает?
    Чистейшим с неба что лучем
    И дневну ясность превышает?
    Героев слышу весел клик!
    Одеян в славу Аннин лик
    Над звездны вечность взносит круги;
    И правда, взяв перо злато,
    В нетленной книге пишет то,
    Велики коль ея заслуги.
    
    Витийство, Пиндар, уст твоих
    Тяжчае б Фивы обвинили,
    Затем что о победах сих
    Они б громчае возгласили,
    Как прежде о красе Афин;
    Россия как прекрасный крин
    Цветет под Анниной державой.
    В Китайских чтут ее стенах,
    И свет во всех своих концах
    Исполнен храбрых россов славой.
    
    Россия, коль счастлива ты
    Под сильным Анниным покровом!
    Какие видишь красоты
    При сем торжествованьи новом!
    Военных не страшися бед:
    Бежит оттуду бранный вред,
    Народ где Анну прославляет.
    Пусть злобна зависть яд свой льет,
    Пусть свой язык, ярясь, грызет;
    То наша радость презирает.
    
    Козацких поль заднестрской тать
    Разбит, прогнан, как прах развеян,
    Не смеет больше уж топтать,
    С пшеницей где покой насеян.
    Безбедно едет в путь купец,
    И видит край волнам пловец,
    Нигде не знал, плывя, препятства.
    Красуется велик и мал;
    Жить хочет век, кто в гроб желал;
    Влекут к тому торжеств изрядства.
    
    Пастух стада гоняет в луг
    И лесом без боязни ходит;
    Пришед овец пасет где друг,
    С ним песню новую заводит.
    Солдатску храбрость хвалит в ней,
    И жизни часть блажит своей,
    И вечно тишины желает
    Местам, где толь спокойно спит;
    И ту, что от врагов хранит,
    Простым усердьем прославляет.
    
    Любовь России, страх врагов,
    Страны полночной Героиня,
    Седми пространных морь брегов
    Надежда, радость и богиня,
    Велика Анна, ты доброт
    Сияешь светом и щедрот,—
    Прости, что раб твой к громкой славе,
    Звучит что крепость сил твоих,
    Придать дерзнул некрасной стих
    В подданства знак твоей державе.


    Между сентябрем и декабрем 1739

    Ода, выбранная из Иова

    Главы 38, 39, 40 и 41
    
    О ты, что в горести напрасно
    На бога ропщешь, человек,
    Внимай, коль в ревности ужасно
    Он к Иову из тучи рек!
    Сквозь дождь, сквозь вихрь, сквозь град блистая
    И гласом громы прерывая,
    Словами небо колебал
    И так его на распрю звал:
    
    Сбери свои все силы ныне,
    Мужайся, стой и дай ответ.
    Где был ты, как я в стройном чине
    Прекрасный сей устроил свет;
    Когда я твердь земли поставил
    И сонм небесных сил прославил
    Величество и власть мою?
    Яви премудрость ты свою!
    
    Где был ты, как передо мною
    Бесчисленны тьмы новых звезд,
    Моей возжженных вдруг рукою
    В обширности безмерных мест,
    Мое величество вещали;
    Когда от солнца воссияли
    Повсюду новые лучи,
    Когда взошла луна в ночи?
    
    Кто море удержал брегами
    И бездне положил предел,
    И ей свирепыми волнами
    Стремиться дале не велел?
    Покрытую пучину мглою
    Не я ли сильною рукою
    Открыл и разогнал туман
    И с суши сдвигнул Океан?
    
    Возмог ли ты хотя однажды
    Велеть ранее утру быть,
    И нивы в день томящей жажды
    Дождем прохладным напоить,
    Пловцу способный ветр направить,
    Чтоб в пристани его поставить,
    И тяготу земли тряхнуть,
    Дабы безбожных с ней сопхнуть?
    
    Стремнинами путей ты разных
    Прошел ли моря глубину?
    И счел ли чуд многообразных
    Стада, ходящие по дну?
    Отверзлись ли перед тобою
    Всегдашнею покрыты мглою
    Со страхом смертные врата?
    Ты спер ли адовы уста?
    
    Стесняя вихрем облак мрачный,
    Ты солнце можешь ли закрыть,
    И воздух огустить прозрачный,
    И молнию в дожде родить,
    И вдруг быстротекущим блеском
    И гор сердца трясущим треском
    Концы вселенной колебать
    И смертным гнев свой возвещать?
    
    Твоей ли хитростью взлетает
    Орел, на высоту паря,
    По ветру крила простирает
    И смотрит в реки и моря?
    От облак видит он высоких
    В водах и в пропастях глубоких,
    Что в пищу я ему послал.
    Толь быстро око ты ли дал?
    
    Воззри в леса на бегемота,
    Что мною сотворен с тобой;
    Колючий терн его охота
    Безвредно попирать ногой.
    Как верьви сплетены в нем жилы.
    Отведай ты своей с ним силы!
    В нем ребра как литая медь;
    Кто может рог его сотреть?
    
    Ты можешь ли Левиафана
    На уде вытянуть на брег?
    В самой средине Океана
    Он быстрый простирает бег;
    Светящимися чешуями
    Покрыт, как медными щитами,
    Копье, и меч, и молот твой
    Считает за тростник гнилой.
    
    Как жернов сердце он имеет,
    И зубы страшный ряд серпов;
    Кто руку в них вложить посмеет?
    Всегда к сраженью он готов;
    На острых камнях возлегает
    И твердость оных презирает.
    Для крепости великих сил
    Считает их за мягкой ил.
    
    Когда ко брани устремится,
    То море, как котел, кипит,
    Как печь, гортань его дымится,
    В пучине след его горит;
    Сверкают очи раздраженны,
    Как угль, в горниле раскаленный,
    Всех сильных он страшит, гоня.
    Кто может стать против меня?
    
    Обширного громаду света
    Когда устроить я хотел,
    Просил ли твоего совета
    Для множества толиких дел?
    Как персть я взял в начале века,
    Дабы создати человека,
    Зачем тогда ты не сказал,
    Чтоб вид иной тебе я дал?
    
    Сие, о смертный, рассуждая,
    Представь зиждителеву власть,
    Святую волю почитая,
    Имей свою в терпеньи часть.
    Он всё на пользу нашу строит,
    Казнит кого или покоит.
    В надежде тяготу сноси
    И без роптания проси.


    Между 1743 и началом 1751

    * * *

    Одна с Нарциссом мне судьбина,
    Однака с ним любовь моя:
    Хоть я не сам тоя причина,
    Люблю Миртиллу, как себя.


    1740

    * * *

    Отмщать завистнику меня вооружают,
    


    * * *

    Послушайте, прошу, что старому случилось,
    Когда ему гулять за благо рассудилось.
    Он ехал на осле, а следом парень шел;
    И только лишь с горы они спустились в дол,
    Прохожий осудил тотчас его на встрече:
    "Ах, как ты малому даешь бресть толь далече?"
    Старик сошел с осла и сына посадил,
    И только лишь за ним десяток раз ступил,
    То люди начали указывать перстами:
    "Такими вот весь свет наполнен дураками:
    Не можно ль на осле им ехать обоим?"
    Старик к ребенку сел и едет вместе с ним.
    Однако, чуть минул местечка половину,
    Весь рынок закричал: "Что мучишь так скотину?"
    Тогда старик осла домой поворотил
    И, скуки не стерпя, себе проговорил:
    "Как стану я смотреть на все людские речи,
    То будет и осла взвалить к себе на плечи".


    1747

    * * *

    Поставлен на столпах высоких солнцев дом,
    Блистает златом вкруг и в яхонтах горит;
    Слоновый чистый зуб верьхи его покрыл;
    У врат на вереях сияет серебро.
    Но выше мастерство материи самой:
    Там море изваял кругом земли Вулкан,
    И землю, и над ней пространны небеса.


    1747

    Разговор с Анакреоном

       А н а к р е о н
    
        Ода I
    Мне петь было о Трое,
    О Кадме мне бы петь,
    Да гусли мне в покое
    Любовь велят звенеть.
    Я гусли со струнами
    Вчера переменил
    И славными делами
    Алкида возносил;
    Да гусли поневоле
    Любовь мне петь велят,
    О вас, герои, боле,
    Прощайте, не хотят.
    
      Л о м о н о с о в
    
           Ответ
    Мне петь было о нежной,
    Анакреон, любви;
    Я чувствовал жар прежней
    В согревшейся крови,
    Я бегать стал перстами
    По тоненьким струнам
    И сладкими словами
    Последовать стопам.
    Мне струны поневоле
    Звучат геройский шум.
    Не возмущайте боле,
    Любовны мысли, ум;
    Хоть нежности сердечной
    В любви я не лишен,
    Героев славой вечной
    Я больше восхищен.
    
       А н а к р е о н
    
         Ода XXIII
    Когда бы нам возможно
    Жизнь было продолжить,
    То стал бы я не ложно
    Сокровища копить,
    Чтоб смерть в мою годину,
    Взяв деньги, отошла
    И, за откуп кончину
    Отсрочив, жить дала;
    Когда же я то знаю,
    Что жить положен срок,
    На что крушусь, вздыхаю,
    Что мзды скопить не мог;
    Не лучше ль без терзанья
    С приятельми гулять
    И нежны воздыханья
    К любезной посылать.
    
    Л о м о н о с о в
    
          Ответ
    Анакреон, ты верно
    Великой философ,
    Ты делом равномерно
    Своих держался слов,
    Ты жил по тем законам,
    Которые писал,
    Смеялся забобонам,
    Ты петь любил, плясал;
    Хоть в вечность ты глубоку
    Не чаял больше быть,
    Но славой после року
    Ты мог до нас дожить;
    Возьмите прочь Сенеку,
    Он правила сложил
    Не в силу человеку,
    И кто по оным жил?
    
       А н а к р е о н
    
          Ода XI
    Мне девушки сказали:
    "Ты дожил старых лет",
    И зеркало мне дали:
    "Смотри, ты лыс и сед";
    Я не тужу ни мало,
    Еще ль мой волос цел,
    Иль темя гладко стало,
    И весь я побелел;
    Лишь в том могу божиться,
    Что должен старичок
    Тем больше веселиться,
    Чем ближе видит рок.
    
          Л о м о н о с о в
    
                Ответ
    От зеркала сюда взгляни, Анакреон,
    И слушай, что ворчит, нахмурившись, Катон:
    "Какую вижу я седую обезьяну?
    Не злость ли адская, такой оставя шум,
    От ревности на смех склонить мой хочет ум?
    Однако я за Рим, за вольность твердо стану,
    Мечтаниями я такими не смущусь
    И сим от Кесаря кинжалом свобожусь".
    Анакреон, ты был роскошен, весел, сладок,
    Катон старался ввесть в республику порядок,
    Ты век в забавах жил и взял свое с собой,
    Его угрюмством в Рим не возвращен покой;
    Ты жизнь употреблял как временну утеху,
    Он жизнь пренебрегал к республики успеху;
    Зерном твой отнял дух приятной виноград,
    Ножом он сам себе был смертный супостат;
    Беззлобна роскошь в том была тебе причина,
    Упрямка славная была ему судьбина;
    Несходства чудны вдруг и сходства понял я,
    Умнее кто из вас, другой будь в том судья.
    
        А н а к р е о н
    
           Ода XXVIII
    Мастер в живопистве первой,
    Первой в Родской стороне,
    Мастер, научен Минервой,
    Напиши любезну мне.
    Напиши ей кудри черны,
    Без искусных рук уборны,
    С благовонием духов,
    Буде способ есть таков.
    
    Дай из рос в лице ей крови
    И как снег представь белу,
    Проведи дугами брови
    По высокому челу,
    Не сведи одну с другою,
    Не расставь их меж собою,
    Сделай хитростью своей,
    Как у девушки моей;
    
    Цвет в очах ея небесной,
    Как Минервин, покажи
    И Венерин взор прелестной
    С тихим пламенем вложи,
    Чтоб уста без слов вещали
    И приятством привлекали
    И чтоб их безгласна речь
    Показалась медом течь;
    
    Всех приятностей затеи
    В подбородок умести
    И кругом прекрасной шеи
    Дай лилеям расцвести,
    В коих нежности дыхают,
    В коих прелести играют
    И по множеству отрад
    Водят усумненной взгляд;
    
    Надевай же платье ало
    И не тщись всю грудь закрыть,
    Чтоб, ее увидев мало,
    И о прочем рассудить.
    Коль изображенье мочно,
    Вижу здесь тебя заочно,
    Вижу здесь тебя, мой свет;
    Молви ж, дорогой портрет.
    
       Л о м о н о с о в
    
            Ответ
    Ты счастлив сею красотою
    И мастером, Анакреон,
    Но счастливей ты собою
    Чрез приятной лиры звон;
    Тебе я ныне подражаю
    И живописца избираю,
    Дабы потщился написать
    Мою возлюбленную Мать.
    
    О мастер в живопистве первой,
    Ты первой в нашей стороне,
    Достоин быть рожден Минервой,
    Изобрази Россию мне,
    Изобрази ей возраст зрелой
    И вид в довольствии веселой,
    Отрады ясность по челу
    И вознесенную главу;
    
    Потщись представить члены здравы,
    Как должны у богини быть,
    По плечам волосы кудрявы
    Признаком бодрости завить,
    Огнь вложи в небесны очи
    Горящих звезд в средине ночи,
    И брови выведи дугой,
    Что кажет после туч покой;
    
    Возвысь сосцы, млеком обильны,
    И чтоб созревша красота
    Являла мышцы, руки сильны,
    И полны живости уста
    В беседе важность обещали
    И так бы слух наш ободряли,
    Как чистой голос лебедей,
    Коль можно хитростью твоей;
    
    Одень, одень ее в порфиру,
    Дай скипетр, возложи венец,
    Как должно ей законы миру
    И распрям предписать конец;
    О коль изображенье сходно,
    Красно, любезно, благородно,
    Великая промолви Мать,
    И повели войнам престать.


    Между 1756 и 1761

    * * *

    Светящий солнцев конь
    Уже не в дальний юг
    Из рта пустил огонь,
    Но в наш полночный круг.
    Уже несносный хлад
    С полей не гонит стад,
    Но трав зеленый цвет
    К себе пастись зовет.
    По твердым вод хребтам
    Не вьется вихрем снег,
    Но тшится судна след
    Успеть вослед волнам.


    1743

    Свинья в лисьей коже

               Надела на себя
                    Свинья
               Лисицы кожу,
               Кривляя рожу,
                    Моргала,
    Таскала длинной хвост и, как лиса, ступала;
    Итак, во всем она с лисицей сходна стала.
    Догадки лишь одной свинье недостает:
    Натура смысла всем свиньям не подает.
    Но где ж могла свинья лисицы кожу взять?
               Нетрудно то сказать.
    Лисица всем зверям подобно умирает,
    Когда она себе найти, где есть, не знает.
    И люди с голоду на свете много мрут,
          А паче те, которы врут.
          Таким от рока суд бывает,
             Он хлеб их отымает
    И путь им ко вранью тем вечно пресекает.
    В наряде сем везде пошла свинья бродить
             И стала всех бранить.
    Лисицам всем прямым, ругаясь, говорила:
    «Натура-де меня одну лисой родила,
    А вы-де все ноги не стоите моей,
    Затем что родились от подлых вы свиней.
    Теперя в гости я сидеть ко льву сбираюсь,
             Лишь с ним я повидаюсь,
             Ему я буду друг,
             Не делая услуг.
    Он будет сам стоять, а я у него лягу.
    Неужто он меня так примет как бродягу?»
    Дорогою свинья вела с собою речь:
    «Не думаю, чтоб лев позволил мне там лечь,
    Где все пред ним стоят знатнейши света звери;
             Однако в те же двери
             И я к нему войду.
    Я стану перед ним, как знатной зверь, в виду».
    Пришла пред льва свинья и милости просила,
    Хоть подлая и тварь, но много говорила,
             Однако всё врала,
    И с глупости она ослом льва назвала.
                Не вшел тем лев
                      Во гнев.
    С презреньем на нее он глядя рассмеялся
             И так ей говорил:
             «Я мало бы тужил,
    Когда б с тобой, свинья, вовеки не видался;
                Тотчас знал я,
                Что ты свинья,
    Так тщетно тщилась ты лисою подбегать,
                      Чтоб врать.
    Родился я во свет не для свиных поклонов;
             Я не страшуся громов,
    Нет в свете сем того, что б мой смутило дух.
             Была б ты не свинья,
             Так знала бы, кто я,
    И знала б, обо мне какой свет носит слух».
    И так наша свинья пред львом не полежала,
    Пошла домой с стыдом, но идучи роптала,
                      Ворчала,
                      Мычала,
                      Кричала,
                      Визжала
    И в ярости себя стократно проклинала,
                Потом сказала:
    «Зачем меня несло со львами спознаваться,
    Когда мне рок велел всегда в грязи валяться».


    1761

    * * *

    Случились вместе два Астронома в пиру
    И спорили весьма между собой в жару.
    Один твердил: земля, вертясь, круг Солнца ходит;
    Другой, что Солнце все с собой планеты водит:
    Один Коперник был, другой слыл Птолемей.
    Тут повар спор решил усмешкою своей.
    Хозяин спрашивал: "Ты звезд теченье знаешь?
    Скажи, как ты о сем сомненье рассуждаешь?"
    Он дал такой ответ: "Что в том Коперник прав,
    Я правду докажу, на Солнце не бывав.
    Кто видел простака из поваров такова,
    Который бы вертел очаг кругом жаркова?"


    Конец мая или июнь 1761

    Стихи, сочиненные на дороге в Петергоф

    Кузнечик дорогой, коль много ты блажен,
    Коль больше пред людьми ты счастьем одарен!
    Препровождаешь жизнь меж мягкою травою
    И наслаждаешься медвяною росою.
    Хотя у многих ты в глазах презренна тварь,
    Но в самой истине ты перед нами царь;
    Ты ангел во плоти, иль, лучше, ты бесплотен!
    Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен,
    Что видишь, всё твое; везде в своем дому,
    Не просишь ни о чем, не должен никому.


    Лето 1761

    * * *

    То плачет человек, то в радости смеется,
    То презирает все, то от всего мятется.
    Не больше в воздухе бывает перемен.
    О коль он легкостью своей отягощен.


    1747

    * * *

    Услышали мухи
    Медовые духи,
    Прилетевши, сели,
    В радости запели.
    Егда стали ясти,
    Попали в напасти,
    Увязли бо ноги.
    Ах! - плачут убоги, -
    Меду полизали,
    А сами пропали.


    1734

    * * *

    Устами движет бог; я с ним начну вещать.
    Я тайности свои и небеса отверзу,
    Свидения ума священного открою.
    Я дело стану петь, несведомое прежним!
    Ходить превыше звезд влечет меня охота,
    И облаком нестись, презрев земную низкость.


    1747

    Утреннее размышление о божием величестве

    Уже прекрасное светило
    Простерло блеск свой по земли
    И божие дела открыло:
    Мой дух, с веселием внемли;
    Чудяся ясным толь лучам,
    Представь, каков зиждитель сам!
    
    Когда бы смертным толь высоко
    Возможно было возлететь,
    Чтоб к солнцу бренно наше око
    Могло, приближившись, воззреть,
    Тогда б со всех открылся стран
    Горящий вечно Океан.
    
    Там огненны валы стремятся
    И не находят берегов;
    Там вихри пламенны крутятся,
    Борющись множество веков;
    Там камни, как вода, кипят,
    Горящи там дожди шумят.
    
    Сия ужасная громада
    Как искра пред тобой одна.
    О коль пресветлая лампада
    Тобою, боже, возжжена
    Для наших повседневных дел,
    Что ты творить нам повелел!
    
    От мрачной ночи свободились
    Поля, бугры, моря и лес
    И взору нашему открылись,
    Исполненны твоих чудес.
    Там всякая взывает плоть:
    Велик зиждитель наш господь!
    
    Светило дневное блистает
    Лишь только на поверхность тел;
    Но взор твой в бездну проницает,
    Не зная никаких предел.
    От светлости твоих очей
    Лиется радость твари всей.
    
    Творец! покрытому мне тьмою
    Простри премудрости лучи
    И что угодно пред тобою
    Всегда творити научи,
    И, на твою взирая тварь,
    Хвалить тебя, бессмертный царь.


    1743 (?)

    * * *

    Фортуну вижу я в тебе или Венеру
    И древнего дивлюсь художества примеру.
    Богиня по всему, котора ты ни будь,
    Ты руку щедрую потщилась протянуть.
    Когда Венера ты, то признаю готову
    Любителю наук и знаний Воронцову
    Златое яблоко отдать за доброту,
    Что присудил тебе Парис за красоту.
    Когда ж Фортуна ты, то верю несумненно,
    Что счастие его пребудет непременно,
    Что так недвижно ты установила круг,
    Коль истинен патрон и коль он верен друг.


    1759

    * * *

    Хвалить хочу Атрид,
    Хочу о Кадме петь,
    А Гуслей тон моих
    Звенит одну любовь.
    Стянул на новый лад
    Недавно струны все,
    Запел Алцидов труд,
    Но лиры звон моей
    Поет одну любовь.
    Прощайте ж нынь, вожди,
    Понеже лиры тон
    Звенит одну любовь.


    1738

    * * *

    Чем ты дале прочь отходишь,
    Грудь мою жжет больший зной,
    Тем прохладу мне наводишь,
    Если ближе пламень твой.


    1743

    Эпитафия (Под сею кочкою оплачь...)

    Под сею кочкою оплачь, прохожей, пчелку,
    Что не ленилася по мед летать на стрелку,
    Из губ подьяческих там сладости сбирать:
    Кутья у них стоит, коль хочешь поминать.


    <Первая половина 1760>

    * * *

    Я долго размышлял и долго был в сомненье,
    Что есть ли на землю от высоты смотренье;
    Или по слепоте без ряду всё течет,
    И промыслу с небес во всей вселенной нет.
    Однако, посмотрев светил небесных стройность,
    Земли, морей и рек доброту и пристойность,
    Премену дней, ночей, явления луны,
    Признал, что божеской мы силой созданы.


    Конец мая или июнь 1761

    * * *

    Я знак бессмертия себе воздвигнул
    Превыше пирамид и крепче меди,
    Что бурный аквилон сотреть не может,
    Ни множество веков, ни едка древность.
    Не вовсе я умру; но смерть оставит
    Велику часть мою, как жизнь скончаю.
    Я буду возрастать повсюду славой,
    Пока великий Рим владеет светом.
    Где быстрыми шумит струями Авфид,
    Где Давнус царствовал в простом народе,
    Отечество мое молчать не будет,
    Что мне беззнатный род препятством не был,
    Чтоб внесть в Италию стихи эольски
    И первому звенеть Алцейской лирой.
    Взгордися праведной заслугой, муза,
    И увенчай главу дельфийским лавром.


    1747



    Всего стихотворений: 45



  • Количество обращений к поэту: 5801







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия