Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Василий Васильевич Казин

Василий Васильевич Казин (1898-1981)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Байдарские ворота

    Автомобиль рванул,- и за спиной,
    С полусемейной флотской стариной,
    Отбитый пылью, скрылся Севастополь.
    И взор - нетерпеливою струной:
    Скорей бы море вскинуло волной,
    Чтоб осрамить пред пышною страной
    Всей оглушительною вышиной
    И кипарис и тополь!
    Летим - и словно Крым зачах,
    Летим - и, словно в обручах,
    Мы в кряжах кружим ожиданье:
    Да скоро ль прянет волн качанье?
    Летим - и прямо на плечах
    Громады скал... Коснись - и трах!
    Летим, поддразнивая страх,-
    То под горами, то на горах,-
    И хоть бы моря дальнее мерцанье!
    Уже готово Крыму порицанье...
    Летим, летим... Резвится пыльный прах.
    Летим, летим - и впопыхах
    В пролет ворот и - ой! И - ах!
    Ах! - И в распахнутых глазах
    Пространств блистательный размах,
    Пространств морское восклицанье!


    1926

    Возвращение

    Красота с тобою прощается.
    А со мной — мой стих о тебе. Но ко мне,
    Но ко мне тот стих возвращается,
    Что когда-то я пел о труде, о стране.
    
    День придет — и чудную черточку
    У тебя вдруг похитит в лице.
    Распахнет он с грохотом форточку.
    Ждет эпоха меня на крыльце.
    
    Как надолго — до самозабвения
    Я твоим увлекся лицом!
    Красота в нем с тонкостью гения
    Все сияла своим волшебством.
    
    В нем ни страсть, ни власть,
                  ни торжественность,—
    В нем их гордости не найдешь,
    А такая в нем пролита женственность —
    Взглядом пьешь и от счастья поешь.
    
    В нем таких достоинств соцветие,
    В нем такая сила тепла,
    Что на целое десятилетие
    Стих мой, голос мой увлекла.
    
    Ну почту ль тебя виноватою?
    В том ведь больше мой взгляд виноват,
    С ненасытностью этой проклятою,
    Вот которой и сам я не рад.
    
    Но с тобой красота прощается.
    А со мной — мой стих о тебе. И ко мне,
    И ко мне тот стих возвращается,
    Что когда-то я пел о труде, о стране.


    1953

    * * *

    Вот опять я встретился с тобою,
    Городской — с тобою, полевой,
    Словно василькового тропою
    Пробежал трамвай по мостовой.
    
    Ах, какая благостная доля —
    Лишь одной походкой воскрешать!
    Ты идешь — и запахами поля
    Тротуары начали дышать.
    
    Ты идешь — и вот опять дымится
    Сладкой зеленью твой каждый шаг..,
    Ты уйдешь,— и мне опять томиться
    Полевым виденьем в этажах.


    1924

    Гармонист

    Было тихо. Было видно дворнику,
    Как улегся ветер под забор
    И позевывал... И вдруг с гармоникой
    Гармонист вошел во двор.
    
    Вскинул на плечо ремень гармоники
    И, рассыпав сердце по ладам,
    Грянул - и на подоконниках
    Все цветы поплыли по лугам.
    
    Закачались здания кирпичные,
    Далью, далью опьянясь,
    Ягодами земляничными
    Стала сладко бредить грязь.
    
    Высыпал народ на подоконники -
    И помчался каждый, бодр и бос,
    Под трезвонами гармоники
    По студеному раздолью рос.
    
    Почтальон пришел и, зачарованный,
    Пробежав глазами адреса,
    Увидал, что письма адресованы
    Только нивам да лесам.


    1922

    * * *

    Давно такого не было лентяя,
    Такого солнца! Желтый лежебок!..
    Подумайте: до самого до мая
    Замешкать, задержать снежок!
    
    И лишь один протеплен переулок,
    Где так душисто дымится грунтозем,
    Как будто бы, не потушив, с огнем
    Тут солнце бросило окурок.


    Дядя или солнце?

    Цветут глаза и слух, и дух цветет, впивая
    От каждой твари сочный, пестрый звон.
    Но кто родней - мой дядя ли Семен
    Сергеевич иль это солнце мая?
    
    Он очень мил, мой дядюшка, портняжка,
    Сердечный, вечный самогонки друг,
    Зимой и летом пышущий так тяжко,
    Что позавидует утюг.
    
    Он шумный пьяница, но великолепен
    Теплынью искренней его нелепый шум:
    То вкусной руганью ослепит,
    То взбрызнет шуточки изюм.
    
    И как чудесны дядюшкины руки,
    Когда, жалея мой влюбленный пыл,
    Он мне так ревностно разглаживает брюки,
    Чтоб я глазам любимой угодил.
    
    И этих рук сердечное движенье
    Ложится родинкой в моей груди.
    Вдруг - солнце! Солнышко... Звени, гуди,
    Малиновое сердцебиенье!
    
       Сочится солнце с картуза,
       Стучится искрами в глаза,
       И веселится солнце мая,
       Красней бубнового туза,
       Страстней гармоники играя.
    
       Струится, брызжется весной,
       И по губам и по карманам
       Струится праздником румяным,
       И я глотаю сочный зной...
       Ах, дядюшка, скажи, родной,-
       Не то ли солнце стало мной,
       Не то ли сам я - солнцем пьяным?
    
       Как много жизни бьет в груди!
       Ах, дядюшка, хоть отцеди
       На следующее поколенье!
       Звени, звени, гуди, гуди,
       Малиновое сердцебиенье!
    
    Цветут глаза и слух, и дух цветет, впивая
    От каждой твари сочный, пестрый звон.
    Но кто родней - мой дядя ли Семен
    Сергеевич иль это солнце мая?


    1921

    * * *

    Здравствуй, здравствуй, мой город родной!
    Друг на друга, а ну, поглядимся.
    Что ж не радуешь думы хмельной
    Твоего молодого родимца?
    
    Дымной гонкой стальных поездов,
    Знать, любовь мне походку сломала:
    Так и клонится шепот шагов
    К отдаленному шуму вокзала.
    
    Где ж ты, трезвый закал головы?
    Взвеял ветер,— и чудится шагу,
    Что втянулись и стены Москвы
    В дорогую ростовскую тягу.
    
    И, мутя свой московский покров,
    Словно вздумав пуститься в прогулки,
    Выпрямляются — и на Ростов
    Устремляются переулки.
    
    И, как будто качаясь с вина,
    Покатились и улицы сами.
    Это издали, значит, она
    Поманила столицу глазами.
    
    Я иду, и о ней па пути
    Мне пространства шумят, как шарманки.
    Не уйти, ах, никак не уйти
    От ее черноглазой приманки!


    1924

    Каменщик

           В. Александровскому
    
    Бреду я домой на Пресню,
    Сочится усталость в плечах,
    А фартук красную песню
    Потемкам поет о кирпичах.
    
    Поет он, как выше, выше
    Я с ношей красной лез,
    Казалось - до самой крыши,
    До синей крыши небес.
    
    Глаза каруселью кружило,
    Туманился ветра клич.
    Утро тоже взносило,
    Взносило красный кирпич.
    
    Бреду я домой на Пресню,
    Сочится усталость в плечах,
    А фартук красную песню
    Потемкам поет о кирпичах.


    1920

    Кирилл и Мефодий

    Забыть ли ту давность, как двое,
    Как двое, и даже зимой
    Палимые мыслью одной,
    Вы двинулись на боевое
    Служительство церкви родной.
    
    Как, пылко печась о народе,
    С латинянами в бою
    И в азбуку-то свою
    Так сбили вы буквы - ну вроде
    Как кинутых сирот в семью.
    
    Влекла не корысть вас, не гривна.
    И, рыцарствуя вдали,
    Подвижники милой земли,
    Ах, как вы поистине дивно
    И нашей Руси помогли!
    
    Как, влив их и в пушкинский гений,
    Подвигли вы ваши азы
    Пробиться сквозь тьмы поколений
    Тем кличем, каким и низы
    Повел ввысь владыками Ленин,
    Великий и без молений
    Подвижник Октябрьской грозы.


    1971

    * * *

    Мой отец — простой водопроводчик,
    Ну, а мне судьба судила петь.
    Мой отец над сетью труб хлопочет,
    Я стихов вызваниваю сеть.
    
    Кровь отца, вскипавшая, потея,
    Мучась над трубой из чугуна,
    Мне теперь для ямба иль хорея
    Волноваться отдана.
    
    Но, как видно, кровь стихов сильнее:
    От отца не скроюсь никуда,—
    Даже в ямбе, даже и в хорее —
    Родинка отцовского труда.
    
    Даже и в кипенье пред работой,
    Знать, отцовский норов перенял,—
    Только то, что звал отец охотой,
    Вдохновеньем кличут у меня.
    
    Миг — и словно искоркой зацепит,
    Миг — и я в виденьях трудовых,
    И кипучий и певучий трепет
    Сам стряхнет мой первый стих.
    
    Вспыхнет ритма колыханье,
    Полыхнет упругий звук,—
    Близких мускулов дыханье,
    Труб чугунный перестук...
    
    А потом, как мастерством взыграю,
    Не удам и батьке-старику,—
    То как будто без конца, без краю
    Строки разгоняю... вдруг и на скаку,
    Как трубу, бывает, обрубаю
    Стихотворную строку.
    
    Ну, а то,— и сам дышу утайкой,—
    Повинуясь ритму строк своих,
    Тихой-тихой гайкой —
    Паузой скрепляю стих.
    
    Пауза... и снова, снова строчки
    Заиграют песней чугуна...
    Что ни строчка — в трудовой сорочке
    Вдохновеньем рождена.
    
    Так вот и кладу я песни-сети.
    Многим и не вздумать никогда,
    Что живет в искуснике-поэте
    Сын водопроводного труда.


    1923

    На могиле матери

    Сквозь гул Москвы, кипенье городское
    К тебе, чей век нуждой был так тяжел,
    Я в заповедник вечного покоя —
    На Пятницкое кладбище пришел.
    
    Глядит неброско надписи короткость.
    Как бы в твоем характере простом
    Взяла могила эту скромность, кротость,
    Задумавшись, притихнув под крестом.
    
    Кладу я розы пышного наряда.
    И словно слышу, мама, голос твой:
    «Ну что так тратишься, сынок? Я рада
    Была бы и ромашке полевой».
    
    Но я молчу. Когда бы мог, родная,
    И сердце положил бы сверху роз.
    Твоих забот все слезы вспоминая,
    Сам удержаться не могу от слез.
    
    Гнетет и горе, и недоуменье
    Гвоздем засело в существо мое:
    Стою — твое живое продолженье,
    Начало потерявшее свое.


    1952

    * * *

    Не могу держать спокойно плечи,
    Мимо ветхих зданий проходя.
    Слышу скорбный шепот человечий
    И тревогу каждого гвоздя.
    
    Слышу зыбь глухого распаденья
    И знакомый обморочный тлен,
    И трудолюбивые виденья
    Расщепляют плоть ущербных стен.
    
    Осыпая пыль, взрывая звуки,
    То скребя, то каменно стуча,
    Шевелятся, лезут, рвутся руки
    Сквозь рябую старость кирпича.
    
    И шумит горячее дыханье,
    И, вскипая, бьет прибоем пот,
    Кирпичи расходятся,— и вот
    Пред глазами каменное зданье
    Тьмой рабочих обликов встает:
    
    «Мы давно зарыты все в могиле,
    Но ушли с земли не без следа,—
    Мы себя тугим огнем труда
    В стройный облик зданья воплотили,
    Зданьем жили долгие года.
    
    Жизнь неслась, как прежде, перед нами,
    Мы могли о прошлом не тужить,—
    Крепкими, большими этажами
    Были рады жизни мы служить.
    
    Но теперь мы снова пред могилой...
    Время так и точит зданье вспять,
    Время так и хочет дикой силой
    Плоть камней и плоть людей разъять.
    
    Время и дождем и ветром точит...
    Стал со стен срываться смертный бред,—
    Налетит на стены ветер ночи,
    И, в стенах качаясь, забормочет
    Смертным бредом твой сосед».
    
    Слышу скорбь родной рабочей речи,
    И как будто с ветра иль с дождя
    Я и сам качаюсь, вдаль бредя...
    Не могу держать спокойно плечи,
    Мимо ветхих зданий проходя.


    1924

    * * *

    Ну, тебя ль, далекая, тебя ли
    Не люблю я, если вот опять
    Так и тянет в горсть сграбастать дали,
    Чтоб твой облик рядом увидать.
    
    И такая тяжкая истома,
    Что тебе навстречу впопыхах
    Я так и шарахаюсь из дома,
    Лишь порхнет ресниц подобный взмах!
    
    Нет, не тот прекрасный облик рядом,
    Нет, не те чудесные глаза,—
    И, пустея одиноким взглядом,
    К двери дома пячусь я назад.
    
    И о дверь я тихо опираюсь,
    Словно этой двери косяку
    Просто, как свидетелю, стараюсь
    Передать любви своей тоску.
    
    Эх, и как свидетеля страданья
    Не иметь, когда мне дан удел
    Страждущую правду ожиданья
    Предавать дурману смрадных дел!
    
    Пусть твой правый суд меня осудит,
    Пусть хоть и на смерть толкнет к ножу,
    Пусть, что будет после, то и будет,—
    Я скажу тебе, я все скажу...
    
    Я скажу, я все тебе открою,
    Только слух к ожогу приготовь...
    Ах, так знай же: прежней высотою
    Не сдержалась, дрогнула любовь!
    
    Все желанья, помыслы, виденья
    Пламенными благами маня,
    Пагуба лихого наважденья
    Донимать повадилась меня.
    
    Та, что раньше — знаешь ты сама ведь
    Я в блаженстве наших встреч гасил,
    Принялась меня в соблазнах маять,
    Разливная ярь телесных сил.
    
    Меньше вспышек сердца, терпеливы,
    Словно распаляя пряный яд,
    Плоти похотливые порывы
    Светлый мир моей любви теснят.
    
    В ожиданье нашего свиданья
    Сколько раз меня к другой бросал,
    Вымогая страстные признанья,
    Крови ослепляющий накал.
    
    И, борясь напрасно, дорогая,
    Я любви спасительную власть
    Призывал, когда она, другая,
    Откликалась запросто на страсть.
    
    И горячий трепет ласки тайной,
    Той, что только для тебя скрывал,
    Ей, другой, такой чужой, случайной,
    В сладостном затменье отдавал.
    
    Отдавал... И — только вожделенья
    Унималась манкая нужда,
    Просыпался вместо наслажденья
    Покаянный, страдный жар стыда.
    
    Да и после, с болью в каждом слове,
    Этого соблазна день кляня,
    Каялся, пока накалом крови
    Не бросало вновь к другой меня.
    
    Что ж, суди: пожаром возмущенья
    Полыхай, охватывай... Скорбя,
    Знаю сам, что только дар прощенья
    Мне просить осталось у тебя.
    
    Милая, любимая, родная,
    О невыразимая, прости...
    Ты пойми, что, телом изменяя,
    Сердце звал я верностью цвести.
    
    Ты прости — и, свой завет любовный
    Соблюдая, ты явись, приди
    И сердечной данью ласки кровной
    Погаси разлад любви в груди.
    
    И, щадя любви моей мечтанья,
    Ты меня не покидай потом,
    Местом своего очарованья
    Утверди навек мой бедный дом.
    
    Средь поденщиц женской благодати
    И вдали от нежности твоей
    Я боюсь свою любовь растратить
    В пылком пьянстве тягостных страстей.


    1925

    Ожидание

    Я ждала, ждала тебя, любимый,
    Все глаза влила в окно.
    Ой, и длинен, длинен день неугасимый,
    Огневое, золотое волокно!
    
    Издали клубился,
    Вился дым из труб.
    Мнилось - не ко мне ли торопился
    Твой волнистый темный чуб?
    
    И томленью, нетерпенью слуха
    Было слышно, как у двери,
    Вся напряжена,
    Глухо
    Переминалась тишина.
    
    И тянулась нудная обуза.
    Вдруг - и синевы края...
    Ближе... блуза... чья-то блуза...
    Синяя... Твоя! Твоя!
    
    Дверь шушукнула,- и, как во сне, я
    Сладко затуманилась в сиянье дня.
    Подошел... прильнул и ну, синея,
    Обнимать и обнимать меня...
    Обнимал ты... И с
    о страстью жадной
    Я взглянула на тебя, и - ах!
    Ах, и как я обозналась, ненаглядный,
    Это вечер обнимал меня впотьмах!


    1923

    Памяти Сергея Есенина

    Эх, Сергей, ты сам решил до срока
    Завершить земных волнений круг...
    Знал ли ты, что станет одинока
    Песнь моя, мой приумолкший друг!
    
    И каким родным по духу словом
    Пели мы — и песнь была тиха.
    Видно, под одним народным кровом
    Мы с тобой растили дар стиха.
    
    Даже и простое восклицанье
    Часто так и славило без слов,
    Что цвело певучее братанье
    Наших русских песенных стихов.
    
    И у нас — о, свет воспоминаний!—
    Каждый стих был нежностью похож:
    Только мой вливался в камень зданий,
    Твой — в густую золотую рожь.
    
    И, влеком судьбою полевою,
    Как и я — судьбою городской,
    Ты шагал крестьянскою тропою,
    Я шагал рабочей мостовой.
    
    Ты шагал... и, мир вбирая взглядом,
    Вдохновеньем рвался в пастухи:
    Милым пестрым деревенским стадом
    Пред тобой стремился мир стихий.
    
    На пути, и нежный и кудрявый,
    Ты вкусил горячий мед похвал.
    И кузнец, создатель каждой славы,—
    И тебя мой город петь призвал.
    
    Пел. Но в нем, пристрастьем непрестанным
    Утвердив лихие кутежи,
    Сам затмил ты огневым стаканом
    Золотой любимый облик ржи.
    
    Где же ты, зеленых кос небрежность?
    Где пробор березки при луне?..
    И пошел тоскливую мятежность
    Разносить, как песню, по стране.
    
    Знать, не смог ты, друг, найти покою —
    И под пьяный тягостный угар
    Затянул смертельною петлею
    Свой чудесный стихотворный дар.
    
    Хоть земля твой облик крепко скрыла,
    Мнится бледной памяти моей,
    Что вот-вот — и свежая могила
    Вспыхнет золотом кудрей
    И стихов испытанная сила
    Запоет о благости полей.


    1925

    * * *

    Привычка к спичке - искорка привычки
    К светилам истинным. Но спичка мне люба
    Не менее - и потому люба,
    Что чую я обличий переклички,
    Что чую: в маленьком обличье спички
    Таится мира пестрая судьба.
    
        Чирк! - и зарумянится
        Скрытница огня,
        Солнышка племянница,
        Солнышка родня.
        Деревянным запахом
        Полыхнет лесам,
        Улыбнется фабрикам,
        Дальним корпусам.
    
    Случается: бреду в ночном тумане,
    Бреду в тумане, грустно одинок,
    И, как ребенок, вспомнивший о маме,
    Я просияю и взлучусь лесами,
    Лесами, корпусами, небесами,
    
    А небеса и сами
    Взлучатся дальними мирами,-
    Когда нечаянно в кармане
    Чуть громыхнет неполный коробок.


    1926

    Проводы

    Казалось, "Радищева" странно встречали:
    На волны, игравшие с гордой кормой,
    Все громче катился обвалом печали,
    С народом, с повозками, берег крутой.
    
    Но даже слепая, глухая могла бы
    Душа заприметить, поймать наугад:
    Толпясь с сарафанами, камские бабы
    Тут правили проводов тяжкий обряд.
    
    То плакали, сбросив объятий нескладность,
    То плакали в мокрых объятьях опять,
    Что скорбной войны беспощадная жадность
    Мужей их навеки собралась отнять.
    
    Как будто палимы желаньем горячим,
    Чтоб им посочувствовал к пристани путь,
    Протяжным, прощальным, рыдающим плачем
    Старались и берег в их горе втянуть.
    
    И берег - высокий, красный, в суглинке -
    Взирал, как толпа сарафанная вся
    Бросалась к мужьям и назад, по старинке
    Рвала себе волосы, в даль голося.
    
    Все ширился пропастью ров расставанья,
    И, пролитых слез не стирая с лица,
    На палубу острое буйство страданья
    Врывалось, стучась пассажирам в сердца.
    
    И в каждом взрывалась страшная жалость,
    Но как ее ни были взрывы страшны,
    Она виновато, беспомощно жалась
    К сознанию твердого долга страны.
    
    Хоть каждая к сердцу была ей кровинка,
    Страна приказала: - Все муки узнай,
    Жизни лишись,
    Но нет, и суглинка,
    Вот эту немудрость,
    Врагу не отдай!


    1941

    Пушкин

    Как хорошо расстаться с ночью
    И, не успев ее забыть,
    Еще мутясь от сонных клочьев,
    Вдруг утро Пушкиным открыть.
    
    Мгновение — и блеском чудным,
    И веет звучным блеском дух,
    И упоеньем безрассудным
    Цветет, поет и взор и слух.
    
    И вот, овеяв упоеньем,
    Затеплили любовь листы:
    «Я помню чудное мгновенье:
    Передо мной явилась ты...»
    
    Вот и стыдливый пыл Татьяны,
    Онегина брюзгливый вид,
    Вот в «Подражаниях Корану»
    Восток по-русски говорит.
    
    Державный ученик победный...
    Стихийный, величавый смотр...
    А вот сорвался, скачет медный,
    Грохочет медным гневом Петр.
    
    А вот в небрежном вдохновенье
    У гения чудеса звучат,
    И вот Сальери в упоенье
    Завистливый подносит яд.
    
    Звенят, сияют ямбов струи,
    Губам даруют чудеса,
    Как будто сам меня целует
    Кудрявый славный Александр.


    1922

    Рабочий май

    Стучу, стучу я молотком,
    Верчу, верчу трубу на ломе,-
    И отговаривается гром
    И в воздухе, и в каждом доме.
    
    Кусаю ножницами я
    Железа жесткую краюшку,
    И ловит подо мной струя
    За стружкою другую стружку.
    
    А на дворе-то после стуж
    Такая же кипит починка.
    Ой, сколько, сколько майских луж -
    Обрезков голубого цинка!
    
    Как громко по трубе капель
    Постукивает молоточком,
    Какая звончатая трель
    Гремит по ведрам и по бочкам!


    1919

    Рубанок

    Живей, рубанок, шибче шаркай,
    Шушукай, пой за верстаком,
    Чеши тесину сталью жаркой,
    Стальным и жарким гребешком.
    
    Ой, вейтесь, осыпайтесь на пол
    Вы, кудри русые, с доски!
    Ах, вас не мед ли где закапал:
    Как вы душисты, как сладки!
    
    О, помнишь ли, рубанок, с нами
    Она прощалася, спеша,
    Потряхивая кудрями
    И пышно стружками шурша?
    
    Я в то мгновенье острой мукой
    Глубоко сердце занозил
    И после тихою разлукой
    Тебя глубоко запылил.
    
    И вот сегодня шум свиданья -
    И ты, кудрявясь второпях,
    Взвиваешь теплые воспоминанья
    О тех возлюбленных кудрях.
    
    Живей, рубанок, шибче шаркай,
    Шушукай, пой за верстаком,
    Чеши тесину сталью жаркой,
    Стальным и жарким гребешком.


    1920

    * * *

    Силится солнце мая
    На небо крепче приналечь,
    Ввысь вздымая
    Огонь разгоряченных плеч.
    Уперлось сияньем,
    Синью отекло,
    Полыханьем
    Запыхалось, запыхалось тяжело.
    Ах, без вас и без вас устанет!
    Каньте, облака, прочь!
    Так тянет, тянет
    Солнцу помочь.
    Кровь бьет волнами в темя,
    Знойными звонами звенит.
    Вздвинуть бы бремя
    В зенит!
    Словно тоже нагруженный,—
    Солнце!— я в огне.
    Не твой ли отпрыск разгоряченный —
    Кровь взволнованная во мне?!
    Блещут плечи под бременем синим.
    Солнце! Солнце! Крепись!..
    Вздвинем. Вздвинем. 
    Я подымаюсь, подымаюсь в синюю высь.


    1923

    * * *

    Словно помня подарков обычай,
    Из Ростова в московскую стынь
    От твоей от груди от девичьей
    Я привез на ладони теплынь.
    
    И пред зимней московскою стынью
    Так и хочется песней запеть,
    Что такою тугою теплынью,
    Мнится, можно и мир отогреть.
    
    Пролила ты груди сладострастье,—
    И взлучаются мира черты.
    Ах, какое ж откроется счастье
    Кровным даром твоей красоты!


    1925

    Стих Пушкина читать начни

    Когда ты горю тяжелейшему
    Ни в чем исхода не найдешь.
    Пошли сочувствующих к лешему:
    Ведь не помогут ни на грош.
    
    Но, нестерпимой мукой мучимый,
    Проплакав ночи все и дни,
    Ты лучше с детских лет заученный
    Стих Пушкина читать начни.
    
    Он с первых же двух строк, он вскорости
    Такого солнца звон прольет,
    Что горе вдруг не горше горести —
    Ну той, как журавлей отлет.
    
    Еще лишь третью вот, четвертую
    Строку произнесешь потом,
    Еще вот стих, что так знаком,
    И не прочтешь ты целиком,
    А сквозь слезу, с лица не стертую,
    Сверкнешь восторга огоньком.


    1953

    * * *

    Тебе не ночь ли косы заплетала?
    Вслед за тобою не бредет ли ночь?
    Такая тьма,— и солнцем не помочь
    Глазам: так тяжело им стало...
    
    Ушла... но все стоишь в глазах ты,
    И в глубине души, где сумрака потоп,
    Стучит любовь, как в темных недрах шахты
    Работой упоенный рудокоп.


    1922

    * * *

    Чу! Как сердце бьет горячим громом.
    Это начудила ты со мной:
    Все родное сделала знакомым
    А себя, знакомую,— родной.
    
    Уж на что, бывало, солнца имя
    У меня вскипало на губах,
    А теперь ресницами своими
    Ты растеребила солнце в прах.
    
    Хоть и чуждой плоти порожденье,
    Хоть мне ближе отсвет русских лиц,
    Я люблю тенистое смятенье
    Искусительных твоих ресниц.
    
    Я люблю — и так, что часто мнится,
    Словно там, где только тень бежит,
    В этих трепетных твоих ресницах —
    Жизнь моя, судьба моя дрожит.
    
    Потому: то бережным смущеньем,
    То — безумств ревнивых острие —
    Провожаю хищным восхищеньем
    Каждое движение твое.
    
    И такой тревожною любовью,
    Милая, я жажду уловить,
    Не порхнет ли у тебя под бровью
    Хоть дыминка, хоть намек любви.
    
    Ты в любви подчас и уверяешь —
    Это лишь растроганная ложь:
    Слишком ты любезно повторяешь,
    Что тебе я дорог, мил, хорош.
    
    Ничего от страдных глаз не скроешь:
    Он сквозит, холодный черный ров.
    Ты меня, мой друг, не успокоишь
    Золотистой оттепелью слов.
    
    И могу ль поверить ласки зорям?
    Лучше ты, голубка, не волнуй;
    Зажигая радость, светит горем
    У меня твой каждый поцелуй.
    
    Ты сулишь, что жизнь мою проводишь
    До кончины, счастье подарив.
    Что же ты опять рукой отводишь
    Слитного желания порыв?


    1925

    * * *

    Я нет-нет и потемнею бровью,
    Виноватой памятью томим...
    Ты прости меня своей любовью
    И своим величием простым.
    
    Только ты одна меня любила,
    Ты — завода кровная родня,
    Теплая, заботливая сила
    От тебя теснилась на меня.
    
    Жизнь гражданской тяжбой волновалась,
    Не склонялась жизнь любовь беречь,—
    Тяжких дней отрядами врывалась
    В тихие часы любовных встреч.
    
    Эх, бывало, услыхав тревогу,
    Ты срывала нежности порыв,
    И, оставив строгий след порогу,
    На ходу винтовку зарядив,
    Своему заводу на подмогу
    Ты бежала в гневные ряды.
    
    И, дыша пороховым дыханьем,
    Путь марая кровью от следа,
    Прибегала вновь и вновь признаньем
    Нежила, сердечна и тверда,—
    И своим певучим дарованьем
    Я вливался в гневный ряд труда.
    
    Эх, и надо ж было так случиться,
    Что явилась, чуждая, она...
    Жаркая походка... грудь лучится...
    Вся — дразнящей страсти целина.
    
    Знай, что был я духом без ответа,
    Что не мог я только побороть
    Плоть свою, хмельную плоть поэта,
    Падкую на сладостную плоть.
    
    И за ней, за чуждой, за красивой,
    От тебя я, милая, ушел,—
    Были тщетны все твои призывы,
    Даже клич борьбы, как сор, отмел,
    
    Словно с ней, в угоду сладострастью,
    Пестрый голос прочих чувств затмил...
    Ах, силен телесной женской властью
    Потерявший силу старый мир!
    
    Что же проку, и смешно, быть может,
    Если после, плотью откипев,
    Я готов был против самого же
    Обратить рядов рабочих гнев.
    
    Полные великого дерзанья,
    Улеглись гражданской тяжбы дни.
    Кто под лаской твоего признанья
    Твоему заводу стал сродни?
    
    Я нет-нет и потемнею бровью,
    Виноватой памятью томим...
    Ты прости меня своей любовью
    И своим величием простым.


    1924



    Всего стихотворений: 26



  • Количество обращений к поэту: 4609





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия