Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений
Переводы русских поэтов на другие языки

Русская поэзия >> Александр Степанович Рославлев

Александр Степанович Рославлев (1883-1920)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Ай-Петри

    Мы поднималась на Ай-Петри.
    Катились камни из-под ног.
    Стремясь, играя, между сосен
         Кипел поток.
    
    Сиял закат червонно-алый,
    Румяня густо облака,
    И, золотясь, шумело море
         Издалека.
    
    Как будто отлитый из бронзы
    Вознесши строгие зубцы,
    Глядел Ай-Петри величаво,
         Вниз на дворцы.
    
    Смолою пахло. Из лощины
    Тянулся медленно туман.
    Нам повстречался равнодушный
         Худой чабан.
    
    Шуршали ящерицы быстро,
    Спасаясь в трещины камней,
    Чернели муравьи на кучах
         У прелых пней.
    
    Тропа вилась все круче, круче,
    Все боле ширился простор
    И упивался высотою
         Блуждавший взор.


    «Вестник Европы» № 3, 1912

    Ангел

    Ненастной ночью в дом разврата
    Стыд чистоты его привел.
    И как к сестре, позвавшей брата,
    Он к пьяной женщине вошел.
    
    Спросила: кто ты? — не ответил,
    Коснулся пальцами волос.
    Далекий взгляд его был светел
    И веял рот дыханьем роз.
    
    Кто б ни был он, ей чужды люди…
    Ей лгали слезы их и смех.
    Опять с тоской взяла на груди,
    Опять ласкала, как и всех.
    
    Мгновеньем мысли были стерты.
    Над бездной бездна вознесла,
    И трепетали распростерты
    Два снежно-белые крыла.
    
    Поднялся царственно утешен, —
    Как солнце, девственно лучист…
    Сказал: был чист и вот стал грешен,
    Иль был я грешен и стал чист.
    
    Исчез — и снова в мутном зале
    Она плясала и пила,
    И все, казалось, трепетали
    Два снежно-белые крыла.


    Берёзонька

    Не во чистом поле грозоньку
    Буйным ветром нанесло,
    Не веселую березоньку
    Громом-молнией сожгло.
    
    На меня младу, несчастную,
    На меня беда пришла.
    Этой ночью зорьку красную
    Не на радость я ждала.
    
    Не скрипела остра сосенка,
    Жавороночек не пел,
    Друг ушел раным-ранешенько,
    Друг ушел, куда хотел.
    
    Налетите злые вороны,
    Растерзайте белу грудь,
    Чтоб в проклятую ту сторону
    Никогда мне не взглянуть.
    
    Улещал да уговаривал
    Я ль не ласков, не пригож.
    Чем меня он ни задаривал,
    Да забыл про острый нож.
    
    За него теперь я милого
    Помянула бы добром.
    Что от света, от постылого,
    Коли нет мне доли в нем.
    
    «Пробуждение» № 20, 1908


    В полдень

    Простор и зной; девичий голос
    И шелест волн высокой ржи.
    Как друг давнишний, каждый колос,
    И так узывчивы межи.
    
    Шлю золотому чародею
    В крови зажженные хвалы.
    Пойду под сосны, захмелею
    От свежепахнущей смолы.
    
    Там изумрудные макушки
    На углубленно-голубом,
    Там рифмы грезящей кукушки —
    Все об одном, все об одном.
    
    Там сказки шепчущая хвоя
    Навеет сладостную лень,
    И от полуденного зноя
    Укроет ласковая тень.


    1909

    В святую ночь

    В святую ночь Христос внимал
    Хвалам ликующей земли,
    Вдруг странный голос услыхал,
    Его зовущий издали.
    
    В том зове был и стон, и плач,
    Укор, и ужас, и мольба,
    То в муках звал Христа палач:
    «О, посети, Господь, раба!»
    
    Христос к главе его склонил
    В благой тоске главу свою…
    «Тебя, — сказал он, — Я простил,
    А ты — прости судью».


    «Пробуждение» № 24, 1912

    Василий Блаженный

    В ясном сне, в красе нетленной,
    В заревом дыму кадил,
    Приходил к царю блаженный,
    Тихий Вася приходил.
    
    Сняв с себя вериги ржавы,
    Он их клал царю на грудь,
    Наставлял его на правый,
    На Христов смиренный путь.
    
    Хладом жгли вериги тело,
    Грудь давили тяжело,
    Сердце лютый стыд терпело
    За содеянное зло.
    
    Снились: виселицы, плахи,
    Убиенные и кровь.
    Просыпался царь и в страхе
    Ждал зари и хмурил бровь.
    
    Было так три ночи кряду;
    На четвертую гусляр
    Звонко пел царю про Ладу,
    Про Щелкана и татар,
    
    Про заклятые курганы,
    Про сибирские леса…
    И росли, раздольем пьяны,
    Струн согласных голоса. 
    
    Утро савана печальней
    Замутило ночи след,
    Пожелтел в опочивальне
    Свет лампады, робкий свет.
    
    Не спалось царю нимало.
    Вот он, тих, привстав с одра,
    Головой кивнув устало,
    Отсылает гусляра.
    
    Грозно-скорбное виденье
    Отогнал гусельный звон;
    Улеглось в душе смятенье
    И смежает очи сон.
    
    Но глядит: у аналоя —
    Вася месяца светлей,
    Осиянье золотое
    Вкруг густых его кудрей.
    
    Молвит Вася: «Плачь, Иване,
    Затворись, блюди посты!
    Русь подобна гнойной ране.
    Кайся — в сем повинен ты».
    
    Наземь пав, в слезах и дрожи,
    Молит царь — крепка мольба:
    «Грешен аз; помилуй, Боже,
    Недостойного раба!»


    1911

    Война

    Полки проходят за полками,
    Гремя, сверкая и пыля,
    Вся ощетинилась штыками
    Во гневе русская земля.
    
    В столице толпы, флаги, крики…
    И единенье, и гроза,
    Порыв безмерный и великий,
    Слезами полнящий глаза.
    
    За дело правды мыслит каждый
    Себя, как жертву, принести.
    С такой святой, глубокой жаждой
    Победны, Русь, твои пути.
    
    Коль миротворческое слово
    В враге ответа не нашло,
    Осудим твердо и сурово
    Его дерзающее зло.
    
    С притворно-рыцарским задором
    Пусть нам тевтонец не грозит, —
    Господь следит за нашим спором
    И в нем виновного сразит.
    
    Пылай, война, не ради пира
    Того, чей умысел хитер,
    Да будет нам залогом мира
    Твой очистительный костер.


    «Пробуждение» № 16, 1914

    Гаданье

    По окну цветки, овечки,
    Кружевные деревца.
    Слышно, лед трещит на речке,
    Шарит ветер у крыльца.
    
    Тяжко девице, не спится,
    Слезы льет на перстенек.
    — «Ах, не скрипнет половица,
    Где ты, где ты, мил дружок?»
    
    — «Словно день, светлынь какая,
    Погадала бы пошла,
    Кабы зеркальца дурная
    Не разбила я со зла».
    
    Сердце — частый молоточек,
    Жарко девице от кос,
    Повязала ал-платочек,
    Да с постели на мороз.
    
    Добежала до колодца.
    Крепко спит, молчит село,
    Месяц-ласкотник смеется,
    Всюду бисер, все бело.
    
    Вот кряхтя журавль нагнулся,
    И ведро летит на дно,
    Снова носом в небо ткнулся
    И ведро полным полно.
    
    Стынут руки, щеки красны,
    Что березонька, тонка.
    — «Покажи ты, месяц ясный,
    Мне любезного дружка».
    
    Клонит девица ресницы
    Над студеною водой…
    Сходит бравый, круглолицый
    В синей шапке со звездой.
    
    — «Заждалась, моя зазноба?»
    Миловал, а из-за хат,
    Из-за дальнего сугроба,
    Подымался старший брат.
    
    Вкруг колодца он ледышки,
    Расцветил, что хрустали,
    Шли по хворост ребятишки,
    Мертвой девицу нашли.


    1912

    Гром

    Гром в тучах роется с угрюмым рокотаньем,
    Но ветер их несет куда-то мимо нас.
    Не мучай, не пытай томительным молчаньем,
    Открой же, наконец, когда настанет час.
    
    Ведь, если ждать, — пожалуй, минет лето,
    И на отцветший луг уронит сад листы,
    И сердце так умрет — метелями отпето,
    Твоей губительной не выпив красоты.
    
    И этот первый гром — ужель тебе не ясно.
    Что это эхо лишь, что сердце гроз полно?
    Зачем ему греметь бессильно и напрасно,
    Когда мы встретились и молодо оно. 


    «Пробуждение» № 5, 1915

    Закат

    Ангел смерти в блеске белом
    Гордый путь мой пересек
    Жизнь-царица, солнцем, телом
    Будь прославлена вовек.
    
    Шел я вечный и мгновенный
    Знал лишь заповедь: «живи»!
    Шел и смысл твой сокровенный
    Нес в пылающей крови.
    
    Пел я сладостные песни,
    Правил пиршества ума,
    Но была всего чудесней,
    О царица — ты сама.
    
    Вот я, медля на закате,
    Не устану верить в них,
    В ночи яростных зачатий
    В дни просторов голубых.
    
    Пусть меня напрасно ждали,
    Долго ждали и ушли
    В неизведанные дали
    Золотые корабли.
    
    Все ж в душе успокоенье, —
    Зацветает тишина.
    Здравствуй, новое цветенье!
    Здравствуй, новая весна!
    
    Солнце, брат мой огнекудрый,
    Ты, любя, ко мне воззвал,
    Встав из тьмы на зов твой мудрый,
    Жил и землю целовал.
    
    Было хмельно и просторно,
    Сердце жаждало всего,
    Ангел смерти, жду покорно
    Мановенья твоего. 


    1908

    Засуха

    Горит лучами ярыми
    Безбрежно-ясный день,
    Незримыми пожарами
    Палит хлеба сухмень.
    
    Лазурь оцепенелая…
    Дорога меж ранит,
    У перекрестка белая
    Часовенка стоит.
    
    В киоте — Матерь Божия;
    У ног ее — цветы.
    Идут, зайдут прохожие,
    Шепча, творят кресты.
    
    Колосья истомленные
    Притихли — не дрожат;
    Немолчно исступленные
    Кузнечики трещат.
    
    Как будто зыбь расходится
    И тонко застит даль,
    И стало Богородице
    Полей унылых жаль;
    
    Крестьянок жаль с ребятами:
    Заботой их она
    И лентами, и платами,
    Так ярко убрана. 
    
    С расшитого подножия,
    Молитвенно-светла,
    В раздумья Матерь Божия,
    Склонив чело, сошла.
    
    Межой прямою, дремною
    Пошла в простор полей.
    Гвоздики, кашки скромные
    Целуют ризы ей.
    
    Воздела руки белые, —
    В дыханьи ветерка
    Над рощею несмелые
    Замрели облака.
    
    Исполнясь ожиданием,
    Все дрогнуло кругом, —
    Вдали, с глухим роптанием,
    Перекатился гром.


    Печоры. 1910 г., июль

    Зной (Быть может, солнце потекло ручьями)

    Быть может, солнце потекло ручьями,
    И не звонки трамваев — блеск его звенит,
    Блеск, отраженный стеклами и остриями,
    Железо раскаливший и гранит…
    
    Аэроплан, как мошка в паутине,
    В дали задымленной над лесом труб…
    Шар слишком золотой язвителен и груб…
    Не дьявол ли плывет в лазурном паланкине,
    И к нам летит огонь с его тлетворных губ…
    
    Минуты зноя длительны и жутки,
    Обуглится земля, испепелив сердца…
    Кровавое перо на шляпе проститутки
    Как ярый знак безумья и конца.


    1915

    * * *

    Как зарево пожара
    Пылал закат
    И огненная чара
    Ласкала сад.
    
    На розовевший глетчер
    Всползала тень,
    Вздыхал истомно вечер,
    Весь тишь и лень.
    
    Закат у тучи в лапах
    Пылал и гас,
    От роз тягучий запах
    Дурманил нас
    
    Мы ждали возвращенья
    Веселых коз
    Так много было рденья
    Так много роз.
    
    С ладьею белокрылой
    На золотом
    Гладь озера сменило
    Закатным сном.


    «Пробуждение» № 12, 1911

    Курган

    В бору у дороги,
    Плешив и песчан,
    Высокий, пологий
    Курган.
    
    Палит огневое
    И шум разливной
    Проходит по хвое
    Волной.
    
    Ковром до оврага,
    Где ключ пересох,
    Густая деряга
    И мох.
    
    А там повилика,
    Богульник, шалфей
    И кровь-земляника
    У пней.
    
    Есть слух, что в кургане
    Разбойник зарыт,
    Что кровь в его ране
    Кипит.
    
    Что ночью он волком
    Выходит седым
    И верится толкам
    Пустым.
    
    Плывут лебедями
    В простор облака,
    Скользят облаками
    Века.
    
    Курган безымянный
    И небо, затон,
    И бор этот пьяный,
    Все — сон. 


    1912

    Мать-земля

    Мать-земля, ты вешней новью
    Заманила в даль меня,
    И с веселою любовью
    Я гляжу на зеленя.
    Полетел бы с ветром шалым,
    Погоняя облака,
    Что сквозят живым опалом
    И кудрявятся слегка.
    Грач кричит, свежеют кочки
    И уж роет землю крот,
    Набухают сочно почки
    Сочный дух от них идет.
    Паутина золотая,
    Словно солнечная нить…
    Все смеется, оживая.
    Мать-земля, так сладко жить!..
    Тайн, чудес ты кроешь много
    И дружна с сестрой-водой.
    Ты следишь, упорно, строго
    За благой их чередой.
    Но дивит меня светлее,
    Больше мудрости твоей.
    То, что небо, пламенея,
    Стало выше, голубей…
    Что, раскрывшись, беспредельно
    Снова новым стал простор.
    Что ширяет мысль бесцельно,
    Что пирует пьяно взор.
    Что растут опять напевы…
    В сердце вольность и порыв,
    Что в улыбке нежной девы
    Обещанье и призыв. 


    «Пробуждение» № 8, 1912

    Монастырь

    Среди полей, где золотистый
    Желтеет бархат спелой ржи,
    Где, беспокойны, голосисты,
    Снуют проворные стрижи,
    Где неоглядны высь и ширь, —
    Как древний старец — монастырь.
    
    Колокола его звонницы
    Уставный вытвердили зов;
    Ветхи, обрушены бойницы
    Дождями, крыльями ветров.
    Растет трава на них и мох.
    Внизу, по рву — чертополох.
    
    Зеленой шапкой сад высокий,
    Где полонила все ветла,
    Где ярко-сини, крутобоки
    В червонных звездах купола,
    Где стен церковных белизна,
    Где дрема шелестов полна.
    
    Предел холму — обрыв песчаный
    У круглой башни угловой;
    От повилики дух медвяный,
    А под обрывом — дуб кривой;
    Из-под корней его, певуч,
    Бело-кипучий плещет ключ.
    
    Врата обители суровы,
    Где в землю врос их низкий свод;
    На камне, как бы след подковы, —
    То, говорят, подземный ход
    Помечен, — он прорыт под сад,
    В конце его — несметный клад.
    
    Здесь жизнь моя скользит бесшумно.
    Едва затеплится заря —
    Встаю; почти весь день раздумно
    Брожу вокруг монастыря,
    И мнится, льет он строгий свет
    И шепчет были темных лет. 


    1911

    На кладбище

    Здесь проще все и смыслы явней.
    Опять, опять к тебе пришел.
    Старуха-липа, друг мой давний.
    Вдыхать твой цвет и слушать пчел.
    
    Опять из рук упала книга,
    Милее небо и весна
    И сладость длящегося мига
    Неизъяснима и нежна,
    
    Священ уют мой одинокий,
    Я сердце полдню отдаю,
    Моя мечта — голубоокий
    Цветок, плывущий по ручью
    
    Из камня — белая ограда…
    Здесь шум не слышен городской,
    Нет, счастья большего не надо,
    Чем ясный, солнечный покой.
    
    Так убедительны и четки
    Следы последней суеты,
    Венки жестяные, решетки.
    Могилы, плиты и кресты.


    «Пробуждение» № 5, 1911

    О железном шахтере

    Потерпи, товарищ, скоро
    Будешь сыт я пьян за двух.
    Про железного шахтера
    С каждым днем яснее слух.
    
    Не напрасно в камнях чах ты,
    Ждал и верил много лет.
    Он нас выведет из шахты
    На веселый, вольный свет.
    
    Ноет грудь и поясница,
    И стоит туман в глазах.
    Полетит душа, как птица,
    Отдохнуть в родных полях.
    
    Нам, товарищ, по дороге,
    Оба — пасынки судьбы,
    Кто-то встретит на пороге
    Покосившейся избы?
    
    Потерпи еще, брат, скоро
    Будешь сыт и пьян за двух.
    Про железного шахтера
    С каждым днем яснее слух.


    «Пробуждение» № 23, 1906

    * * *

    Один вопрос меня волнует темный,
    Он неотступно властен надо мной:
    Что этот мир стремящийся, огромный.
    И что в нем я с испуганной душой.
    
    Одно томит печальное сомненье,
    Что если, замкнут в круге роковом,
    Я обречен на вечное забвенье
    За мой извечный грех пред божеством.
    
    И лишь одна надежда неизменно
    Меня влечет, спасая, как ладья.
    Пусть бытие мое прискорбно, тленно,
    Через любовь сам стану Богом я. 


    1912

    Под звон колоколов

    Гуди и властвуй, медь колоколов,
    Гуди, литая…
    Увидел я тебя, дед русских городов.
    И полюбил, мечтая.
    
    Столетиями лик твой полустерт.
    Но через топи, чащи
    Как древле свет его молитвенный простерт
    По всей Руси скорбящей.
    
    В пыли дорожной чертят посошки;
    Больны и сиры,
    Бредут, понурясь бабы, мужики
    Твои услышать клиры.
    
    Подвижников в нетлении узреть
    В печорах тесных,
    Поведать думы им и сердце обогреть.
    Ждать знамений чудесных.
    
    Из солнца отлиты, как братья, купола.
    Сквозь зелень белоснежность.
    И как бы ни рвались в простор колокола, —
    Вовеки безмятежность.
    
    Улыбки неба в слитках серебра,
    Хмелина воли,
    Величье древнее и мощь Днепра.
    Там, дале — на Подоле
    
    Добрынюшка, Алеша, ты, Илья,
    И ты, Микула,
    Не ладно на Руси: все туча воронья,
    Что ночь, запологнула.
    
    И не на Лысой, ведьмовской горе…
    Злыда и кровь повсюду…
    Сколь долго быть еще неправедной поре,
    Такому лиху, блуду.
    
    Недужна Русь. Трудне ее недуг.
    Чем гнет Батыев,
    Цели ж, печальницу, от лютых мук,
    Гуди, надежда-Киев!


    1914

    Принцесса

    Принцессе подвластна нездешняя сила,
    У нее на груди талисман,
    Принцесса влюбленного принца склонила
    На дерзкий обман.
    
    Было в замке приветно и шумно,
    Он пел гордую песнь королю
    И, вспенивши кубок, воскликнул безумно
    С кем разделю?
    
    Страшно смутились стоявшие рядом,
    Но король дал им знак головой
    И, смерив певца испытующим взглядом,
    Твердо ответил: «со мной!»
    
    Кубок был выпит бесстрашно и свято,
    Кубок был выпит до дна,
    И обнял он принца, целуя как брата,
    И оба сказали: «вина!»…
    
    Там где теперь их могила,
    Утром принцессу ласкает туман.
    Ей подвластна нездешняя сила,
    У нее на груди талисман!


    «Пробуждение» № 5, 1906

    Смех зеркал

    В пылу хмельных утех
    Порой мне страшен смех зеркал,
    Кто в смыслы вечные вникал,
    Тот знает этот смех.
    
    Я помню вечер, — ты звала,
    Звала и стала бы судьбой,
    И я пошел бы за тобой,
    Но вдруг предстали зеркала.
    
    Вдруг засмеялись блеском глаз
    Моих и не моих.
    Глаза, глаза, я видел их
    Такими в первый раз.
    
    Взглянула ты и поняла,
    В тот миг прошли года
    И мы расстались навсегда, —
    Нас разлучили зеркала.


    1910

    У монастырских врат

    Врата монастыря державно-строго
    Венчает башня, и на ней суров
    Склонив трубу к холмам, где вьет дорога,
    Стал медный ангел смерти у часов.
    
    Вратами этими проходит много
    Усталых странников, хромых, слепцов
    Но, как бы жизнь их не была убога,
    Равно всем, ангел, твой прискорбен зов
    
    Пусть благодатных солнц не счесть у Бога
    Под сводом необъятного чертога,
    Пусть вечен мир, всегда творим и нов.
    Но сердце у могильного порога
    
    Полно тоски, и нет утешных слов,
    Бледнеет мысль, рождается тревога. 


    1912

    * * *

    Усталая луна
    Над бледными полями.
    Задумчиво-грустна,
    Скользит меж облаками.
    
    Мороз, сердитый дед,
    Хватает ловко, емко
    И, заметая след,
    Шуршит, вихрит поземка.
    
    Ровна, что холст, бела
    Искрится пуховица.
    Вокруг седая мгла
    Тревожно шевелится.
    
    Хоть ты, мороз, и лих,
    Постой: прогнав метели,
    Придет к земле жених
    И зазвенят капели.
    
    Придет, взбодрит ростки
    На пашнях запотелых.
    Завяжет узелки
    На ветках посвежелых.
    
    Натужится река
    Сломает домовину,
    И, буйно-широка,
    Помчит за льдиной льдину.
    
    Для первого венка
    Зачатый в мощном чреве,
    Глаз желтого цветка
    Зажжется на сугреве.
    
    Глядишь — и первый воз
    Илья прокатит в туче.
    Так что ж — ярись, мороз,
    Иглись, коли, колючий.


    <1912>

    Хвала солнцу

    Вновь из-за моря взошло огнеликое,
    Сладостно розам цвести,
    Сколько эонов царишь ты, великое,
    Правя земные пути!
    
    Новой и новой ты гордо победою
    Там, где в лесу цикадей,
    Тяжко ступал бронтозавр,
    Ныне в веках я с Платоном беседую.
    
    Кроет глаза от лучей,
    Шелестно-зыблемый лавр.
    
    Мне недоступный туманится в вечности
    Творческий замысел твой,
    В днях не заметив своей быстротечности.
    Стану червем иль травой.
    
    В этом основа божественной цельности,
    Строгая близость моя
    Братьям иной череды.
    Так я причастен твоей запредельности.
    Мудрый отец бытия,
    Кормчий зеленой звезды!
    
    Царственно даришь, нет счета сокровищам,
    Меры могуществу, сил.
    Знаю, мой предок косматым чудовищем
    Гнезда с ворчанием вил.
    
    Мысли в пьянящую даль устремленные —
    Стрелы сквозь ночь и гроба —
    К радостям новых огней,
    Братья, как я в золотое влюбленные,
    Верю, что ваша судьба
    Будет прекрасней моей.


    1910

    Чёрная пантера

    Смерть за железом решетки,
    Черная ходит пантера,
    В мягкой, но твердой походке
    Царственной гордости мера.
    
    В длинных зрачках, устремленных
    Дикостью памятных снов,
    Тайна никем не пройденных
    Девственно-пряных лесов:
    
    В полдень там смолы, растаяв,
    Каплют; их запах — отрава;
    Крик обезьян, попугаев,
    Медленный шорох удава.
    
    Здесь же понурые клочья
    Вьюжных, слепых облаков;
    Здесь даже позднею ночью
    Стук экипажей, шагов.
    
    Люди, меж вами так редки
    Гордые смелые лица,
    В тесной, загаженной клетке
    Вас презирает — царица.


    1913

    * * *

    Шумит в ветвях апрельский ветер
    И лужи синие рябит,
    Позолотивший сосны вечер
    Весенней свежестью кадит.
    
    Кто ты с зовущими глазами
    Мне повстречалась, так стройна.
    И на закат ушла полями,
    Быть может, ты — сама весна.
    
    Тобою брошенную ветку
    Я поднял и молюсь без слов.
    Присел на пень, гляжу сквозь сетку
    Свежо очерченных кустов.
    
    Сегодня лампы не зажгу я,
    Окно приветно распахну
    И буду слушать как ликуя
    Бегут ручьи, поют весну.
    
    От влажной ветки дух смолистый
    Помолодит и опьянит.
    Повиснет месяц серебристый
    И грезой сердце вдохновит.




    Всего стихотворений: 27



  • Количество обращений к поэту: 5234





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия