Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений
Переводы русских поэтов на другие языки

Русская поэзия >> Булат Шалвович Окуджава

Булат Шалвович Окуджава (1924-1997)


    Все стихотворения Булата Окуджавы на одной странице


    * * *

    А мы с тобой, брат, из пехоты,
    А летом лучше, чем зимой.
    С войной покончили мы счеты...
    Бери шинель - пошли домой.
    
    Война нас гнула и косила.
    Пришел конец и ей самой.
    Четыре года мать без сына...
    Бери шинель - пошли домой.
    
    К золе и пеплу наших улиц
    Опять, опять, товарищ мой,
    Скворцы пропавшие вернулись...
    Бери шинель - пошли домой.
    
    А ты с закрытыми очами
    Спишь под фанерною звездой.
    Вставай, вставай, однополчанин,
    Бери шинель - пошли домой.
    
    Что я скажу твоим домашним,
    Как встану я перед вдовой?
    Неужто клясться днем вчерашним?
    Бери шинель - пошли домой.
    
    Мы все - войны шальные дети,
    И генерал, и рядовой
    Опять весна на белом свете...
    Бери шинель - пошли домой.



    Ангелы

    Выходят танки из леска,
    устало роют снег,
    а неотступная тоска
    бредет за нами вслед.
    
    Победа нас не обошла,
    да крепко обожгла.
    Мы на поминках водку пьем,
    да ни один не пьян.
    
    Мы пьем напропалую
    одну, за ней вторую,
    пятую, десятую,
    горькую, десантную.
    
    Она течет, и хоть бы черт,
    ну хоть бы что - ни капельки...
    Какой учет, когда течет?
    А на закуску - яблоки.
    
    На рынке не развешенные
    дрожащею рукой,
    подаренные женщиной,
    заплаканной такой.
    
    О ком ты тихо плакала?
    Все, знать, не обо мне,
    пока я топал ангелом
    в защитной простыне.
    
    Ждала, быть может, слова,
    а я стоял едва,
    и я не знал ни слова,
    я все забыл слова.
    
    Слова, слова... О чем они?
    И не припомнишь всех.
    И яблочко моченое
    упало прямо в снег.
    
    На белом снегу
    лежит оно.
    Я к вам забегу
    давным-давно,
    
    как еще до войны,
    как в той тишине,
    когда так нужны
    вы не были мне...


    1957


    Арбатский романс

    Арбатского романса знакомое шитье,
    к прогулкам в одиночестве пристрастье,
    из чашки запотевшей счастливое питье
    и женщины рассеянное «здрасьте»…
    
    Не мучьтесь понапрасну: она ко мне добра.
    Светло иль грустно — век почти что прожит.
    Поверьте, эта дама из моего ребра,
    и без меня она уже не может.
    
    Бывали дни такие — гулял я молодой,
    глаза глядели в небо голубое,
    еще был не разменян мой первый золотой,
    пылали розы, гордые собою.
    
    Еще моя походка мне не была смешна,
    еще подошвы не поотрывались,
    за каждым поворотом, где музыка слышна,
    какие мне удачи открывались!
    
    Любовь такая штука: в ней так легко пропасть,
    зарыться, закружиться, затеряться…
    Нам всем знакома эта мучительная страсть,
    поэтому нет смысла повторяться.
    
    Не мучьтесь понапрасну: всему своя пора.
    Траву взрастите — к осени сомнется.
    Вы начали прогулку с арбатского двора,
    к нему-то все, как видно, и вернется.
    
    Была бы нам удача всегда из первых рун,
    и как бы там ни холило, ни било,
    в один прекрасный полдень оглянетесь вокруг,
    и все при вас, целехонько, как было:
    
    арбатского романса знакомое шитье,
    к прогулкам в одиночестве пристрастье,
    из чашки запотевшей счастливое питье
    и женщины рассеянное «здрасьте»…



    * * *

    Ах, война, что ж ты сделала, подлая:
    стали тихими наши дворы,
    наши мальчики головы подняли,
    повзрослели они до поры,
    на пороге едва помаячили
    и ушли за солдатом солдат…
    
    До свидания, мальчики! Мальчики,
    постарайтесь вернуться назад.
    
    Нет, не прячьтесь вы, будьте высокими,
    не жалейте ни пуль, ни гранат
    и себя не щадите вы… И все-таки
    постарайтесь вернуться назад.
    
    Ах, война, что ж ты, подлая, сделала:
    Вместо свадеб — разлуки и дым!
    Наши девочки платьица белые
    Раздарили сестренкам своим.
    Сапоги… Ну куда от них денешься?
    Да зеленые крылья погон…
    
    Вы наплюйте на сплетников, девочки!
    Мы сведем с ними счеты потом.
    Пусть болтают, что верить вам не во что,
    Что идете войной наугад…
    
    До свидания, девочки! Девочки,
    Постарайтесь вернуться назад!



    * * *

    Быстро молодость проходит, дни счастливые крадет.
    Что назначено судьбою — обязательно случится:
    то ли самое прекрасное в окошко постучится,
    то ли самое напрасное в объятья упадет.
    
    Так не делайте ж запасов из любви и доброты
    и про черный день грядущий не копите милосердье:
    пропадет ни за понюшку ваше горькое усердье,
    лягут ранние морщины от напрасной суеты.
    
    Жаль, что молодость мелькнула, жаль, что старость коротка.
    Все теперь как на ладони: лоб в поту, душа в ушибах…
    Но зато уже не будет ни загадок, ни ошибок —
    только ровная дорога до последнего звонка.



    В городском саду

    Круглы у радости глаза и велики —
                               у страха,
    и пять морщинок на челе
            от празднеств и обид...
    Но вышел тихий дирижер,
    но заиграли Баха,
    и все затихло, улеглось и обрело
    свой вид.
    
    Все встало на свои места,
           едва сыграли Баха...
    Когда бы не было надежд —
         на черта белый свет?
    К чему вино, кино, пшено,
            квитанции Госстраха
    и вам — ботинки первый сорт,
    которым сносу нет?
    
    «Не все ль равно: какой земли
           касаются подошвы?
    Не все ль равно: какой улов
              из волн несет рыбак?
    Не все ль равно: вернешься цел
    или в бою падешь ты,
    и руку кто подаст в беде —
    товарищ или враг?..»
    
    О, чтобы было все не так,
             чтоб все иначе было,
    наверно, именно затем,
    наверно, потому
    играет будничный оркестр
    привычно и вполсилы,
    а мы так трудно и легко
    все тянемся к нему.
    
    Ах, музыкант, мой музыкант!
    Играешь, да не знаешь,
    что нет печальных, и больных,
                 и виноватых нет,
    когда в прокуренных руках
        так просто ты сжимаешь,
    ах, музыкант, мой музыкант,
        черешневый кларнет!



    * * *

    В земные страсти вовлеченный,
    я знаю, что из тьмы на свет
    однажды выйдет ангел черный
    и крикнет, что спасенья нет.
    Но простодушный и несмелый,
    прекрасный, как благая весть,
    идущий следом ангел белый
    прошепчет, что надежда есть.



    Ванька Морозов

                 А. Межирову
    
    За что ж вы Ваньку-то Морозова?
    Ведь он ни в чем не виноват.
    Она сама его морочила,
    а он ни в чем не виноват.
    
    Он в старый цирк ходил на площади
    и там циркачку полюбил.
    Ему чего-нибудь попроще бы,
    а он циркачку полюбил.
    
    Она по проволке ходила,
    махала белою рукой,
    и страсть Морозова схватила
    своей мозолистой рукой.
    
    А он швырял большие сотни:
    ему-то было все равно.
    А по нему Маруся сохла,
    и было ей не все равно.
    
    Он на извозчиках катался,
    циркачке чтобы угодить,
    и соблазнить ее пытался,
    чтоб ей, конечно, угодить.
    
    Не думал, что она обманет:
    ведь от любви беды не ждешь...
    Ах, Ваня, Ваня, что ж ты, Ваня?
    Ведь сам по проволке идешь!



    Веселый барабанщик

    Будет полдень, суматохою пропахший,
    Звон трамваев и людской водоворот,
    Но прислушайся — услышишь, как веселый барабанщик
    С барабаном вдоль по улице идет.
    
    Будет вечер — заговорщик и обманщик,
    Темнота на мостовые упадет,
    Но вглядись — и ты увидишь, как веселый барабанщик
    С барабаном вдоль по улице идет.
    
    Грохот палочек… то ближе он, то дальше.
    Сквозь сумятицу, и полночь, и туман…
    Неужели ты не слышишь, как веселый барабанщик
    Вдоль по улице проносит барабан?!



    * * *

    Глаза - неведомые острова
    лугов зеленых,
    тобою населенных.
    Там не в чести слова
    и часовые стерегут кордоны.
    
    Там, прямо в утро
    окуная головы,
    воркуют голуби
    задумчиво и мудро.
    
    Там окна плещут
    на рассвете ставнями...
    А я прикинусь странником,
    мешок - за плечи.
    
    Мне нужно в ту страну!
    И, поздно или рано,
    я зоркую охрану
    обману.


    1957


    Голубой шарик

    Девочка плачет: шарик улетел.
    Ее утешают, а шарик летит.
    
    Девушка плачет: жениха все нет.
    Ее утешают, а шарик летит.
    
    Женщина плачет: муж ушел к другой.
    Ее утешают, а шарик летит.
    
    Плачет старушка: мало пожила…
    А шарик вернулся, а он голубой.



    Гончар

    Красной глины беру прекрасный ломоть
    и давить начинаю его, и ломать,
    плоть его мять,
                и месить,
                     и молоть...
    И когда остановится гончарный круг,
    на красной чашке качнется вдруг
    желтый бык — отпечаток с моей руки,
    серый аист, пьющий из белой реки,
    черный нищий,
    поющий последний стих,
    две красотки зеленых, пять рыб голубых...
    Царь, а царь,
    это рыбы раба твоего,
    бык раба твоего...
    Больше нет у него ничего.
    Черный нищий, поющий во имя его,
    от обид обалдевшего
                    раба твоего.
    Царь, а царь,
    хочешь, будем вдвоем рисковать:
    ты башкой рисковать, я тебя рисовать?
    Вместе будем с тобою
                    озоровать:
    Бога — побоку,
            бабу — под бок, на кровать?!
    Царь, а царь,
    когда ты устанешь из золота есть,
    вели себе чашек моих принесть,
    где желтый бык —
    отпечаток с моей руки,
    серый аист, пьющий из белой реки,
    черный нищий, поющий последний стих,
    две красотки зеленых,
    пять рыб голубых...



    Дерзость, или Разговор перед боем

    — Господин лейтенант, что это вы хмуры?
    Аль не по сердцу вам ваше ремесло?
    
    — Господин генерал, вспомнились амуры —
    не скажу, чтобы мне с ними не везло.
    
    — Господин лейтенант, нынче не до шашней:
    скоро бой предстоит, а вы все про баб!
    
    — Господин генерал, перед рукопашной
    золотые деньки вспомянуть хотя б.
    
    — Господин лейтенант, не к добру все это!
    Мы ведь здесь для того, чтобы побеждать…
    
    — Господин генерал, будет нам победа,
    да придется ли мне с вами пировать?
    
    — На полях, лейтенант, кровию политых,
    расцветет, лейтенант, славы торжество…
    
    — Господин генерал, слава для убитых,
    а живому нужней женщина его.
    
    — Черт возьми, лейтенант, да что это с вами!
    Где же воинский долг, ненависть к врагу?!
    
    — Господин генерал, посудите сами:
    я и рад бы приврать, да вот не могу…
    
    — Ну гляди, лейтенант, каяться придется!
    Пускай счеты с тобой трибунал сведет…
    
    — Видно, так, генерал: чужой промахнется,
    а уж свой в своего всегда попадет.



    Дунайская фантазия

                          Оле
    
    Как бы мне сейчас хотелось в Вилкове
                                    вдруг очутиться!
    Там - каналы, там - гондолы, гондольеры.
    Очутиться, позабыться, от печалей отшутиться:
    ими жизнь моя отравлена без меры.
    
    Там побеленные стены и фундаменты цветные,
    а по стенам плющ клубится для оправы.
    И лежат на солнцепеке безопасные, цепные,
    показные, пожилые волкодавы.
    
    Там у пристани танцуют жок, а может быть, сиртаки:
    сыновей своих в солдаты провожают.
    Всё надеются: сгодятся для победы, для атаки,
    а не хватит - сколько надо, нарожают.
    
    Там опять для нас с тобою дебаркадер домом служит.
    Мы гуляем вдоль Дуная, рыбу удим.
    И объятья наши жарки, и над нами ангел кружит
    и клянется нам, что счастливы мы будем.
    
    Как бы мне сейчас хотелось очутиться в том,
                                        вчерашнем,
    быть влюбленным и не думать о спасенье,
    пить вино из черных кружек, хлебом заедать
                                       домашним,
    чтоб смеялась ты и плакала со всеми.
    
    Как бы мне сейчас хотелось ускользнуть туда,
                                          в начало,
    к тем ребятам уходящим приобщиться.
    И с тобою так расстаться у дунайского причала,
    чтоб была еще надежда воротиться.



    * * *

    Ехал всадник на коне.
    Артиллерия орала.
    Танк стрелял. Душа сгорала.
    Виселица на гумне...
    Иллюстрация к войне.
    
    Я, конечно, не помру:
    ты мне раны перевяжешь,
    слово ласковое скажешь.
    Все затянется к утру...
    Иллюстрация к добру.
    
    Мир замешан на крови.
    Это наш последний берег.
    Может, кто и не поверит -
    ниточку не оборви...
    Иллюстрация к любви.



    Искала прачка клад

    На дне глубокого корыта
    так много лет подряд
    не погребенный, не зарытый
    искала прачка клад.
    
    Корыто от прикосновенья
    звенело под струну,
    и плыли пальцы, розовея,
    и шарили по дну.
    
    Корыта стенки как откосы,
    омытые волной.
    Ей снился сын беловолосый
    над этой глубиной
    
    и что-то очень золотое,
    как в осень листопад...
    И билась пена о ладони —
    искала прачка клад.


    1958


    Король

    Во дворе, где каждый вечер все играла радиола,
    где пары танцевали, пыля,
    ребята уважали очень Леньку Королева
    и присвоили ему званье короля.
    
    Был король, как король, всемогущ.
    И если другу
    станет худо и вообще не повезет,
    он протянет ему свою царственную руку,
    свою верную руку,- и спасет.
    
    Но однажды, когда «мессершмитты», как вороны,
    разорвали на рассвете тишину,
    наш Король, как король, он кепчонку, как корону —
    набекрень, и пошел на войну.
    
    Вновь играет радиола, снова солнце в зените,
    да некому оплакать его жизнь,
    потому что тот король был один (уж извините),
    королевой не успел обзавестись.
    
    Но куда бы я ни шел, пусть какая ни забота
    (по делам или так, погулять),
    все мне чудится, что вот за ближайшим поворотом
    Короля повстречаю опять.
    
    Потому что на войне, хоть и правда стреляют,
    не для Леньки сырая земля.
    Потому что (виноват), но я Москвы не представляю
    без такого, как он, короля.



    Март великодушный

    У отворенных
          у ворот лесных,
    откуда пахнет сыростью,
                      где звуки
    стекают по стволам,
                стоит лесник,
    и у него —
          мои глаза и руки.
    А лесу платья старые тесны.
    Лесник качается
                на качкой кочке
    и все старается
                не прозевать весны
    и первенца принять
            у первой почки.
    Он наклоняется — помочь готов,
    он вслушивается,
            лесник тревожный,
    как надрывается среди стволов
    какой-то стебелек
              неосторожный.
    Давайте же не будем обижать
    сосновых бабок и еловых внучек,
    пока они
          друг друга учат,
    как под открытым небом
                   март рожать!
    Все снова выстроить — нелегкий срок,
    как зиму выстоять, хоть и знакома...
    И почве выстрелить
               свой стебелек,
    как рамы выставить хозяйке дома...
    
    ...Лес не кончается.
              И под его рукой
    лесник качается,
             как лист послушный...
    Зачем отчаиваться,
                мой дорогой?
    Март намечается
             великодушный!



    Молитва

    Пока Земля еще вертится,
            пока еще ярок свет,
    Господи, дай же ты каждому,
            чего у него нет:
    мудрому дай голову,
            трусливому дай коня,
    дай счастливому денег...
            И не забудь про меня.
    
    Пока Земля еще вертится —
            Господи, твоя власть!—
    дай рвущемуся к власти
            навластвоваться всласть,
    дай передышку щедрому,
            хоть до исхода дня.
    Каину дай раскаяние...
            И не забудь про меня.
    
    Я знаю: ты все умеешь,
            я верую в мудрость твою,
    как верит солдат убитый,
            что он проживает в раю,
    как верит каждое ухо
            тихим речам твоим,
    как веруем и мы сами,
            не ведая, что творим!
    
    Господи мой Боже,
            зеленоглазый мой!
    Пока Земля еще вертится,
            и это ей странно самой,
    пока ей еще хватает
            времени и огня,
    дай же ты всем понемногу...
            И не забудь про меня.



    Музыка

    Вот ноты звонкие органа
    то порознь вступают, то вдвоем,
    и шелковые петельки аркана
    на горле стягиваются моем.
    И музыка передо мной танцует гибко,
    и оживает все до самых мелочей:
    пылинки виноватая улыбка
    так красит глубину ее очей!
    Ночной комар, как офицер гусарский, тонок,
    и женщина какая-то стоит,
    прижав к груди стихов каких-то томик,
    и на колени падает старик,
    и каждый жест велик, как расстоянье,
    и веточка умершая жива, жива…
    И стыдно мне за мелкие мои старанья
    и за непоправимые слова.
    …Вот сила музыки. Едва ли
    поспоришь с ней бездумно и легко,
    как будто трубы медные зазвали
    куда-то горячо и далеко…
    И музыки стремительное тело
    плывет, кричит неведомо кому:
    «Куда вы все?! Да разве в этом дело?!»
    А в чем оно? Зачем оно? К чему?!!
    …Вот чёрт, как ничего еще не надоело!



    * * *

                    М. Хуциеву
    
    Мы приедем туда, приедем,
    проедем — зови не зови —
    вот по этим каменистым, по этим
    осыпающимся дорогам любви.
    
    Там мальчики гуляют, фасоня,
    по августу, плавают в нем,
    и пахнет песнями и фасолью,
    красной солью и красным вином.
    
    Перед чинарою голубою
    поет Тинатин в окне,
    и моя юность с моей любовью
    перемешиваются во мне.
    
    ...Худосочные дети с Арбата,
    вот мы едем, представь себе,
    а арба под нами горбата,
    и трава у вола на губе.
    
    Мимо нас мелькают автобусы,
    перегаром в лица дыша...
    Мы наездились, мы не торопимся,
    мы хотим хоть раз не спеша.
    
    После стольких лет перед бездною,
    раскачавшись, как на волнах,
    вдруг предстанет, как неизбежное,
    путешествие на волах.
    
    И по синим горам, пусть не плавное,
    будет длиться через мир и войну
    путешествие наше самое главное
    в ту неведомую страну.
    
    И потом без лишнего слова,
    дней последних не торопя,
    мы откроем нашу родину снова,
    но уже для самих себя.



    * * *

    Не бродяги, не пропойцы,
    за столом семи морей
    вы пропойте, вы пропойте
    славу женщине моей!
    
    Вы в глаза ее взгляните,
    как в спасение свое,
    вы сравните, вы сравните
    с близким берегом ее.
    
    Мы земных земней. И вовсе
    к черту сказки о богах!
    Просто мы на крыльях носим
    то, что носят на руках.
    
    Просто нужно очень верить
    этим синим маякам,
    и тогда нежданный берег
    из тумана выйдет к вам.



    * * *

    Не вели, старшина, чтоб была тишина.
    Старшине не все подчиняется.
    Эту грустную песню придумала война...
    Через час штыковой начинается.
    
    Земля моя, жизнь моя, свет мой в окне...
    На горе врагу улыбнусь я в огне.
    Я буду улыбаться, черт меня возьми,
    в самом пекле рукопашной возни.
    
    Пусть хоть жизнь свою укорачивая,
    я пойду напрямик
    в пулеметное поколачиванье,
    в предсмертный крик.
    А если, на шаг всего опередив,
    достанет меня пуля какая-нибудь,
    сложите мои кулаки на груди
    и улыбку мою положите на грудь.
    Чтоб видели враги мои и знали бы впредь,
    как счастлив я за землю мою умереть!
    
    ...А пока в атаку не сигналила медь,
    не мешай, старшина, эту песню допеть.
    Пусть хоть что судьбой напророчится:
    хоть славная смерть,
    	хоть геройская смерть -
    умирать все равно, брат, не хочется.



    * * *

    Не сольются никогда зимы долгие и лета:
    у них разные привычки и совсем несхожий вид.
    Не случайны на земле две дороги - та и эта,
    та натруживает ноги, эта душу бередит.
    
    Эта женщина в окне в платье розового цвета
    утверждает, что в разлуке невозможно жить без слез,
    потому что перед ней две дороги - та и эта,
    та прекрасна, но напрасна, эта, видимо, всерьез.
    
    Хоть разбейся, хоть умри - не найти верней ответа,
    и куда бы наши страсти нас с тобой не завели,
    неизменно впереди две дороги - та и эта,
    без которых невозможно, как без неба и земли.



    Новое утро

    Не клонись-ка ты, головушка,
    от невзгод и от обид,
    мама, белая голубушка,
    утро новое горит.
    
    Все оно смывает начисто,
    все разглаживает вновь...
    Отступает одиночество,
    возвращается любовь.
    
    И сладки, как в полдень пасеки,
    как из детства голоса,
    твои руки, твои песенки,
    твои вечные глаза.


    1957


    * * *

    Нужны ли гусару сомненья,
    Их горький и въедливый дым,
    Когда он в доспехах с рожденья
    И слава всегда перед ним?
    
    И в самом начале сраженья,
    И после, в пылу, и потом,
    Нужны ли гусару сомненья
    В содеянном, в этом и в том?
    
    Покуда он легок, как птица,
    Пока он горяч и в седле,
    Врагу от него не укрыться:
    Нет места двоим на земле.
    
    И что ему в это мгновенье,
    Когда позади — ничего,
    Потомков хула иль прощенье?
    Они не застанут его.
    
    Он только пришел из похода,
    Но долг призывает опять.
    И это, наверно, природа,
    Которую нам не понять.
    
    …Ну, ладно. Враги перебиты,
    а сам он дожил до седин.
    И клетчатым пледом прикрытый,
    Рассеянно смотрит в камин.
    
    Нужны ли гусару сомненья
    Хотя бы в последние дни,
    Когда, огибая поленья,
    В трубе исчезают они?



    Оловянный солдатик моего сына

    Земля гудит под соловьями,
    под майским нежится дождем,
    а вот солдатик оловянный
    на вечный подвиг осужден.
    
    Его, наверно, грустный мастер
    пустил по свету невзлюбя.
    Спроси солдатика: «Ты счастлив?»
    И он прицелится в тебя.
    
    И в смене праздников и буден,
    в нестройном шествии веков
    смеются люди, плачут люди,
    а он все ждет своих врагов.
    
    Он ждет упрямо и пристрастно,
    когда накинутся трубя...
    Спроси его: «Тебе не страшно?»
    И он прицелится в тебя.
    
    Живет солдатик оловянный
    предвестником больших разлук
    и автоматик окаянный
    боится выпустить из рук.
    
    Живет защитник мой, невольно
    сигнал к сраженью торопя.
    Спроси его: «Тебе не больно?»
    И он прицелится в тебя.



    * * *

    Осень ранняя. Падают листья.
    Осторожно ступайте в траву.
    Каждый лист — это мордочка лисья…
    Вот земля, на которой живу.
    
    Лисы ссорятся, лисы тоскуют,
    лисы празднуют, плачут, поют,
    а когда они трубки раскурят,
    значит — дождички скоро польют.
    
    По стволам пробегает горенье,
    и стволы пропадают во рву.
    Каждый ствол — это тело оленье…
    Вот земля, на которой живу.
    
    Красный дуб с голубыми рогами
    ждет соперника из тишины…
    Осторожней: топор под ногами!
    А дороги назад сожжены!
    
    …Но в лесу, у соснового входа,
    кто-то верит в него наяву…
    Ничего не попишешь: природа!
    Вот земля, на которой живу.



    * * *

    Пароход попрощается басом,
    и пойдет волной его качать...
    В жизни я наошибался.
    Не пора ли кончать?
    
    Вот я снова собираю пожитки
    и... опять совершаю ошибки.
    
    А кто-то кричит мне с порога:
    - Это ж не дорога, а морока!..
    
    А мне спешить далеко-далеко:
    жизнь не дается на два срока.


    1957


    Первый день на передовой

    Волнения не выдавая,
    оглядываюсь, не расспрашивая.
    Так вот она - передовая!
    В ней ничего нет страшного.
    
    Трава не выжжена, лесок не хмур,
    и до поры
    объявляется перекур.
    Звенят комары.
    
    Звенят, звенят
    возле меня.
    Летят, летят -
    крови моей хотят.
    
    Отбиваюсь в изнеможении
    и вдруг попадаю в сон:
    дым сражения, окружение,
    гибнет, гибнет мой батальон.
    
    А пули звенят
    возле меня.
    Летят, летят -
    крови моей хотят.
    
    Кричу, обессилев,
    через хрипоту:
    "Пропадаю!"
    И к ногам осины,
    весь в поту,
    припадаю.
    
    Жить хочется!
    Жить хочется!
    Когда же это кончится?..
    
    Мне немного лет...
    гибнуть толку нет...
    я ночных дозоров не выстоял...
    я еще ни разу не выстрелил...
    
    И в сопревшую листву зарываюсь
    и просыпаюсь...
    
    Я, к стволу осины прислонившись, сижу,
    я в глаза товарищам гляжу-гляжу:
    а что, если кто-нибудь в том сне побывал?
    А что, если видели, как я воевал?


    1957


    Песенка кавалергарда

    Кавалергарды, век недолог,
    и потому так сладок он.
    Поет труба, откинут полог,
    и где-то слышен сабель звон.
    Еще рокочет голос струнный,
    но командир уже в седле...
    Не обещайте деве юной
    любови вечной на земле!
    
    Течет шампанское рекою,
    и взгляд туманится слегка,
    и все как будто под рукою,
    и все как будто на века.
    Но как ни сладок мир подлунный -
    лежит тревога на челе...
    Не обещайте деве юной
    любови вечной на земле!
    
    Напрасно мирные забавы
    продлить пытаетесь, смеясь.
    Не раздобыть надежной славы,
    покуда кровь не пролилась...
    Крест деревянный иль чугунный
    назначен нам в грядущей мгле...
    Не обещайте деве юной
    любови вечной на земле!



    Песенка о Моцарте

                      И. Балаевой
    
    Моцарт на старенькой скрипке играет,
    Моцарт играет, а скрипка поет.
    Моцарт отечества не выбирает —
    просто играет всю жизнь напролет.
    Ах, ничего, что всегда, как известно,
    наша судьба — то гульба, то пальба...
    Не оставляйте стараний, маэстро,
    не убирайте ладони со лба.
    
    Где-нибудь на остановке конечной
    скажем спасибо и этой судьбе,
    но из грехов своей родины вечной
    не сотворить бы кумира себе.
    Ах, ничего, что всегда, как известно,
    наша судьба — то гульба, то пальба...
    Не расставайтесь с надеждой, маэстро,
    не убирайте ладони со лба.
    
    Коротки наши лета молодые:
    миг —
    и развеются, как на кострах,
    красный камзол, башмаки золотые,
    белый парик, рукава в кружевах.
    Ах, ничего, что всегда, как известно,
    наша судьба — то гульба, то пальба...
    Не обращайте вниманья, маэстро,
    не убирайте ладони со лба.



    Песенка о солдатских сапогах

    Вы слышите, грохочут сапоги,
    и птицы ошалелые летят,
    и женщины глядят из-под руки?
    Вы поняли, куда они глядят?
    
    Вы слышите: грохочет барабан?
    Солдат, прощайся с ней, прощайся с ней...
    Уходит взвод в туман-туман-туман...
    А прошлое ясней-ясней-ясней.
    
    А где же наше мужество, солдат,
    когда мы возвращаемся назад?
    Его, наверно, женщины крадут
    и, как птенца, за пазуху кладут.
    
    А где же наши женщины, дружок,
    когда вступаем мы на свой порог?
    Они встречают нас и вводят в дом,
    но в нашем доме пахнет воровством.
    
    А мы рукой на прошлое: вранье!
    А мы с надеждой в будущее: свет!
    А по полям жиреет воронье,
    а по пятам война грохочет вслед.
    
    И снова переулком - сапоги,
    и птицы ошалелые летят,
    и женщины глядят из-под руки...
    В затылки наши круглые глядят.


    1957


    Письмо к маме

    Ты сидишь на нарах посреди Москвы.
    Голова кружится от слепой тоски.
    На окне — намордник, воля — за стеной,
    ниточка порвалась меж тобой и мной.
    За железной дверью топчется солдат…
    Прости его, мама: он не виноват,
    он себе на душу греха не берет —
    он не за себя ведь — он за весь народ.
    
    Следователь юный машет кулаком.
    Ему так привычно звать тебя врагом.
    За свою работу рад он попотеть…
    Или ему тоже в камере сидеть!
    В голове убогой — трехэтажный мат…
    Прости его, мама: он не виноват,
    он себе на душу греха не берет —
    он не за себя ведь — он за весь народ.
    
    Чуть за Красноярском — твой лесоповал.
    Конвоир на фронте сроду не бывал.
    Он тебя прикладом, он тебя пинком,
    чтоб тебе не думать больше ни о ком.
    Тулуп на нем жарок, да холоден взгляд…
    Прости его, мама: он не виноват,
    он себе на душу греха не берет —
    он не за себя ведь — он за весь народ.
    
    Вождь укрылся в башне у Москвы-реки.
    У него от страха паралич руки.
    Он не доверяет больше никому,
    словно сам построил для себя тюрьму.
    Все ему подвластно, да опять не рад…
    Прости его, мама: он не виноват,
    он себе на душу греха не берет —
    он не за себя ведь — он за весь народ.



    Полночный тролейбус

    Когда мне невмочь пересилить беду,
    когда подступает отчаянье,
    я в синий троллейбус сажусь на ходу,
    в последний,
    в случайный.
    
    Полночный троллейбус, по улице мчи,
    верши по бульварам круженье,
    чтоб всех подобрать, потерпевших в ночи
    крушенье,
    крушенье.
    
    Полночный троллейбус, мне дверь отвори!
    Я знаю, как в зябкую полночь
    твои пассажиры - матросы твои -
    приходят
    на помощь.
    
    Я с ними не раз уходил от беды,
    я к ним прикасался плечами...
    Как много, представьте себе, доброты
    в молчанье,
    в молчанье.
    
    Полночный троллейбус плывет по Москве,
    Москва, как река, затухает,
    и боль, что скворчонком стучала в виске,
    стихает,
    стихает.


    1957


    Прощание с осенью

    Осенний холодок.
    Пирог с грибами.
    Калитки шорох и простывший чай.
    И снова
    неподвижными губами
    короткое, как вздох:
              «Прощай, прощай.»
    
    «Прощай, прощай...»
    Да я и так прощаю
    все, что простить возможно,
    обещаю
    простить и то, чего нельзя простить.
    Великодушным я обязан быть.
    
    Прощаю всех, что не были убиты
    тогда, перед лицом грехов своих.
    «Прощай, прощай...»
    Прощаю все обиды,
    обеды
    у обидчиков моих.
    
    «Прощай...»
    Прощаю, чтоб не вышло боком.
    Сосуд добра до дна не исчерпать.
    Я чувствую себя последним богом,
    единственным умеющим прощать.
    
    «Прощай, прощай...»
    Старания упрямы
    (знать, мне лишь не простится одному),
    но горести моей прекрасной мамы
    прощаю я неведомо кому.
    «Прощай, прощай...» Прощаю,
    не смущаю
    угрозами,
    надежно их таю.
    С улыбкою, размашисто прощаю,
    как пироги,
    прощенья раздаю.
    
    Прощаю побелевшими губами,
    покуда не повторится опять
    осенний горький чай
    пирог с грибами
    и поздний час -
                   прощаться и прощать.



    Речитатив

                    Владлену Ермакову
    
    Тот самый двор, где я сажал березы,
    был создан по законам вечной прозы
    и образцом дворов арбатских слыл;
    там, правда, не выращивались розы,
    да и Гомер туда не заходил...
    Зато поэт Глазков напротив жил.
    
    Друг друга мы не знали совершенно,
    но, познавая белый свет блаженно,
    попеременно — снег, дожди и сушь,
    разгулы будней, и подъездов глушь,
    и мостовых дыханье,
                     неизменно
    мы ощущали близость наших душ.
    
    Ильинку с Божедомкою, конечно,
    не в наших нравах предавать поспешно,
    в Усачевку, и Охотный ряд...
    Мы с ними слиты чисто и безгрешно,
    как с нашим детством — сорок лет подряд;
    мы с детства их пророки...
                         Но Арбат!..
    
    Минувшее тревожно забывая,
    на долголетье втайне уповая,
    все медленней живем, все тяжелей...
    Но песня тридцать первого трамвая
    с последней остановкой у Филей
    ввучит в ушах, от нас не отставая.
    
    И если вам, читатель торопливый,
    он не знаком, тот гордый, сиротливый,
    извилистый, короткий коридор
    от ресторана «Прага» до Смоляги
    и рай, замаскированный под двор,
    где все равны:
                 и дети и бродяги,
    спешите же...
             Все остальное — вздор.



    Сентиментальный марш

                        Е.Евтушенко
    
    Надежда, я вернусь тогда,
                  когда трубач отбой сыграет,
    когда трубу к губам приблизит
                  и острый локоть отведет.
    Надежда, я останусь цел:
                  не для меня земля сырая,
    а для меня - твои тревоги
                  и добрый мир твоих забот.
    
    Но если целый век пройдет
                  и ты надеяться устанешь,
    надежда, если надо мною
                  смерть распахнет свои крыла,
    ты прикажи,пускай тогда
                  трубач израненный привстанет,
    чтобы последняя граната
                  меня прикончить не смогла.
    
    Но если вдруг когда-нибудь
                  мне уберечься не удастся,
    какое новое сраженье
                  ни покачнуло б шар земной,
    я все равно паду на той,
                  на той далекой, на гражданской,
    и комиссары в пыльных шлемах
                  склонятся молча надо мной.


    1957


    Старинная солдатская песня

    Отшумели песни нашего полка,
    Отзвенели звонкие копыта.
    Пулями пробито днище котелка,
    Маркитантка юная убита.
    
    Нас осталось мало: мы да наша боль.
    Нас немного, и врагов немного.
    Живы мы покуда, фронтовая голь,
    А погибнем — райская дорога.
    
    Руки на затворе, голова в тоске,
    А душа уже взлетела вроде.
    Для чего мы пишем кровью на песке?
    Наши письма не нужны природе.
    
    Спите себе, братцы, — все придет опять:
    Новые родятся командиры,
    Новые солдаты будут получать
    Вечные казенные квартиры.
    
    Спите себе, братцы, — все начнется вновь,
    Все должно в природе повториться:
    И слова, и пули, и любовь, и кровь…
    Времени не будет помириться. 



    * * *

    Сто раз закат краснел, рассвет синел,
    сто раз я клял тебя,
         песок моздокский,
    пока ты жег насквозь мою шинель
    и блиндажа жевал сухие доски.
    
    А я жевал такие сухари!
    Они хрустели на зубах,
         хрустели...
    А мы шинели рваные расстелем -
    и ну жевать.
         Такие сухари!
    
    Их десять лет сушили,
         не соврать,
    да ты еще их выбелил, песочек...
    А мы, бывало,
         их в воде размочим -
    и ну жевать,
         и крошек не собрать.
    
    Сыпь пощедрей, товарищ старшина!
    (Пируем - и солдаты и начальство...)
    А пули?
         Пули были. Били часто.
    Да что о них рассказывать -
         война.



    * * *

    Тьмою здесь все занавешено
    и тишина как на дне…
    Ваше величество женщина,
    да неужели — ко мне?
    
    Тусклое здесь электричество,
    с крыши сочится вода.
    Женщина, ваше величество,
    как вы решились сюда?
    
    О, ваш приход — как пожарище.
    Дымно, и трудно дышать…
    Ну, заходите, пожалуйста.
    Что ж на пороге стоять?
    
    Кто вы такая? Откуда вы?
    Ах, я смешной человек…
    Просто вы дверь перепутали,
    улицу, город и век.



    Фотографии друзей

    Деньги тратятся и рвутся,
    забываются слова,
    приминается трава,
    только лица остаются
    и знакомые глаза...
    Плачут ли они, смеются —
    не слышны их голоса.
    
    Льются с этих фотографий
    океаны биографий,
    жизнь в которых вся, до дна,
    с нашей переплетена.
    
    И не муки в не слезы
    остаются на виду,
    и не зависть и беду
    выражают эти позы,
    не случайный интерес
    и не сожаленья снова...
    
    Свет — и ничего другого,
    век — к никаких чудес.
    Мы живых их обнимаем,
    любим их в пьем за них...
    
    ...только жаль, что понимаем
    с опозданием на миг!



    * * *

                      А. Кушнеру
    
    Хочу воскресить своих предков,
    хоть что-нибудь в сердце сберечь.
    Они словно птицы на ветках,
    и мне непонятна их речь.
    
    Живут в небесах мои бабки
    и ангелов кормят с руки.
    На райское пение падки,
    на доброе слово легки.
    
    Не слышно им плача и грома,
    и это уже на века.
    И нет у них отчего дома,
    а только одни облака.
    
    Они в кринолины одеты.
    И льется божественный свет
    от бабушки Елизаветы
    к прабабушке Элисабет.



    * * *

    Часовые любви на Смоленской стоят.
    Часовые любви у Никитских не спят.
    Часовые любви по Петровке идут неизменно…
    Часовым полагается смена.
    
    О, великая вечная армия,
    где не властны слова и рубли,
    где все — рядовые: ведь маршалов нет у любви!
    Пусть поход никогда ваш не кончится.
    О, когда б только эти войска!..
    Сквозь зимы и вьюги к Москве подступает весна.
    
    Часовые любви на Волхонке стоят.
    Часовые любви на Неглинной не спят.
    Часовые любви
    по Арбату идут неизменно…
    Часовым полагается смена.



    * * *

    Читаю мемуары разных лиц.
    Сопоставляю прошлого картины,
    что удается мне не без труда.
    Из вороха распавшихся страниц
    соорудить пытаюсь мир единый,
    а из тряпья одежки обветшалой -
    блистательный ваш облик, господа.
    Из полусгнивших кружев паутины -
    вдруг аромат антоновки лежалой,
    какие-то деревни, города,
    а в них - разлуки, встречи, именины,
    родная речь и свадеб поезда;
    сражения, сомнения, проклятья,
    и кринолины, и крестьянок платья...
    Как медуница перед розой алой -
    фигуры ваших женщин, господа...
    И не хватает мелочи, пожалуй,
    чтоб слиться с этим миром навсегда.



    Эта комната

        К. Г. Паустовскому
    
    Люблю я эту комнату,
    где розовеет вереск
    в зеленом кувшине.
    Люблю я эту комнату,
    где проживает ересь
    с богами наравне.
    
    Где в этом, только в этом
    находят смысл
    и ветром
    смывают гарь и хлам,
    где остро пахнет веком
    четырнадцатым
    с веком
    двадцатым пополам.
    
    Люблю я эту комнату
    без драм и без расчета...
    И так за годом год
    люблю я эту комнату,
    что, значит, в этом что-то,
    наверно, есть, но что-то —
    и в том, чему черед.
    
    Где дни, как карты, смешивая —
    грядущий и начальный,
    что жив и что угас,—
    я вижу, как насмешливо,
    а может быть, печально
    глядит она на нас.
    
    Люблю я эту комнату,
    где даже давний берег
    так близок — не забыть...
    Где нужно мало денег,
    чтобы счастливым быть.



    * * *

    Я ухожу от пули,
    делаю отчаянный рывок.
    Я снова живой
    на выжженном теле Крыма.
    И вырастают
    вместо крыльев тревог
    за моей человечьей спиной
    надежды крылья.
    
    Васильками над бруствером,
    уцелевшими от огня,
    склонившимися
    над выжившим отделеньем,
    жизнь моя довоенная
    разглядывает меня
    с удивленьем.
    
    До первой пули я хвастал:
    чего не могу посметь?
    До первой пули
    врал я напропалую.
    Но свистнула первая пуля,
    кого-то накрыла смерть,
    а я приготовился
    пулю встретить вторую.
    
    Ребята, когда нас выплеснет
    из окопа четкий приказ,
    не растопчите
    этих цветов в наступленье!
    пусть синими их глазами
    глядит и глядит на нас
    идущее за нами поколенье.





    Всего стихотворений: 47



    Количество обращений к поэту: 6959




    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия