Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Маргарита Иосифовна Алигер

Маргарита Иосифовна Алигер (1915-1992)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    22 сентября

    Мне новый день — как новый человек,
    с другим характером, другой судьбою.
    Он вышел рано. Гор, морей и рек
    препятствия он видит пред собою.
    
    Есть люди — праздники, когда с утра
    такая легкость в жизни и в природе,
    цветут цветы, смеется детвора…
    Их долго ждут, они как миг проходят.
    
    А я хочу прожить, как этот день,
    в котором солнце с непогодой спорит,
    последних листьев трепетная тень,
    тревожный запах северного моря;
    
    в котором очень мало тишины
    и смелые вершатся перемены.
    В нем все задачи будут решены,
    и все решенья будут неизменны.
    
    И будут листья в гаснущем огне,
    и будет солнце стынуть на дорожках.
    и будут люди помнить обо мне,
    как о хрустальном и прозрачном дне,
    в который были счастливы немножко.
    
    И ты поймешь: светла твоя тоска,
    любовь ко мне упорна и упряма.
    И победят народные войска
    У трудных гор Сиерра-Гвадаррама.
    
    Чего же больше? Время! На людей
    родных и сильных наглядеться вдосталь
    и умереть, как умер этот день,
    не торопясь, торжественно и просто.


    Август

    Этого года неяркое лето.
    В маленьких елках бревенчатый дом.
    Август, а сердце еще не согрето.
    Минуло лето… Но дело не в том.
    
    Рощу знобит по осенней погоде.
    Тонут макушки в тумане густом.
    Третий десяток уже на исходе.
    Минула юность… Но дело не в том.
    
    Старше ли на год, моложе ли на год,
    дело не в том, закадычный дружок.
    Вот на рябине зардевшихся ягод
    первая горсточка, словно ожог.
    
    Жаркая, терпкая, горькая ярость
    в ночь овладела невзрачным кустом.
    Смелая зрелость и сильная старость —
    верность природе… Но дело не в том.
    
    Сердце мое, ты давно научилось
    крепко держать неприметную нить.
    Все бы не страшно, да что-то случилось.
    В мире чего-то нельзя изменить.
    
    Что-то случилось и врезалось в души
    всем, кому было с тобой по пути.
    Не обойти, не забыть, не разрушить,
    как ни старайся и как ни верти.
    
    Спутники, нам не грозит неизвестность.
    Дожили мы до желанной поры.
    Круче дорога и шире окрестность.
    Мы высоко, на вершине горы.
    
    Мы в непрестанном живем озаренье,
    дышим глубоко, с равниной не в лад.
    На высоте обостряется зренье,
    пристальней и безошибочней взгляд.
    
    Но на родные предметы и лица,
    на августовский безветренный день
    неотвратимо и строго ложится
    трудной горы непреклонная тень.
    
    Что же, товарищ, пройдем и сквозь это,
    тень разгоняя упрямым трудом,
    песней, которая кем-то не спета,
    верой в грядущее, словом привета…
    
    Этого года неяркое лето.
    В маленьких елках бревенчатый дом.


    Березовая роща

    Осыпаются листья, в которых
    затаился и жил для меня
    еле слышный, немолкнущий шорох
    отгремевшего майского дня.
    Эти самые листья весною,
    недоверчивым, вкрадчивым днем,
    содрогнуло короткой волною,
    опалило внезапным огнем.
    И раскаты горячего грома
    задержались в прохладной листве…
    Я с тех пор в этой роще, как дома,
    мы в глубоком и крепком родстве.
    Я дымком неосевшим дышала,
    прислоняясь к душистым стволам,
    и она мне ни в чем не мешала,
    все делила со мной пополам.
    Утешала меня, как умела,
    птичьи споры со мною вела,
    умудренно и мерно шумела,
    зеленела, ветвилась, росла.
    Угощала меня земляникой,
    приводила мне в ноги ручей…
    И от этой заботы великой
    я сдалась и поверила ей.
    Был так верен и так бескорыстен
    наш немой безусловный союз…
    
    Осыпаются тихие листья.
    Молкнет роща, а я остаюсь.
    Сокрушительным ветром подуло.
    Гром умолк и развеялся дым.
    Что ж ты, роща, меня обманула?
    Грош цена утешеньям твоим!
    
    Раздаются упреки глухие
    наступлению осени в лад…
    Осыпаются листья сухие,
    но стволы нерушимо стоят.
    И шумит непреклонно и грозно
    их прямая и голая суть:
    
    Невозвратно, напрасно и поздно!
    Молодую листву позабудь.
    Укрываться от правды — пустое!
    Будь ясна, как осенняя тишь,
    и решай, облетишь ли с листвою
    или твердо, как мы, устоишь.
    Нам лукавый обман ненавистен,
    утешенья ничтожно малы…
    
    Облетают последние листья,
    но стоят нерушимо стволы.


    Братские могилы

    Уснул, мое сокровище,
    не встанет ото сна.
    Не выветрилась кровь еще,
    земля еще красна.
    
    И новая трава еще
    над ним не проросла.
    И рядом спят товарищи,
    не встанут ото сна.
    
    И птицы поднебесные,
    когда на юг летят,
    могилы эти тесные
    в полете разглядят.
    
    И земляки солдатские,
    когда в поля пойдут,
    могилы эти братские
    не вспашут, обойдут.
    
    Ветрами чисто метены,
    без памятных камней,
    хранит земля отметины
    погибших сыновей.
    
    И если чудо сбудется
    в далекие года,
    война людьми забудется,
    землею — никогда!


    Воспоминание

    …На скрещенье путей непреложных
    дом возник из сырой темноты.
    В этой комнате умер художник,
    и соседи свернули холсты.
    
    Изумляли тяжелые рамы
    бесполезной своей пустотой
    на диковинных зорях, пока мы
    были счастливы в комнате той.
    
    Как звучит эта строчка нелепо!
    Были счастливы… Что за слова!
    Ленинградское бедное небо,
    беззащитна твоя синева.
    
    Ты не знаешь минуты покоя.
    Бьют зенитки, сгущается дым.
    Не чудесно ль, что небо такое
    было все-таки голубым?
    
    Что оно без оглядки осталось
    с бедным городом с глазу на глаз?
    Не чудесно ль, что злая усталость
    стала доброю силою в нас?
    
    Может, нас потому не убили
    ни снаряды, ни бомбы врага,
    что мы верили, жили, любили,
    что была нам стократ дорога
    
    та сырая весна Ленинграда,
    не упавшая в ноги врагам…
    И почти неземная отрада
    нисходила нечаянно к нам.
    
    Чем приметы ее бесполезней,
    тем щедрее себя раскрывай.
    …Осторожно, как после болезни,
    дребезжит ослабевший трамвай.
    
    Набухают побеги на ветках,
    страшно первой неяркой траве…
    Корабли в маскировочных сетках,
    как невесты, стоят на Неве.
    
    Сколько в городе терпких и нежных,
    ледяных и горячих ветров.
    Только жалко, что нету подснежных,
    голубых и холодных цветов.
    
    Впрочем, можно купить у старушки,
    угадавшей чужие мечты,
    из нехитро раскрашенной стружки
    неживые, сухие цветы.
    
    И тебя, мое сердце, впервые,
    может быть, до скончания дней,
    волновали цветы неживые
    сверхъестественной жизнью своей.
    
    …Быстро, медленно ли проходили
    эти годы жестоких потерь,
    не смирились мы, а победили,
    и поэтому смеем теперь
    
    нашей собственной волей и властью
    все, что мечено было огнем,
    все, что минуло, помнить, как счастье,
    и беречь его в сердце своем.


    Грибы

    Лес расписан скупой позолотой,
    весела и бесстрашна душа,
    увлеченная странной заботой,
    существующая не спеша.
    
    Синева меж березами брезжит,
    и тропинка бежит далеко…
    Набирай хоть ведро сыроежек!
    Не хочу, это слишком легко.
    
    Лучше пусть ошибусь я с отвычки,
    прошлогодний завидя листок.
    Лучше пусть я приму за лисички
    золотого цветка лепесток.
    
    Не боюсь я такой незадачи.
    Он все ближе, решительный час.
    Никакие уловки не спрячут
    От моих безошибочных глаз
    
    тех чудесных, заветных, желанных,
    тех единственных, лучших, моих…
    В немудреных и милых обманах
    превращений чудесных лесных
    
    я хмелею от счастья, как будто
    над мучительно-трудной строкой…
    И тогда наступает минута,
    тишиной оглушает такой,
    
    будто нет ни обид, ни сомнений,
    все загадки земли решены…
    И тогда, преклонивши колени
    на пороге лесной тишины,
    
    ощутив, как щемяще и ново,
    как доверчиво хочется жить,
    белый гриб, как последнее слово,
    задыхаясь от счастья, отрыть.


    Да и нет

    Если было б мне теперь
    восемнадцать лет,
    я охотнее всего
    отвечала б: нет!
    
    Если было б мне теперь
    года двадцать два,
    я охотнее всего
    отвечала б: да!
    
    Но для прожитых годов,
    пережитых лет,
    мало этих малых слов,
    этих «да» и «нет».
    
    Мою душу рассказать
    им не по плечу.
    Не расспрашивай меня,
    если я молчу.


    Живая любовь

    Один мой друг женился в тридцать лет
    на девушке восемнадцатилетней.
    Пошли осуды, пересуды, сплетни:
    и что он в ней нашёл, и ничего в ней нет.
    На взгляд чужой, придирчивый и строгий,
    она и впрямь была нехороша,
    какой-то длиннорукий, длинноногий
    утёнок гадкий, робкая душа.
    Что он, мой друг, в ней для себя открыл,
    за что её среди других заметил,
    никто не знал.
    Но он её любил.
    Нет таинства таинственней на свете.
    Зачем? За что? Поди определи.
    Людской удел в любви неодинаков.
    Тут что-то от цветения земли,
    от роста трав, от созреванья злаков.
    Иной росток, пожалуй бы, зачах,
    когда б не дождик и не солнце в небе,
    но вот он крепнет в солнечных лучах
    такой ему счастливый выпал жребий!
    Той девушке пришлось бы, верно, жить
    тусклее, холоднее, неприметней,
    когда б её не вздумал полюбить
    хороший человек тридцатилетний.
    Он что-то в ней такое разглядел,
    чего она б сама не разглядела.
    Он на неё восторженно глядел,
    она ему в награду хорошела.
    Он доверял ей все свои дела,
    он всем своим достатком с ней делился.
    Она ему ребёнка родила,
    и он ей в ноги низко поклонился.
    Но ей порой казалось: это сон.
    Не может быть! Она гораздо хуже.
    Она его не стоит… Почему же
    случилось так?
    Но вмешивался он.
    Ему хватало силы и ума,
    любви и сердца и на этот случай.
    Он верил ей,
    и вот она сама
    поверила в себя и стала лучше.
    Он был на страже всюду и везде,
    его любовь стояла с нею рядом,
    в рабочий полдень, в счастье и в беде
    он помогал ей восхищённым взглядом.
    Она высоко голову несла
    под этим взглядом…
    Жизнь вперёд бежала…
    И девушка, как деревце, росла,
    окоренялась, крепла и мужала.
    И словно в благодарность за покой,
    за то, что не солгал и не обидел,
    она и стала к зрелости такой,
    какой её он в юности увидел.
    Дремавшая глубоко красота
    вдруг развернулась пышно и богато,
    и всем на свете вдруг открылась та,
    которую он угадал когда-то…
    И снова удивились все вокруг:
    Что с ней случилось? Почему? Откуда?
    Какое чудо!
    Но молчал мой друг.
    Упрямый труд и воля, что за чудо!
    Он так хотел.
    Не веря чудесам,
    уверенно, решительно и властно
    свою любовь он выпестовал сам
    и оказалось, что она прекрасна.


    * * *

    Какая осень!
    Дали далеки.
    Струится небо,
    землю отражая.
    Везут медленноходые быки
    тяжелые телеги урожая.
    
    И я в такую осень родилась.
    
    Начало дня
    встает в оконной раме.
    Весь город пахнет спелыми плодами.
    Под окнами бегут ребята в класс.
    А я уже не бегаю — хожу,
    порою утомляюсь на работе.
    А я уже с такими не дружу,
    меня такие называют «тетей».
    Но не подумай,
    будто я грущу.
    Нет!
    Я хожу притихшей и счастливой,
    фальшиво и уверенно свищу
    последних фильмов легкие мотивы.
    Пойду гулять
    и дождик пережду
    в продмаге или в булочной Арбата.
    
    Мы родились
    в пятнадцатом году,
    мои двадцатилетние ребята.
    Едва встречая первую весну,
    не узнаны убитыми отцами,
    мы встали
    в предпоследнюю войну,
    чтобы в войне последней
    стать бойцами.
    
    Кому-то пасть в бою?
    А если мне?
    О чем я вспомню
    и о чем забуду,
    прислушиваясь к дорогой земле,
    не веря в смерть,
    упрямо веря чуду.
    А если мне?
    
    Еще не заржаветь
    штыку под ливнем,
    не размыться следу,
    когда моим товарищам пропеть
    со мною вместе взятую победу.
    Ее услышу я
    сквозь ход орудий,
    сквозь холодок последней темноты…
    
    Еще едят мороженое люди
    и продаются мокрые цветы.
    Прошла машина,
    увезла гудок.
    Проносит утро
    новый запах хлеба,
    и ясно тает облачный снежок
    голубенькими лужицами неба.


    Колокола

    Колокольный звон над Римом
    кажется почти что зримым,-
    он плывет, пушист и густ,
    он растет, как пышный куст.
    
    Колокольный звон над Римом
    смешан с копотью и дымом
    и с латинской синевой,-
    он клубится, как живой.
    
    Как река, сорвав запруду,
    проникает он повсюду,
    заливает, глушит, топит
    судьбы, участи и опыт,
    волю, действия и думы,
    человеческие шумы
    и захлестывает Рим
    медным паводком своим.
    
    Колокольный звон над Римом
    кажется неутомимым,-
    все неистовей прилив
    волн, идущих на прорыв.
    Но внезапно миг настанет.
    Он иссякнет, он устанет,
    остановится, остынет,
    как вода, куда-то схлынет,
    и откатится куда-то
    гул последнего раската,-
    в землю или в небеса?
    
    И возникнут из потопа
    Рим, Италия, Европа,
    малые пространства суши —
    человеческие души,
    их движения, их трепет,
    женский плач и детский лепет,
    рев машин и шаг на месте,
    шум воды и скрежет жести,
    птичья ярмарка предместий,
    милой жизни голоса.


    * * *

    Мне предначертано в веках,
    из дома изгнанной войною,
    пройти с ребенком на руках
    чужой лесистой стороною,
    
    узнать дорогу до конца,
    хлебнуть мороза, зноя, пыли,
    и плакать каплями свинца,
    которыми тебя убили.


    Моя Москва

    Тополей влюбленное цветенье
    вдоль по Ленинградскому шоссе…
    Первое мое стихотворенье
    на твоей газетной полосе…
    
    Первый трепет, первое свиданье
    в тихом переулочке твоем.
    Первое и счастье и страданье.
    Первых чувств неповторимый гром.
    
    Первый сын, в твоем дому рожденный.
    Первых испытаний седина.
    Первый выстрел. Город затемненный.
    Первая в судьбе моей война.
    
    Выстояла, сводки принимая,
    чутким сердцем слушая фронты.
    Дождик… Кремль… Рассвет… Начало мая…
    Для меня победа — это ты!
    
    Если мы в разлуке, все мне снятся
    флаг на башне, смелая звезда…
    Восемьсот тебе иль восемнадцать —
    ты из тех, кому не в счет года.
    
    Над тобою облако — что парус.
    Для тебя столетья — что моря.
    Несоединимы ты и старость,
    древний город — молодость моя!


    Наша слава

    Я хожу широким шагом,
    стукну в дверь, так будет слышно,
    крупным почерком пишу.
    Приглядел бы ты за мною,
    как бы там чего не вышло,-
    я, почти что не краснея,
    на чужих ребят гляжу.
    
    Говорят, что это осень.
    Голые чернеют сучья…
    Я живу на самом верхнем,
    на десятом этаже.
    На земле еще спокойно,
    ну, а мне уж слышно тучу,
    мимо наших светлых окон
    дождь проносится уже.
    
    Я не знаю, в чем различье
    между осенью и летом.
    На мое дневное небо
    солнце выглянет нет-нет.
    Говорят, что это осень.
    Ну и что такого в этом,
    если мне студеным утром
    простучало двадцать лет.
    
    О своих больших обидах
    говорит и ноет кто-то.
    Обошли, мол, вон оттуда,
    да не кликнули туда…
    Если только будет правда,
    будет сила и работа,
    то никто меня обидеть
    не посмеет никогда.
    
    О какой-то странной славе
    говорит и ноет кто-то…
    
    Мы, страною, по подписке,
    строим новый самолет.
    Нашей славе быть огромней
    великана-самолета;
    каждый все, что только может,
    нашей славе отдает.
    
    Мы проснемся. Будет утро…
    Об одном и том же спросим…
    Видишь: много я умею,
    знаешь: многого хочу.
    Побегу по переулку —
    в переулке тоже осень,
    и меня сырой ладошкой
    лист ударит по плечу.
    
    Это осень мне сказала:
    «Вырастай, живи такою!»
    Присягаю ей на верность,
    крупным шагом прохожу
    по камням и по дорогам…
    
    Приглядел бы ты за мною,-
    я, почти что не краснея,
    на других ребят гляжу.


    * * *

    Осень только взялась за работу,
    только вынула кисть и резец,
    положила кой-где позолоту,
    кое-где уронила багрец,
    и замешкалась, будто решая,
    приниматься ей этак иль так?
    То отчается, краски мешая,
    и в смущенье отступит на шаг…
    То зайдется от злости и в клочья
    все порвет беспощадной рукой…
    И внезапно, мучительной ночью,
    обретет величавый покой.
    И тогда уж, собрав воедино
    все усилья, раздумья, пути,
    нарисует такую картину,
    что не сможем мы глаз отвести.
    И притихнем, смущаясь невольно:
    что тут сделать и что тут оказать?
    …А она всё собой недовольна:
    мол, не то получилось опять.
    И сама уничтожит все это,
    ветром сдует, дождями зальет,
    чтоб отмаяться зиму и лето
    и сначала начать через год.


    Ромео и Джульетта

    Высокочтимые Капулетти,
    глубокоуважаемые Монтекки,
    мальчик и девочка — это дети,
    В мире прославили вас навеки!
    Не родовитость и не заслуги,
    Не звонкое злато, не острые шпаги,
    не славные предки, не верные слуги,
    а любовь, исполненная отваги.
    Вас прославила вовсе другая победа,
    другая мера, цена другая…
    Или все-таки тот, кто об этом поведал,
    безвестный поэт из туманного края?
    Хотя говорят, что того поэта
    вообще на земле никогда не бывало…
    Но ведь был же Ромео, была Джульетта,
    страсть, полная трепета и накала.
    И так Ромео пылок и нежен,
    так растворилась в любви Джульетта,
    что жил на свете Шекспир или не жил,
    честное слово, неважно и это!
    Мир добрый, жестокий, нежный, кровавый,
    залитый слезами и лунным светом,
    поэт не ждет ни богатства, ни славы,
    он просто не может молчать об этом.
    Ни о чем с человечеством не условясь,
    ничего не спросив у грядущих столетий,
    он просто живет и живет, как повесть,
    которой печальнее нет на свете.


    * * *

    Стихи должны поэту сниться
    по сотне памятных примет.
    Как пешеходу в зной — криница,
    глухому — утренняя птица,
    слепому — утренний рассвет.
    
    Но ты прослыть поэтом вправе,
    когда при свете дня и впрямь
    поверит мир, как явной яви,
    во сне явившимся стихам.


    Тревога

    Я замечаю, как мчится время.
    Маленький парень в лошадки играет,
    потом надевает шинель, и на шлеме
    красная звездочка вырастает.
    Мать удивится: «Какой ты высокий!»
    Мы до вокзала его провожаем.
    Он погибает на Дальнем Востоке.
    Мы его именем клуб называем.
    
    Я замечаю, как движется время.
    
    Выйдем на улицу.
    Небо синее…
    
    Воспламеняя горючую темень,
    падают бомбы на Абиссинию.
    Только смятение.
    Только шарит
    негнущийся ветер прожекторов…
    
    Маленький житель земного шара,
    я пробегаю мимо домов.
    Деревья стоят, как озябшие птицы,
    мокрые перья на землю роняя.
    Небо!
    Я знаю твои границы.
    Их самолеты мои охраняют.
    
    Рядом со мною идущие люди,
    может, мы слишком уж сентиментальны?
    
    Все мы боимся, что сняться забудем
    на фотографии моментальной,
    что не останутся наши лица,
    запечатлеется группа иная…
    
    Дерево сада — осенняя птица —
    мокрые перья на землю роняет.
    
    Я замечаю, как время проходит.
    
    Я еще столько недоглядела.
    В мире, на белом свете, в природе
    столько волнений и столько дела.
    
    Нам не удастся прожить на свете
    маленькой и неприметной судьбою.
    Нам выходить в перекрестный ветер
    грузных орудий дальнего боя.
    
    Я ничего еще не успела.
    Мне еще многое сделать надо.
    Только успеть бы!
    
    Яблоком спелым осень нависла над каждым садом.
    
    Ночь высекает и сушит слезы.
    Низко пригнулось тревожное небо.
    Дальние вспышки… Близкие грозы…
    Земля моя, правда моя, потребуй!


    * * *

    Уже сентябрь за окном,
    уже двенадцать дней подряд
    все об одном и об одном
    дожди-заики говорят.
    Никто не хочет их понять.
    Стоят притихшие сады.
    Пересыпаются опять
    крутые зернышки воды.
    Но иногда проходит дождь.
    …Тебе лишь кожанку надеть,
    и ты пойдешь, и ты поймешь,
    как не страшна природе смерть.
    
    По синей грязи, по жнивью
    иди, и думай, и свисти
    о том, как много нужно вьюг
    просторы эти занести.
    Они найдутся и придут.
    К твоим тяжелым сапогам,
    к деревьям в ноги упадут
    сплошные, спелые снега.
    Мы к ним привыкнем…
    
    И тогда
    под каблуком засвищет лед,
    шальная мутная вода
    гремящим паводком пойдет.
    Вокруг тебя и над тобой
    взметнется зелень.
    И опять
    пакеты почты посевной
    вне очереди подавать.
    А тут лежал когда-то снег…
    А тут пищал когда-то лед…
    Мы разве помним по весне
    о том, что осень подойдет?
    
    Утрами, только ото сна,
    припоминаем мы слова.
    И снова новая весна
    нам неизведанно нова.
    Тебе такой круговорот
    легко и радостно понять.
    
    Между камнями у ворот
    трава прорежется опять.
    
    Вот так же прорасти и нам
    в иные годы и дела.
    
    Трава не помнит, как она
    безвестным зернышком была.


    Утро мира

    Три с лишком. Почти что четыре.
    По-нашему вышло. Отбой.
    Победа — хозяйка на пире.
    Так вот ты какая собой!
    
    Так вот ты какая! А мы-то
    представить тебя не могли.
    Дождем, как слезами, омыто
    победное утро земли.
    
    Победа! Не мраморной девой,
    взвивающей мраморный стяг,—
    начав, как положено, с левой
    к походам приученный шаг,
    
    по теплой дождливой погодке,
    под музыку труб и сердец,
    в шинели, ремнях и пилотке,
    как в отпуск идущий боец,
    
    Победа идет по дороге
    в сиянии майского дня,
    и люди на каждом пороге
    встречают ее, как родня.
    
    Выходят к бойцу молодому:
    — Испей хоть водицы глоток.
    А парень смеется: — До дому!—
    и машет рукой на восток.


    Хозяйка

    Отклонились мы маленько.
    Путь-дороги не видать.
    Деревенька Лутовенька, —
    до войны рукой подать.
    
    Высоки леса Валдая,
    по колено крепкий снег.
    Нас хозяйка молодая
    приютила на ночлег.
    
    Занялась своей работой,
    самовар внесла большой,
    с напускною неохотой
    и с открытою душой.
    
    Вот её обитель в мире.
    Дом и прибран и обжит.
    — Сколько деток-то? — Четыре.
    — А хозяин где? — Убит.
    
    Молвила и замолчала,
    и, не опуская глаз,
    колыбельку покачала,
    села прямо против нас.
    
    Говорила ясность взгляда,
    проникавшего до дна:
    этой — жалости не надо,
    эта — справится одна.
    
    Гордо голову носила,
    плавно двигалась она
    и ни разу не спросила,
    скоро ль кончится война.
    
    Неохоча к пустословью,
    не роняя лишних фраз,
    видно, всей душой, всей кровью,
    знала это лучше нас.
    
    Знала тем спокойным знаньем,
    что навек хранит народ:
    вслед за горем и страданьем
    облегчение придёт.
    
    Чтобы не было иначе,
    кровью плачено большой.
    Потому она не плачет,
    устоявшая душой.
    
    Потому она не хочет
    пасть под натиском беды.
    Мы легли, она хлопочет, —
    звон посуды, плеск воды.
    
    Вот и вымыта посуда.
    Гасит лампочку она.
    А рукой подать отсюда
    продолжается война.
    
    Пусть же будет трижды свято
    знамя гнева твоего,
    женщина, жена солдата,
    мать народа моего.


    Яблоки

    Сквозь перезревающее лето
    паутинки искрами летят.
    Жарко.
    Облака над сельсоветом
    белые и круглые стоят.
    Осени спокойное начало.
    Август месяц,
    красный лист во рву.
    Коротко и твердо простучало
    яблоко, упавшее в траву.
    Зерна высыхающих растений.
    Голоса доносятся, дрожа.
    И спокойные густые тени
    целый день под яблоней лежат.
    
    Мы корзины выстроим рядами.
    Яблоки блестящи и теплы.
    Над селом,
    над теплыми садами
    яблочно-румяный день проплыл.
    Прошуршат корзины по дороге.
    
    Сильная у девушки рука,
    стройные устойчивые ноги,
    яблочная краска на щеках.
    Пыльный тракт,
    просохшие низины,
    двое хлопцев едут на возу.
    Яркие, душистые корзины
    на колхозный рынок довезут.
    Красный ободок на папиросе…
    Пес бежит по выбитым следам…
    
    И большая солнечная осень
    широко идет на города.
    
    Это город —
    улица и лица.
    Небосклон зеленоват и чист.
    На багряный клен
    присела птица,
    на плечо прохожему ложится
    медленный,
    широкий,
    тихий лист.
    Листья пахнут спелыми плодами,
    на базарах — спелые плоды.
    Осень машет рыжими крылами,
    залетая птицею в сады,
    в города неугасимой славы.
    
    Крепкого осеннего литья
    в звонкие стареющие травы
    яблоки созревшие летят.




    Всего стихотворений: 21



  • Количество обращений к поэту: 3580





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия