Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Николай Семёнович Тихонов

Николай Семёнович Тихонов (1896-1979)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Баллада о гвоздях

    Спокойно трубку докурил до конца,
    Спокойно улыбку стер с лица.
    
    «Команда, во фронт! Офицеры, вперед!»
    Сухими шагами командир идет.
    
    И слова равняются в полный рост:
    «С якоря в восемь. Курс — ост.
    
    У кого жена, брат —
    Пишите, мы не придем назад.
    
    Зато будет знатный кегельбан».
    И старший в ответ: «Есть, капитан!»
    
    А самый дерзкий и молодой
    Смотрел на солнце над водой.
    
    «Не все ли равно,- сказал он,- где?
    Еще спокойней лежать в воде».
    
    Адмиральским ушам простукал рассвет:
    «Приказ исполнен. Спасенных нет».
    
    Гвозди б делать из этих людей:
    Крепче б не было в мире гвоздей.


    Берлин 9 мая

    Дома здесь двадцать лет назад
    В огне и грохоте кипели,
    И шли бойцы сквозь этот ад
    Неотразимо — к высшей цели.
    
    И вдруг над яростью атак,
    Последним, исступленным бредом —
    Не красный над рейхстагом флаг,
    А солнце красное Победы!
    
    Здесь был окончен долгий путь,
    Сюда пришли мы за расплатой —
    И Гитлер не посмел взглянуть
    В лицо советскому солдату…
    
    …И вновь покой на тихих лицах,
    Берлин встречать весну готов,
    Не пепел — теплый дождь струится
    На цвет сияющих садов.
    
    О мире люди говорят,
    Горит воспоминаний пламя,
    Пусть злобные глаза следят
    Из ночи западной за нами.
    
    И пусть в двадцатую весну
    Народы слышат наше слово:
    Здесь, где добили мы войну,
    Мы не дадим родиться новой!


    В Ла-Манше

    Мы чинно ползем
    По белесому скату,
    Вот это Ла-Маншем
    Зовут небогато.
    
    Костистый чиновник —
    Канадская ель —
    Сосет безусловно
    Не первый коктейль.
    
    Сидит, проверяя
    Потом паспорта,
    Но вермута раем
    Душа налита.
    
    По службе ж до гроба
    Ему не везет,
    Сидит он сурово
    И когти грызет.
    
    Влюбленных наречье
    На палубе рядом,
    И чайки навстречу им
    Диким парадом.
    
    Влюбленные знают,
    Терзаясь у борта,
    Что ночь поджидает их
    С кольтом потертым.
    
    И в ярость одетый
    Джентльмен круто
    Швыряет газету,
    Уходит в каюту.
    
    Ложится, стеная,
    Хрипит на полмира,
    И жаба грудная
    Здесь душит банкира.
    
    Шпион одинокий
    Жрет ростбиф горячий,
    И с шулером в покер
    Схватился приказчик.
    
    Высоко над ними
    Глаза капитана,
    Что были стальными,
    Туманятся странно.
    
    Здесь место, что мучит
    Не мелью худою,
    Здесь сын его лучший
    Лежит под водою.
    
    Лежит на обломках
    В подводных полянах,
    Глядят, как в потемках,
    Глаза капитана.
    
    В день раза он по три
    Идет здесь, тоскуя,
    И смотрит и смотрит
    В пучину морскую.


    * * *

    Великим океаном нашей жизни
    Сейчас плывем к тем дальним берегам,
    Что назовем землею коммунизма…
    Наш долгий путь закончим только там.
    
    На меньшее мы в мире не согласны,
    И что бы нам ни встало на пути,
    Что сами мы предотвратить не властны,-
    Но мы дойдем — нам суждено дойти.
    
    О, если б взрывы ядерные стихли,
    Войны холодной вдаль ушел туман,
    О, если бы могли назвать мы Тихим
    Несущий нас Великий океан.
    
    Мы помним, как увидели японцы
    И как рыбак в смятенье закричал:
    — На западе встает впервые солнце!—
    Но то лишь взрыв, несущий смерть, вставал.
    
    Что б ни было — за нас земные сроки,
    И каждый день весь род людской следит,
    Как солнце жизни всходит на востоке,
    Пусть солнце смерти с запада грозит!
    
    Мы доплывем — и берег счастья встанет,
    И каждому тот берег будет дан,
    И каждый даст ему свое названье,
    Восславив жизни синий океан!


    * * *

    Вот птица - нет ее свежей -
    Оттенков пепельного дыма,-
    Породы башенных стрижей,
    Чья быстрота неповторима.
    
    Летит, нигде не отдохнув,
    От тростников Египта пресных
    До Гельголанда - ночь одну -
    До стен, как мужество, отвесных.
    
    Уж небо стало зеленей.
    Она зарей уже умылась,
    И, окантован, перед ней
    Могучей пеной остров вырос.
    
    Но там, где серого гнезда
    Комок однажды прилепился,
    Бьет время, волны разнуздав,
    Осколки рухнувшего мыса.
    
    И плачет птица, огорчив
    Весельем залитые мели,
    Как будто ночь еще кричит
    В ее худом и темном теле.
    
    Так, европеец, удалясь
    От той земли, что звалась детством,
    Ты вспомнишь вдруг былую связь
    И чувств потерянных соседство.
    
    Преодолев и ночь и дождь
    Крылом свистящим, в летной славе,
    Ты прилетишь - и ты найдешь
    Совсем не то, что ты оставил.


    1935

    Гулливер играет в карты

    В глазах Гулливера азарта нагар,
    Коньяка и сигар лиловые путы,-
    В ручонки зажав коллекции карт,
    Сидят перед ним лилипуты.
    
    Пока банкомет разевает зев,
    Крапленой колодой сгибая тело,
    Вершковые люди, манжеты надев,
    Воруют из банка мелочь.
    
    Зависть колет их поясницы,
    Но счастьем Гулливер увенчан —
    В кармане, прически помяв, толпится
    Десяток выигранных женщин.
    
    Что с ними делать, если у каждой
    Тело — как пуха комок,
    А в выигранном доме нет комнаты даже
    Такой, чтобы вбросить сапог?
    
    Тут счастье с колоды снимает кулак,
    Оскал Гулливера, синея, худеет,
    Лакеи в бокалы качают коньяк,
    На лифтах лакеи вздымают индеек,
    
    Досадой наполнив жилы круто,
    Он — гордый — щелкает бранью гостей,
    Но дом отбегает назад к лилипутам,
    От женщин карман пустеет.
    
    Тогда, осатанев от винного пыла,
    Сдувая азарта лиловый нагар,
    Встает, занося под небо затылок:
    «Опять плутовать, мелюзга!»
    
    И, плюнув на стол, где угрюмо толпятся
    Дрянной, мелконогой земли шулера,
    Шагнув через город, уходит шататься,
    Чтоб завтра вернуться и вновь проиграть.


    Дезертир

    Часовой усталый уснул,
    Проснулся, видит: в траве
    В крови весь караул
    Лежит голова к голове.
    
    У каждого семья и дом,
    Становись под пули, солдат,
    А ветер зовет: уйдем,
    А леса за рекой стоят.
    
    И ушел солдат, но в полку
    Тысяча ушей и глаз,
    На бумаге печать в уголку,
    Над печатью — штамп и приказ.
    
    И сказал женщине суд:
    «Твой муж — трус и беглец,
    И твоих коров уведут,
    И зарежут твоих овец».
    
    А солдату снилась жена,
    И солдат был сну не рад,
    Но подумал: она одна,
    И вспомнил, что он — солдат.
    
    И пришел домой, как есть,
    И сказал: «Отдайте коров
    И овец иль овечью шерсть,
    Я знаю всё и готов».
    
    Хлеб, два куска
    Сахарного леденца,
    А вечером сверх пайка
    Шесть золотников свинца.


    Дождь

    Работал дождь. Он стены сек,
    Как сосны с пылу дровосек,
    Сквозь меховую тишину,
    Сквозь простоту уснувших рек
    На город гнал весну.
    
    Свисал и падал он точней,
    Чем шаг под барабан,
    Ворча ночною воркотней,
    Светясь на стеклах, в желобах,
    Прохладных капель беготней.
    
    Он вымыл крыши, как полы,
    И в каждой свежесть занозил,
    Тут огляделся — мир дремал,
    Был город сделан мастерски:
    Утесы впаяны в дома.
    
    Пространства поворот
    Блестел бескрайнею дугой.
    Земля, как с Ноя, как сначала,
    Лежала спящей мастерской,
    Турбиной, вдвинутой в молчанье.


    Зеебрюгге

    Я вечером увидел Зеебрюгге,
    В лиловой пене брандера плечо,
    След батарей за дюнами на юге
    Я, как легенду черную, прочел.
    
    Пустыней мол и виадук сияли,
    Дымилась моря старая доска,
    И жирной нефти плавала в канале
    Оранжево-зеленая тоска.
    
    Простого дня тягучее качанье,
    В нем чуть дрожал полузабытый миф,
    Когда сюда ворвались англичане,
    Ночную гавань боем ослепив.
    
    Далекий бой — он ничего не весил
    На горизонте нынешнего дня,
    Как будто клочья дымовой завесы
    На вечер весь окутали меня.
    
    Я пил и ел, я думал, не проснется
    Во мне война — сны день мой заглушат:
    Мне снился блеск форштевня миноносца,
    Которым крейсер к молу был прижат.
    
    Мне снился брандер, тонущий кормою,
    И на корме — тяжелый сверток тел,
    И виадук воздушною тюрьмою,
    Искрящейся решеткой просвистел.
    
    Мне снился человек на парапете,
    Над ним ракеты зыбились, пыля,
    Он был одни в их погребальном свете,
    За ним фор-марс горящий корабля.
    
    Мне снилась та, с квадратными глазами,
    Что сны мои пронзительно вела,
    Отвага та, которой нет названья,
    И не понять, зачем она была.
    
    Проснулся я. Стояла ночь глухая,
    На потолке, снимая ночи гарь,
    Легко сверкнув и снова потухая,
    Как гелиограф, шифровал фонарь.


    Земляки встречаются в Мадрасе

    Далеко остались джунгли, пальмы, храмы,
    Город-сад, зеленая река.
    Вечером, примчав с Цейлона прямо,
    Встретил я в Мадрасе земляка.
    
    И земляк — натура боевая,
    И беседа зыбилась легко —
    Мне сказал:
    — Поедем к нам в Бхилаи,—
    Это ведь совсем недалеко.
    
    Все равно лететь вам до Нагпура,
    Ну, а там с прохладцей, поутру,
    Поездом — по холмикам по бурым,
    И машиной — там подъем не крут.
    
    Жизнь у нас в Бхилаи неплохая...
    Право же, поехали б со мной...
    
    — Мне же нужно в Дели, не в Бхилаи,
    Я простился с южной стороной.
    
    Был закат тропически прекрасен,
    Думал я: «Просторы полюбя,
    Мы уже встречаемся в Мадрасе,
    По делам, как дома у себя».
    
    Золотой закат покрылся чернью,
    Вдруг и я поймал себя на том,
    Что зашел в «Амбассадор» вечерний,
    Как в давно уже знакомый дом.
    
    Сказок край по-бытовому ожил,
    Вплоть до звезд, до трепета травы,
    Путь к нему по воздуху уложен
    В шесть часов от Дели до Москвы.
    
    Но сердец еще короче трасса,
    Как стихи, приносим мы с собой
    В пряный дух весеннего Мадраса
    Запах рощ, что над Москвой-рекой!


    1958

    * * *

    И встанет день, как дым, стеной,
    Уеду я домой,
    Застелет поезд ночь за мной
    Всю дымовой каймой.
    
    Но если думаешь, что ты
    Исчезнешь в том дыму,
    Что дым сотрет твои черты,
    Лишь дым я обниму…
    
    В заката строгого резьбе,
    Одной тебе верны,
    Твои мне скажут о тебе
    Норвежцы со стены.
    
    Тебя в картине на стене
    Найду в домах у них,
    И ты поднимешься ко мне
    Со дна стихов моих,
    
    Ты будешь странствовать со мной,
    И я не отрекусь,
    Какую б мне, как дым, волной
    Ни разводили грусть.
    
    Если тебе не все равно,
    А путь ко мне не прост,—
    Ты улыбнись мне хоть в окно
    За десять тысяч верст.


    Инд

    Я рад, что видел у Аттока
    Могучий Инд в расцвете сил
    И весь размах его потока,
    Который землю веселил.
    
    И я, смотря, как дышит долгий,
    Пришедший с гор высокий вал,
    От имени могучей Волги
    Ему здоровья пожелал.


    1951

    Искатели воды

    Кую-Уста зовут того, кто может
    Своим чутьем найти воды исток.
    Сочти морщины на верблюжьей коже,
    Пересчитай по зернышку песок -
    
    Тогда поймешь того туркмена дело,
    Когда, от напряженья постарев,
    Он говорит: "Колодец ройте смело,
    Я сквозь песок узнал воды напев".
    
    Но он кустарь, он только приключенец,
    Он шифровальщик скромненьких депеш,
    В нем плана нет, он - как волны свеченье,
    И в нем дикарь еще отменно свеж.
    
    Его вода равна четверостишью,
    Пустыне ж нужны эпосы воды,-
    Он, как бархан, он времени не слышит,
    Он заметает времени следы.
    
    Но есть вода Келифского Узбоя,-
    Но чья вода? Победы иль Беды?
    И там глядят в ее лицо рябое
    Глаза иных искателей воды.
    
    Они хотят вести ее далеко -
    Через Мургаб, к Теджену,- оросить
    Все те пески, похожие на локоть,
    Который нужно все же укусить.
    
    Они правы, они от злости пьяны,
    Они упрямы: должно рисковать -
    Невероятным водяным тараном
    Пробить пески, пустыню расковать.
    
    Им снятся сбросы, полчища рабочих
    И хлопок - да,- десятки тысяч га;
    Их в руку сон - земля победы хочет,
    Она зовет на общего врага.
    
    Кую-Уста глядит на инженера
    С большой усмешкой, скрытой кое-как.
    Тот говорит: "Ты думаешь, химера?
    А это, брат, вполне возможный факт!
    
    Твои колодцы что же, это крохи...
    А мы Узбой наполним наконец..."-
    Они стоят сейчас, как две эпохи,
    Но победит великих вод ловец! 


    1930

    Когда уйду

    Когда уйду — совсем согнется мать,
    Но говорить и слушать так же будет,
    Хотя и трудно старой понимать,
    Что обо мне рассказывают люди.
    
    Из рук уронит скользкую иглу,
    И на щеках заволокнятся пятна,-
    Ведь тот, что не придет уже обратно,
    Играл у ног когда-то на полу.


    * * *

    Крутили мельниц диких жернова,
    Мостили гать, гоняли гурт овечий,
    Кусала ноги ржавая трава,
    Ломала вьюга мертвой хваткой плечи.
    
    Мы кольца растеряли, не даря,
    И песни раскидали по безлюдью,
    Над молодостью — медная заря,
    Над старостью… Но старости не будет.


    Ленинград

    Петровой волей сотворен
    И светом ленинским означен -
    В труды по горло погружен,
    Он жил - и жить не мог иначе.
    
    Он сердцем помнил: береги
    Вот эти мирные границы,-
    Не раз, как волны, шли враги,
    Чтоб о гранит его разбиться.
    
    Исчезнуть пенным вихрем брызг,
    Бесследно кануть в бездне черной
    А он стоял, большой, как жизнь,
    Ни с кем не схожий, неповторный!
    
    И под фашистских пушек вой
    Таким, каким его мы знаем,
    Он принял бой, как часовой,
    Чей пост вовеки несменяем!


    1941-1943

    Листопад

    Нечаянный вечер забыт — пропал,
    Когда в листопад наилучший
    Однажды плясала деревьев толпа,
    Хорошие были там сучья.
    
    С такою корой, с таким завитком,
    Что им позавидует мистик,
    А рядом плясали, за комом ком,
    Оттенков неведомых листья.
    
    Так разнобумажно среди дач
    Кружились между акаций,
    Как будто бы в долг без отдачи
    Швырял банкир ассигнации.
    
    Был спор за ветер и за луну
    У них — и все вертелось,
    Но я завоевывал лишь одну —
    Мне тоже плясать хотелось.
    
    Времена ушли. Среди леса тишь,
    Ветер иной — не звончатый,
    Но ты со мной — ты сидишь,
    И наши споры не кончены.
    
    То весела, то печальна ты,
    Я переменчив вечно,
    Мы жизнь покупаем не на фунты
    И не в пилюлях аптечных.
    
    Кто, не борясь и не состязаясь,
    Одну лишь робость усвоил,
    Тот не игрок, а досадный заяц —
    Загнать его — дело пустое.
    
    Когда же за нами в лесу густом
    Пускают собак в погоню,
    Мы тоже кусаться умеем — притом
    Кусаться с оттенком иронии.
    
    Так пусть непогодами был омыт —
    Сердца поставим отвесней.
    А если деревья не пляшут — мы
    Сегодня им спляшем песней.


    Могила красноармейцев

    Им, помнившим Днепр и Ингулец,
    Так странно — как будто все снится —
    Лежать между радостных улиц
    В земле придунайской столицы.
    
    Смешались в их памяти даты
    С делами, навек золотыми;
    Не в форме советской солдаты,
    Как братья, стояли над ними.
    
    И женщины в черном поспешно
    Цветами гробы их обвили,
    И плакали так безутешно,
    Как будто сынов хоронили.
    
    И юные вдовы Белграда
    Над ними, рыдая, стояли,
    Как будто бы сердца отраду —
    Погибших мужей провожали.
    
    Страна приходила склоняться
    Над их всенародной могилой,
    И — спящим — им стало казаться,
    Что сон их на родине милой,
    
    Что снова в десантном отряде,
    Проснутся и в бой окунутся,
    Что снится им сон о Белграде,
    И трудно из сна им вернуться.


    * * *

    Не заглушить, не вытоптать года,-
    Стучал топор над необъятным срубом,
    И вечностью каленная вода
    Вдруг обожгла запекшиеся губы.
    
    Владеть крылами ветер научил,
    Пожар шумел и делал кровь янтарной
    И брагой темной путников в ночи
    Земля поила благодарно.
    
    И вот под небом, дрогнувшим тогда,
    Открылось в диком и простом убранстве,
    Что в каждом взоре пенится звезда
    И с каждым шагом ширится пространство.


    <1922>

    Ночь

    Спит городок
    Спокойно, как сурок.
    И дождь сейчас уснет,
    На крышах бронзовея;
    Спит лодок белый флот
    И мертвый лев Тезея,
    Спит глобус-великан,
    Услада ротозея,
    Спят мыши в глобусе,
    Почтовый синий ящик,
    Места в автобусе
    И старых лип образчик,-
    Все спит в оцепенении одном,
    И даже вы — меняя сон за сном.
    А я зато в каком-то чудном гуле
    У темных снов стою на карауле
    И слушаю: какая в мире тишь.
    …Вторую ночь уже горит Париж!


    О России

    Не плачьте о мертвой России
    Живая Россия встает,-
    Ее не увидят слепые,
    И жалкий ее не поймет.
    
    О ней горевали иначе,
    Была ли та горесть чиста?
    Она возродится не в плаче,
    Не в сладостной ласке кнута.
    
    Не к морю пойдет за варягом,
    Не к княжей броне припадет,-
    По нивам, лесам и оврагам
    Весенняя сила пройдет.
    
    Не будет пропита в кружале,
    Как прежде, святая душа
    Под песни, что цепи слагали
    На белых камнях Иртыша.
    
    От Каспия к Мурману строго
    Поднимется вешний народ,
    Не скованный именем бога,
    Не схваченный ложью тенет.
    
    Умрет горевая Россия
    Под камнем, седым горюном,
    Где каркали вороны злые
    О хищников пире ночном.
    
    Мы радости снова добудем,
    Как пчелы - меды по весне,
    Поверим и солнцу, и людям,
    И песням, рожденным в огне.


    1918

    * * *

    Огонь, веревка, пуля и топор
    Как слуги кланялись и шли за нами,
    И в каждой капле спал потоп,
    Сквозь малый камень прорастали горы,
    И в прутике, раздавленном ногою,
    Шумели чернорукие леса.
    Неправда с нами ела и пила,
    Колокола гудели по привычке,
    Монеты вес утратили и звон,
    И дети не пугались мертвецов…
    Тогда впервые выучились мы
    Словам прекрасным, горьким и жестоким.


    Переулок кота-рыболова

    Там подошла, к стене почти, стена,
    И нет у них ни двери, ни окна.
    
    И между них, такой, что видно дно,
    Бежит ручей - название одно.
    
    Когда-то был он полон водных дел,
    И умный кот на том ручье сидел.
    
    И в поисках хозяину харчей
    Кот лапу запускал свою в ручей,
    
    Рассматривал, каков его улов,
    На серый коготь рыбу наколов,
    
    И если рыба шла как будто в брак,
    То снова в воду лазал кот-батрак.
    
    И говорили люди тех дворов:
    "Вот это кот, прозваньем - рыболов".
    
    И переулок отдали коту,
    Как мастеру ловить начистоту.
    
    Уединясь от громких злоб и зал,
    Париж мне эту повесть рассказал.
    
    Сейчас ручей такой, что видно дно,
    Над ним дома - название одно.
    
    И нет сентиментальности во мне,
    Ни жалости к ручью или к стене.
    
    Но так служивший человеку кот
    Пускай героем в песню перейдет.
    
    Из переулка, узкого, как дверь,
    В страну родную я смотрю теперь.
    
    Вам всем, собаки - сторожа границ,
    Вам, лошади, что быстролетней птиц,
    
    Олени тундр, глотатели снегов,
    Верблюды закаспийских берегов -
    
    Я не смеюсь и говорю не зря,
    Спасибо вам от сердца говоря,
    
    За дней труды, за скромность, простоту,
    Уменье делать все начистоту.
    
    Хочу, чтоб вас, зверей моей земли,
    За вашу помощь люди берегли
    
    И чтили б так за лучшие дела,
    К которым ваша доблесть привела,
    
    Вот так, как этот город мировой
    Чтит батрака с кошачьей головой!


    Песня об отпускном солдате

    Батальонный встал и сухой рукой
    Согнул пополам камыш.
    "Так отпустить проститься с женой,
    Она умирает, говоришь?
    
    Без тебя винтовкой меньше одной,-
    Не могу отпустить. Погоди:
    Сегодня ночью последний бой.
    Налево кругом - иди!"
    
    ...Пулемет задыхался, хрипел, бил,
    И с флангов летел трезвон,
    Одиннадцать раз в атаку ходил
    Отчаянный батальон.
    
    Под ногами утренних лип
    Уложили сто двадцать в ряд.
    И табак от крови прилип
    К рукам усталых солдат.
    
    У батальонного по лицу
    Красные пятна горят,
    Но каждому мертвецу
    Сказал он: "Спасибо, брат!"
    
    Рукою, острее ножа,
    Видели все егеря,
    Он каждому руку пожал,
    За службу благодаря.
    
    Пускай гремел их ушам
    На другом языке отбой,
    Но мертвых руки по швам
    Равнялись сами собой.
    
    "Слушай, Денисов Иван!
    Хоть ты уж не егерь мой,
    Но приказ по роте дан,
    Можешь идти домой".
    
    Умолкли все - под горой
    Ветер, как пес, дрожал.
    Сто девятнадцать держали строй,
    А сто двадцатый встал.
    
    Ворон сорвался, царапая лоб,
    Крича, как человек.
    И дымно смотрели глаза в сугроб
    Из-под опущенных век.
    
    И лошади стали трястись и ржать,
    Как будто их гнали с гор,
    И глаз ни один не смел поднять,
    Чтобы взглянуть в упор.
    
    Уже тот далёко ушел на восток,
    Не оставив на льду следа,-
    Сказал батальонный, коснувшись щек:
    "Я, кажется, ранен. Да".


    1922

    Пушка

    Как мокрые раздавленные сливы
    У лошадей раскосые глаза,
    Лоскутья умирающей крапивы
    На колесе, сползающем назад.
    
    Трясется холм от ужаса, как карлик,
    Услышавший циклопью болтовню,
    И скоро облачной не хватит марли
    На перевязки раненому дню.
    
    Циклопом правит мальчик с канарейку,
    Он веселей горящего куста,
    Ударную за хвост он ловит змейку,-
    Поймает, и циклоп загрохотал.
    
    И оба так дружны и так согласны,
    Что, кончив быть горластым палачом,
    Когда его циклопий глаз погаснет —
    Он мальчика сажает на плечо.
    
    И лошади их тащат по откосу —
    Бездельников — двумя рядами пар,
    И мальчик свертывает папиросу
    Кривую, как бегущая тропа.


    Радуга в Сагурамо

    Она стояла в двух шагах,
    Та радуга двойная,
    Как мост на сказочных быках,
    Друзей соединяя.
    
    И золотистый дождь кипел
    Среди листвы багряной,
    И каждый лист дрожал и пел,
    От слез веселых пьяный.
    
    В избытке счастья облака
    К горам прижались грудью,
    Арагвы светлая рука
    Тянулась жадно к людям.
    
    А гром за Гори уходил,
    Там небо лиловело,
    Всей пестротой фазаньих крыл
    Земли светилось тело.
    
    И этот свет все рос и рос,
    Был радугой украшен,
    От сердца к сердцу строя мост
    Великой дружбы нашей.


    1948

    Рубашка

    Сияли нам веселые подарки —
    Платки и голубки,
    По залу шел над зыбью флагов ярких
    Свет голубой реки.
    
    И день и ночь струился этот зыбкий
    И теплый свет,
    И в этом зале не было б ошибкой
    Сказать, что ночи нет.
    
    Встал человек,- ну, как сказать короче:
    Пред нами встал таким,
    Как будто он пришел из бездны ночи
    И ночь вошла за ним.
    
    «Мой друг — сторонник мира в Парагвае,
    Его со мною нет;
    Он шел сюда, дорогу пробивая…
    Его убили! Вот его привет!»
    
    И в зале все, кто как ни называйся,
    Увидели, вскочив,
    Кровавую рубашку парагвайца,
    Висевшую, как в голубой ночи.
    
    А друг держал кровавые лохмотья;
    Стояли мы в молчании глухой
    И видели, как обрастает плотью
    Что на словах борьбою мы зовем!


    Сага о журналисте

    Событья зовут его голосом властным:
    Трудись на всеобщее благо!
    И вот человек переполнен огнем,
    Блокноты, что латы, трепещут на нем —
    И здесь начинается сага.
    
    Темнокостюмен, как редут,
    Сосредоточен, как скелет,
    Идет: ему коня ведут,
    Но он берет мотоциклет —
    И здесь начинается сага.
    
    Газеты, как сына, его берегут,
    Семья его — все города,
    В родне глазомер и отвага,
    Он входит на праздник и в стены труда
    И здесь начинается сага.
    
    Он — искра, и ветер, и рыцарь машин,
    Столетья кочующий друг,
    Свободы охотничья фляга.
    Он падает где-нибудь в черной глуши,
    Сыпняк или пуля, он падает вдруг —
    И здесь начинается сага.


    Сентябрь

    Едва плеснет в реке плотва,
    Листва прошелестит едва,
    Как будто дальний голос твой
    Заговорил с листвой.
    
    И тоньше листья, чем вчера,
    И суше трав пучок,
    И стали смуглы вечера,
    Твоих смуглее щек.
    
    И мрак вошел в ночей кольцо
    Неотвратимо прост,
    Как будто мне закрыл лицо
    Весь мрак твоих волос.


    * * *

    Там генцианы синие в лугах,
    Поток румяный в снежных берегах.
    Там в неповторной прелести долин
    Встал ледяной иль черный исполин.
    
    Там есть поляна легкая одна,
    Где утром рано вся страна видна.
    Родник там бьет; кто пил из родника,
    Тот вновь придет под эти облака
    В лесов раскат, в скалистые края,
    В твой синий сад, Сванетия моя.
    
    Не о тебе я нынче говорю —
    Я милую встречаю, как зарю.
    В глазах ее — спокойные огни,
    Синее синих генциан они.
    Я пью озноб горящий родника,
    И светится во тьме ее рука.
    
    Какой страной ее я назову,
    Такой родной во сне и наяву;
    Сквозь ночи шелк, сквозь грозных будней гладь
    Куда б ни шел, я к ней иду опять.
    Там генцианы синие в лугах.


    * * *

    Ты не думай о том, как тоскую я в городе зимнем,
    И высокие брови не хмурь на чернеющий снег.
    Ты со мною всегда: и в снегах, и под пламенным ливнем.
    Улыбнись, моя гордость, ты поедешь навстречу весне.
    Ты увидишь ручьи как впервые, мальчишески рыжие рощи,
    И взъерошенных птиц, и травы полусонный узор,
    Все, что снится тебе, будет сниться теплее и проще.
    Ты любимое платье наденешь для синих озер,
    Ты пойдешь вдоль канала, где барки над тихой водою,
    Отдохнешь среди улиц, где тихо каштаны цветут,
    Ты очнешься одна — в тишине, далеко, чуть усталой,
    простой, 
          молодою,
    Удивленно впивая такой тишины чистоту.


    1938

    У моря

    Ненастный день. Как лезвия
    Небезопасных бритв,
    Срезает отмели, звеня,
    Разгневанный прилив.
    
    Сырые серые пески
    Морщинами косят,—
    Багровой тушей толстяки
    Над морем в ряд висят.
    
    И каждый крутит колесо,
    И на стальных цепях
    Корзина черная, как сом,
    Ползет к воде, скрипя.
    
    И неумелою рукой
    В волну погружена,
    Под свист колес, наверх с тоской
    Является она.
    
    И в ней мелькают два угря…
    В их жалком серебре
    Весь день, прожитый снова зря,
    Блеснул и отгорел.
    
    И завтра снова, как сейчас,
    Придут толпой висеть,
    Владыки, мне не жалко вас,
    Мне жалко вашу сеть.
    
    И я, печальный, как прибой,
    Вхожу на праздник ваш,
    И море путаю с судьбой,
    И слышу черный марш.
    
    Пусть то играют в казино,
    Пусть то набобы в ряд,
    В шелка, в душистое сукно
    Одетые, скользят.
    
    Пусть то играют на молу,
    Пусть то набобы в ряд
    Рабынь на водяном балу
    Твоих боготворят.
    
    Шершавый душит смех меня,
    На узкой полосе,
    У волн холодного огня
    Вы здесь столпились все.
    
    Чтоб праздник свой изображать…
    
    Но дальше некуда бежать…
    За вами — материк,
    Где страшной глубине рожать
    Последней боли крик.
    
    Владыкам некуда бежать,
    И силы двух глубин
    Их каждый миг готовы сжать
    И кончить в миг один.


    Финский праздник

    Медной рябиной осыпан гравий,
    Праздничный люд шуршит, разодет.
    Солнце - вверху, внизу - Хэпо-Ярви,
    Может быть Хэпо, а может и нет.
    
    Пепельный финн в потертой кепке,
    Древнебородый, и тот посвежел,
    Место расчищено - ноги крепки,
    Все приготовлены рты уже.
    
    Медленной песни заныла нота,
    Странствуя гнется, странно темна,
    Гнется и тянется без поворота...
    
    Из неподвижных рядов - короткой
    Походкой выходят он и она.
    
    Желтее желтка ее платок,
    Синьки синее его жилет,
    Четыре каблука черных сапог
    Тупо стучат: туле-н! туле-т!
    
    Он пояс цветной рукой обводит,
    Угрюмо и молча, шагом одним
    Обходят площадку, вновь обходят
    И снова в обход идут они.
    
    Стучат без улыбки на месте потом,
    Странствует песня, гнетет и гнетет -
    И дымнобородый с пепельным ртом
    Сквозь желтые зубы нить ведет.
    
    Упрямо и медленно ноги идут,
    А звук на губах все один, один -
    Как будто полки пауков прядут
    Струну ледянее льдин...
    
    Но вертятся вдруг каблуки. Жесток
    Их стук тупой: туле-н! туле-т!
    И желтой пеной горит платок,
    И синим огнем пылит жилет.
    
    Рябины ветви, как рога
    Летят на них - и сразу
    В глазах косых - Алтай, снега,
    Змеиные искры Азии.
    
    Рябины красные рога
    Их тусклый танец сторожит -
    Желтым огнем полыхает тайга,
    Синей пылью пылят ножи.
    
    Проходит тысяча темных лет,
    И медленно снова: туле-н! туле-т!
    Обходят опять неизменно и кротко,
    Обходят площадку... Черной чечеткой
    Оборвана песни нить...
    Танцоры буксуют. Походкой короткой
    Идут под рябину они.
    
    С достоинством он на скамейку садится,
    С цветного пояса руку берет,
    Угрюмо и жестко целует девицу...
    И праздник над ними шуршит и толпится,
    А пепельный финн вытирает пот.


    * * *

    Хотел я ветер ранить колуном,
    Но промахнулся и разбил полено,
    Оно лежало, теплое, у ног,
    Как спящий, наигравшийся ребенок.
    Молчали стены, трубы не дымили,
    У ног лежало дерево и стыло.
    
    И я увидел, как оно росло,
    Зеленое, кудрявое, что мальчик,
    И слаще молока дожди поили
    Его бесчисленные губы. Пальцы
    Играли с ветром, с птицами. Земля
    Пушистее ковра под ним лежала.
    
    Не я его убил, не я пришел
    Над ним ругаться, ослепить и бросить
    Кусками белыми в холодный ящик.
    Сегодня я огнем его омою,
    Чтоб руки греть над трупом и смеяться
    С высокой девушкой, что — больно думать —
    Зеленой тоже свежестью полна.


    Цинандали

    Я прошел над Алазанью,
    Над причудливой водой,
    Над седою, как сказанье,
    И, как песня, молодой.
    
    Уж совхозом Цинандали
    Шла осенняя пора,
    Надо мною пролетали
    Птицы темного пера.
    
    Предо мною, у пучины
    Виноградарственных рек,
    Мастера людей учили,
    Чтоб был весел человек.
    
    И струился ток задорный,
    Все печали погребал:
    Красный, синий, желтый, черный,-
    По знакомым погребам.
    
    Но сквозь буйные дороги,
    Сквозь ночную тишину
    Я на дне стаканов многих
    Видел женщину одну.
    
    Я входил в лесов раздолье
    И в красоты нежных скал,
    Но раздумья крупной солью
    Я веселье посыпал,
    
    Потому что веселиться
    Мог и сорванный листок,
    Потому что поселиться
    В этом крае я не мог,
    
    Потому что я, прохожий,
    Легкой тени полоса,
    Шел, на скалы непохожий,
    Непохожий на леса.
    
    Я прошел над Алазанью,
    Над волшебною водой,
    Поседелый, как сказанье,
    И, как песня, молодой.


    * * *

    Я люблю тебя той — без прически,
    Без румян — перед ночи концом,
    В черном блеске волос твоих жестких,
    С побледневшим и строгим лицом.
    
    Но, отняв свои руки и губы,
    Ты уходишь, ты вечно в пути,
    А ведь сердце не может на убыль,
    Как полночная встреча, идти.
    
    Словно сон, что случайно вспугнули,
    Ты уходишь, как сон,— в глубину
    Чужедальних мелькающих улиц,
    За страною меняешь страну.
    
    Я дышал тобой в сумраке рыжем,
    Что мучений любых горячей,
    В раскаленных бульварах Парижа,
    В синеве ленинградских ночей.
    
    В крутизне закавказских нагорий,
    В равнодушье московской зимы
    Я дышал этой сладостью горя,
    До которого дожили мы.
    
    Где ж еще я тебя повстречаю,
    Вновь увижу, как ты хороша?
    Из какого ты мрака, отчаясь,
    Улыбнешься, почти не дыша?
    
    В суету и суровость дневную,
    Посреди роковых новостей,
    Я не сетую, я не ревную,—
    Ты — мой хлеб в этот голод страстей.




    Всего стихотворений: 36



  • Количество обращений к поэту: 4770





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия