Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Николай Семёнович Тихонов

Николай Семёнович Тихонов (1896-1979)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Баллада о гвоздях

    Спокойно трубку докурил до конца,
    Спокойно улыбку стер с лица.
    
    «Команда, во фронт! Офицеры, вперед!»
    Сухими шагами командир идет.
    
    И слова равняются в полный рост:
    «С якоря в восемь. Курс — ост.
    
    У кого жена, брат —
    Пишите, мы не придем назад.
    
    Зато будет знатный кегельбан».
    И старший в ответ: «Есть, капитан!»
    
    А самый дерзкий и молодой
    Смотрел на солнце над водой.
    
    «Не все ли равно,- сказал он,- где?
    Еще спокойней лежать в воде».
    
    Адмиральским ушам простукал рассвет:
    «Приказ исполнен. Спасенных нет».
    
    Гвозди б делать из этих людей:
    Крепче б не было в мире гвоздей.


    Берлин 9 мая

    Дома здесь двадцать лет назад
    В огне и грохоте кипели,
    И шли бойцы сквозь этот ад
    Неотразимо — к высшей цели.
    
    И вдруг над яростью атак,
    Последним, исступленным бредом —
    Не красный над рейхстагом флаг,
    А солнце красное Победы!
    
    Здесь был окончен долгий путь,
    Сюда пришли мы за расплатой —
    И Гитлер не посмел взглянуть
    В лицо советскому солдату…
    
    …И вновь покой на тихих лицах,
    Берлин встречать весну готов,
    Не пепел — теплый дождь струится
    На цвет сияющих садов.
    
    О мире люди говорят,
    Горит воспоминаний пламя,
    Пусть злобные глаза следят
    Из ночи западной за нами.
    
    И пусть в двадцатую весну
    Народы слышат наше слово:
    Здесь, где добили мы войну,
    Мы не дадим родиться новой!


    * * *

    Великим океаном нашей жизни
    Сейчас плывем к тем дальним берегам,
    Что назовем землею коммунизма…
    Наш долгий путь закончим только там.
    
    На меньшее мы в мире не согласны,
    И что бы нам ни встало на пути,
    Что сами мы предотвратить не властны,-
    Но мы дойдем — нам суждено дойти.
    
    О, если б взрывы ядерные стихли,
    Войны холодной вдаль ушел туман,
    О, если бы могли назвать мы Тихим
    Несущий нас Великий океан.
    
    Мы помним, как увидели японцы
    И как рыбак в смятенье закричал:
    — На западе встает впервые солнце!—
    Но то лишь взрыв, несущий смерть, вставал.
    
    Что б ни было — за нас земные сроки,
    И каждый день весь род людской следит,
    Как солнце жизни всходит на востоке,
    Пусть солнце смерти с запада грозит!
    
    Мы доплывем — и берег счастья встанет,
    И каждому тот берег будет дан,
    И каждый даст ему свое названье,
    Восславив жизни синий океан!


    Гулливер играет в карты

    В глазах Гулливера азарта нагар,
    Коньяка и сигар лиловые путы,-
    В ручонки зажав коллекции карт,
    Сидят перед ним лилипуты.
    
    Пока банкомет разевает зев,
    Крапленой колодой сгибая тело,
    Вершковые люди, манжеты надев,
    Воруют из банка мелочь.
    
    Зависть колет их поясницы,
    Но счастьем Гулливер увенчан —
    В кармане, прически помяв, толпится
    Десяток выигранных женщин.
    
    Что с ними делать, если у каждой
    Тело — как пуха комок,
    А в выигранном доме нет комнаты даже
    Такой, чтобы вбросить сапог?
    
    Тут счастье с колоды снимает кулак,
    Оскал Гулливера, синея, худеет,
    Лакеи в бокалы качают коньяк,
    На лифтах лакеи вздымают индеек,
    
    Досадой наполнив жилы круто,
    Он — гордый — щелкает бранью гостей,
    Но дом отбегает назад к лилипутам,
    От женщин карман пустеет.
    
    Тогда, осатанев от винного пыла,
    Сдувая азарта лиловый нагар,
    Встает, занося под небо затылок:
    «Опять плутовать, мелюзга!»
    
    И, плюнув на стол, где угрюмо толпятся
    Дрянной, мелконогой земли шулера,
    Шагнув через город, уходит шататься,
    Чтоб завтра вернуться и вновь проиграть.


    Дезертир

    Часовой усталый уснул,
    Проснулся, видит: в траве
    В крови весь караул
    Лежит голова к голове.
    
    У каждого семья и дом,
    Становись под пули, солдат,
    А ветер зовет: уйдем,
    А леса за рекой стоят.
    
    И ушел солдат, но в полку
    Тысяча ушей и глаз,
    На бумаге печать в уголку,
    Над печатью — штамп и приказ.
    
    И сказал женщине суд:
    «Твой муж — трус и беглец,
    И твоих коров уведут,
    И зарежут твоих овец».
    
    А солдату снилась жена,
    И солдат был сну не рад,
    Но подумал: она одна,
    И вспомнил, что он — солдат.
    
    И пришел домой, как есть,
    И сказал: «Отдайте коров
    И овец иль овечью шерсть,
    Я знаю всё и готов».
    
    Хлеб, два куска
    Сахарного леденца,
    А вечером сверх пайка
    Шесть золотников свинца.


    Дождь

    Работал дождь. Он стены сек,
    Как сосны с пылу дровосек,
    Сквозь меховую тишину,
    Сквозь простоту уснувших рек
    На город гнал весну.
    
    Свисал и падал он точней,
    Чем шаг под барабан,
    Ворча ночною воркотней,
    Светясь на стеклах, в желобах,
    Прохладных капель беготней.
    
    Он вымыл крыши, как полы,
    И в каждой свежесть занозил,
    Тут огляделся — мир дремал,
    Был город сделан мастерски:
    Утесы впаяны в дома.
    
    Пространства поворот
    Блестел бескрайнею дугой.
    Земля, как с Ноя, как сначала,
    Лежала спящей мастерской,
    Турбиной, вдвинутой в молчанье.


    * * *

    И встанет день, как дым, стеной,
    Уеду я домой,
    Застелет поезд ночь за мной
    Всю дымовой каймой.
    
    Но если думаешь, что ты
    Исчезнешь в том дыму,
    Что дым сотрет твои черты,
    Лишь дым я обниму…
    
    В заката строгого резьбе,
    Одной тебе верны,
    Твои мне скажут о тебе
    Норвежцы со стены.
    
    Тебя в картине на стене
    Найду в домах у них,
    И ты поднимешься ко мне
    Со дна стихов моих,
    
    Ты будешь странствовать со мной,
    И я не отрекусь,
    Какую б мне, как дым, волной
    Ни разводили грусть.
    
    Если тебе не все равно,
    А путь ко мне не прост,—
    Ты улыбнись мне хоть в окно
    За десять тысяч верст.


    Когда уйду

    Когда уйду — совсем согнется мать,
    Но говорить и слушать так же будет,
    Хотя и трудно старой понимать,
    Что обо мне рассказывают люди.
    
    Из рук уронит скользкую иглу,
    И на щеках заволокнятся пятна,-
    Ведь тот, что не придет уже обратно,
    Играл у ног когда-то на полу.


    * * *

    Крутили мельниц диких жернова,
    Мостили гать, гоняли гурт овечий,
    Кусала ноги ржавая трава,
    Ломала вьюга мертвой хваткой плечи.
    
    Мы кольца растеряли, не даря,
    И песни раскидали по безлюдью,
    Над молодостью — медная заря,
    Над старостью… Но старости не будет.


    Листопад

    Нечаянный вечер забыт — пропал,
    Когда в листопад наилучший
    Однажды плясала деревьев толпа,
    Хорошие были там сучья.
    
    С такою корой, с таким завитком,
    Что им позавидует мистик,
    А рядом плясали, за комом ком,
    Оттенков неведомых листья.
    
    Так разнобумажно среди дач
    Кружились между акаций,
    Как будто бы в долг без отдачи
    Швырял банкир ассигнации.
    
    Был спор за ветер и за луну
    У них — и все вертелось,
    Но я завоевывал лишь одну —
    Мне тоже плясать хотелось.
    
    Времена ушли. Среди леса тишь,
    Ветер иной — не звончатый,
    Но ты со мной — ты сидишь,
    И наши споры не кончены.
    
    То весела, то печальна ты,
    Я переменчив вечно,
    Мы жизнь покупаем не на фунты
    И не в пилюлях аптечных.
    
    Кто, не борясь и не состязаясь,
    Одну лишь робость усвоил,
    Тот не игрок, а досадный заяц —
    Загнать его — дело пустое.
    
    Когда же за нами в лесу густом
    Пускают собак в погоню,
    Мы тоже кусаться умеем — притом
    Кусаться с оттенком иронии.
    
    Так пусть непогодами был омыт —
    Сердца поставим отвесней.
    А если деревья не пляшут — мы
    Сегодня им спляшем песней.


    Могила красноармейцев

    Им, помнившим Днепр и Ингулец,
    Так странно — как будто все снится —
    Лежать между радостных улиц
    В земле придунайской столицы.
    
    Смешались в их памяти даты
    С делами, навек золотыми;
    Не в форме советской солдаты,
    Как братья, стояли над ними.
    
    И женщины в черном поспешно
    Цветами гробы их обвили,
    И плакали так безутешно,
    Как будто сынов хоронили.
    
    И юные вдовы Белграда
    Над ними, рыдая, стояли,
    Как будто бы сердца отраду —
    Погибших мужей провожали.
    
    Страна приходила склоняться
    Над их всенародной могилой,
    И — спящим — им стало казаться,
    Что сон их на родине милой,
    
    Что снова в десантном отряде,
    Проснутся и в бой окунутся,
    Что снится им сон о Белграде,
    И трудно из сна им вернуться.


    Ночь

    Спит городок
    Спокойно, как сурок.
    И дождь сейчас уснет,
    На крышах бронзовея;
    Спит лодок белый флот
    И мертвый лев Тезея,
    Спит глобус-великан,
    Услада ротозея,
    Спят мыши в глобусе,
    Почтовый синий ящик,
    Места в автобусе
    И старых лип образчик,-
    Все спит в оцепенении одном,
    И даже вы — меняя сон за сном.
    А я зато в каком-то чудном гуле
    У темных снов стою на карауле
    И слушаю: какая в мире тишь.
    …Вторую ночь уже горит Париж!


    * * *

    Огонь, веревка, пуля и топор
    Как слуги кланялись и шли за нами,
    И в каждой капле спал потоп,
    Сквозь малый камень прорастали горы,
    И в прутике, раздавленном ногою,
    Шумели чернорукие леса.
    Неправда с нами ела и пила,
    Колокола гудели по привычке,
    Монеты вес утратили и звон,
    И дети не пугались мертвецов…
    Тогда впервые выучились мы
    Словам прекрасным, горьким и жестоким.


    Пушка

    Как мокрые раздавленные сливы
    У лошадей раскосые глаза,
    Лоскутья умирающей крапивы
    На колесе, сползающем назад.
    
    Трясется холм от ужаса, как карлик,
    Услышавший циклопью болтовню,
    И скоро облачной не хватит марли
    На перевязки раненому дню.
    
    Циклопом правит мальчик с канарейку,
    Он веселей горящего куста,
    Ударную за хвост он ловит змейку,-
    Поймает, и циклоп загрохотал.
    
    И оба так дружны и так согласны,
    Что, кончив быть горластым палачом,
    Когда его циклопий глаз погаснет —
    Он мальчика сажает на плечо.
    
    И лошади их тащат по откосу —
    Бездельников — двумя рядами пар,
    И мальчик свертывает папиросу
    Кривую, как бегущая тропа.


    Рубашка

    Сияли нам веселые подарки —
    Платки и голубки,
    По залу шел над зыбью флагов ярких
    Свет голубой реки.
    
    И день и ночь струился этот зыбкий
    И теплый свет,
    И в этом зале не было б ошибкой
    Сказать, что ночи нет.
    
    Встал человек,- ну, как сказать короче:
    Пред нами встал таким,
    Как будто он пришел из бездны ночи
    И ночь вошла за ним.
    
    «Мой друг — сторонник мира в Парагвае,
    Его со мною нет;
    Он шел сюда, дорогу пробивая…
    Его убили! Вот его привет!»
    
    И в зале все, кто как ни называйся,
    Увидели, вскочив,
    Кровавую рубашку парагвайца,
    Висевшую, как в голубой ночи.
    
    А друг держал кровавые лохмотья;
    Стояли мы в молчании глухой
    И видели, как обрастает плотью
    Что на словах борьбою мы зовем!


    Сентябрь

    Едва плеснет в реке плотва,
    Листва прошелестит едва,
    Как будто дальний голос твой
    Заговорил с листвой.
    
    И тоньше листья, чем вчера,
    И суше трав пучок,
    И стали смуглы вечера,
    Твоих смуглее щек.
    
    И мрак вошел в ночей кольцо
    Неотвратимо прост,
    Как будто мне закрыл лицо
    Весь мрак твоих волос.


    * * *

    Там генцианы синие в лугах,
    Поток румяный в снежных берегах.
    Там в неповторной прелести долин
    Встал ледяной иль черный исполин.
    
    Там есть поляна легкая одна,
    Где утром рано вся страна видна.
    Родник там бьет; кто пил из родника,
    Тот вновь придет под эти облака
    В лесов раскат, в скалистые края,
    В твой синий сад, Сванетия моя.
    
    Не о тебе я нынче говорю —
    Я милую встречаю, как зарю.
    В глазах ее — спокойные огни,
    Синее синих генциан они.
    Я пью озноб горящий родника,
    И светится во тьме ее рука.
    
    Какой страной ее я назову,
    Такой родной во сне и наяву;
    Сквозь ночи шелк, сквозь грозных будней гладь
    Куда б ни шел, я к ней иду опять.
    Там генцианы синие в лугах.


    У моря

    Ненастный день. Как лезвия
    Небезопасных бритв,
    Срезает отмели, звеня,
    Разгневанный прилив.
    
    Сырые серые пески
    Морщинами косят,—
    Багровой тушей толстяки
    Над морем в ряд висят.
    
    И каждый крутит колесо,
    И на стальных цепях
    Корзина черная, как сом,
    Ползет к воде, скрипя.
    
    И неумелою рукой
    В волну погружена,
    Под свист колес, наверх с тоской
    Является она.
    
    И в ней мелькают два угря…
    В их жалком серебре
    Весь день, прожитый снова зря,
    Блеснул и отгорел.
    
    И завтра снова, как сейчас,
    Придут толпой висеть,
    Владыки, мне не жалко вас,
    Мне жалко вашу сеть.
    
    И я, печальный, как прибой,
    Вхожу на праздник ваш,
    И море путаю с судьбой,
    И слышу черный марш.
    
    Пусть то играют в казино,
    Пусть то набобы в ряд,
    В шелка, в душистое сукно
    Одетые, скользят.
    
    Пусть то играют на молу,
    Пусть то набобы в ряд
    Рабынь на водяном балу
    Твоих боготворят.
    
    Шершавый душит смех меня,
    На узкой полосе,
    У волн холодного огня
    Вы здесь столпились все.
    
    Чтоб праздник свой изображать…
    
    Но дальше некуда бежать…
    За вами — материк,
    Где страшной глубине рожать
    Последней боли крик.
    
    Владыкам некуда бежать,
    И силы двух глубин
    Их каждый миг готовы сжать
    И кончить в миг один.


    * * *

    Хотел я ветер ранить колуном,
    Но промахнулся и разбил полено,
    Оно лежало, теплое, у ног,
    Как спящий, наигравшийся ребенок.
    Молчали стены, трубы не дымили,
    У ног лежало дерево и стыло.
    
    И я увидел, как оно росло,
    Зеленое, кудрявое, что мальчик,
    И слаще молока дожди поили
    Его бесчисленные губы. Пальцы
    Играли с ветром, с птицами. Земля
    Пушистее ковра под ним лежала.
    
    Не я его убил, не я пришел
    Над ним ругаться, ослепить и бросить
    Кусками белыми в холодный ящик.
    Сегодня я огнем его омою,
    Чтоб руки греть над трупом и смеяться
    С высокой девушкой, что — больно думать —
    Зеленой тоже свежестью полна.


    Цинандали

    Я прошел над Алазанью,
    Над причудливой водой,
    Над седою, как сказанье,
    И, как песня, молодой.
    
    Уж совхозом Цинандали
    Шла осенняя пора,
    Надо мною пролетали
    Птицы темного пера.
    
    Предо мною, у пучины
    Виноградарственных рек,
    Мастера людей учили,
    Чтоб был весел человек.
    
    И струился ток задорный,
    Все печали погребал:
    Красный, синий, желтый, черный,-
    По знакомым погребам.
    
    Но сквозь буйные дороги,
    Сквозь ночную тишину
    Я на дне стаканов многих
    Видел женщину одну.
    
    Я входил в лесов раздолье
    И в красоты нежных скал,
    Но раздумья крупной солью
    Я веселье посыпал,
    
    Потому что веселиться
    Мог и сорванный листок,
    Потому что поселиться
    В этом крае я не мог,
    
    Потому что я, прохожий,
    Легкой тени полоса,
    Шел, на скалы непохожий,
    Непохожий на леса.
    
    Я прошел над Алазанью,
    Над волшебною водой,
    Поседелый, как сказанье,
    И, как песня, молодой.




    Всего стихотворений: 20



  • Количество обращений к поэту: 3650





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия