Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Александр Трифонович Твардовский

Александр Трифонович Твардовский (1910-1971)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Армейский сапожник

    В лесу, возле кухни походной,
    Как будто забыв о войне,
    Армейский сапожник холодный
    Сидит за работой на пне.
    
    Сидит без ремня, без пилотки,
    Орудует в поте лица.
    В коленях — сапог на колодке,
    Другой — на ноге у бойца.
    И нянчит и лечит сапожник
    Сапог, что заляпан такой
    Немыслимой грязью дорожной,
    Окопной, болотной, лесной,-
    Не взять его, кажется, в руки,
    А доктору все нипочем,
    Катает согласно науке
    Да двигает лихо плечом.
    
    Да щурится важно и хмуро,
    Как знающий цену себе.
    И с лихостью важной окурок
    Висит у него на губе.
    
    Все точно, движенья по счету,
    Удар — где такой, где сякой.
    И смотрит боец за работой
    С одною разутой ногой.
    
    Он хочет, чтоб было получше
    Сработано, чтоб в аккурат.
    И скоро сапог он получит,
    И топай обратно, солдат.
    
    Кто знает,- казенной подковки,
    Подбитой по форме под низ,
    Достанет ему до Сычевки,
    А может, до старых границ.
    
    И может быть, думою сходной
    Он занят, а может — и нет.
    И пахнет от кухни походной,
    Как в мирное время, обед.
    
    И в сторону гулкой, недальней
    Пальбы — перелет, недолет —
    Неспешно и как бы похвально
    Кивает сапожник:
    — Дает?
    — Дает,- отзывается здраво
    Боец. И не смотрит. Война.
    Налево война и направо,
    Война поперек всей державы,
    Давно не в новинку она.
    
    У Волги, у рек и речушек,
    У горных приморских дорог,
    У северных хвойных опушек
    Теснится колесами пушек,
    Мильонами грязных сапог.
    Наломано столько железа,
    Напорчено столько земли
    И столько повалено леса,
    Как будто столетья прошли.
    А сколько разрушено крова,
    Погублено жизни самой.
    Иной — и живой и здоровый —
    Куда он вернется домой,
    Найдет ли окошко родное,
    Куда постучаться в ночи?
    Все — прахом, все — пеплом-золою,
    Сынишка сидит сиротою
    С немецкой гармошкой губною
    На чьей-то холодной печи.
    Поник журавель у колодца,
    И некому воду носить.
    И что еще встретить придется —
    Само не пройдет, не сотрется,-
    За все это надо спросить…
    Привстали, серьезные оба.
    — Кури.
    — Ну давай, закурю.
    — Великое дело, брат, обувь.
    — Молчи, я и то говорю.
    Беседа идет, не беседа,
    Стоят они, курят вдвоем.
    — Шагай, брат, теперь до победы.
    Не хватит — еще подобьем.
    — Спасибо.- И словно бы другу,
    Который его провожал,
    Товарищ товарищу руку
    Внезапно и крепко пожал.
    В час добрый. Что будет — то будет.
    Бывало! Не стать привыкать!..
    Родные великие люди,
    Россия, родимая мать.


    Баллада о товарище

    Вдоль развороченных дорог
    И разоренных сел
    Мы шли по звездам на восток,-
    Товарища я вел.
    
    Он отставал, он кровь терял,
    Он пулю нес в груди
    И всю дорогу повторял:
    — Ты брось меня. Иди…
    
    Наверно, если б ранен был
    И шел в степи чужой,
    Я точно так бы говорил
    И не кривил душой.
    
    А если б он тащил меня,
    Товарища-бойца,
    Он точно так же, как и я,
    Тащил бы до конца…
    
    Мы шли кустами, шли стерней:
    В канавке где-нибудь
    Ловили воду пятерней,
    Чтоб горло обмануть,
    
    О пище что же говорить,-
    Не главная беда.
    Но как хотелось нам курить!
    Курить — вот это да…
    
    Где разживалися огнем,
    Мы лист ольховый жгли,
    Как в детстве, где-нибудь в ночном,
    Когда коней пасли…
    
    Быть может, кто-нибудь иной
    Расскажет лучше нас,
    Как горько по земле родной
    Идти, в ночи таясь.
    
    Как трудно дух бойца беречь,
    Чуть что скрываясь в тень.
    Чужую, вражью слышать речь
    Близ русских деревень.
    
    Как зябко спать в сырой копне
    В осенний холод, в дождь,
    Спиной к спине — и все ж во сне
    Дрожать. Собачья дрожь.
    
    И каждый шорох, каждый хруст
    Тревожит твой привал…
    Да, я запомнил каждый куст,
    Что нам приют давал.
    
    Запомнил каждое крыльцо,
    Куда пришлось ступать,
    Запомнил женщин всех в лицо,
    Как собственную мать.
    
    Они делили с нами хлеб —
    Пшеничный ли, ржаной,-
    Они нас выводили в степь
    Тропинкой потайной.
    
    Им наша боль была больна,-
    Своя беда не в счет.
    Их было много, но одна…
    О ней и речь идет.
    
    — Остался б,- за руку брала
    Товарища она,-
    Пускай бы рана зажила,
    А то в ней смерть видна.
    
    Пойдешь да сляжешь на беду
    В пути перед зимой.
    Остался б лучше.- Нет, пойду,-
    Сказал товарищ мой.
    
    — А то побудь. У нас тут глушь,
    В тени мой бабий двор.
    Случись что, немцы,- муж и муж,
    И весь тут разговор.
    
    И хлеба в нынешнем году
    Мне не поесть самой,
    И сала хватит.- Нет, пойду,-
    Вздохнул товарищ мой.
    
    — Ну, что ж, иди…- И стала вдруг
    Искать ему белье,
    И с сердцем как-то все из рук
    Металось у нее.
    
    Гремя, на стол сковороду
    Подвинула с золой.
    Поели мы.- А все ж пойду,-
    Привстал товарищ мой.
    
    Она взглянула на него:
    — Прощайте,- говорит,-
    Да не подумайте чего…-
    Заплакала навзрыд.
    
    На подоконник локотком
    Так горько опершись,
    Она сидела босиком
    На лавке. Хоть вернись.
    
    Переступили мы порог,
    Но не забыть уж мне
    Ни тех босых сиротских ног,
    Ни локтя на окне.
    
    Нет, не казалася дурней
    От слез ее краса,
    Лишь губы детские полней
    Да искристей глаза.
    
    Да горячее кровь лица,
    Закрытого рукой.
    А как легко сходить с крыльца,
    Пусть скажет кто другой…
    
    Обоих жалко было мне,
    Но чем тут пособить?
    — Хотела долю на войне
    Молодка ухватить.
    
    Хотела в собственной избе
    Ее к рукам прибрать,
    Обмыть, одеть и при себе
    Держать — не потерять,
    
    И чуять рядом по ночам,-
    Такую вел я речь.
    А мой товарищ? Он молчал,
    Не поднимая плеч…
    
    Бывают всякие дела,-
    Ну, что ж, в конце концов
    Ведь нас не женщина ждала,
    Ждал фронт своих бойцов.
    
    Мы пробирались по кустам,
    Брели, ползли кой-как.
    И снег нас в поле не застал,
    И не заметил враг.
    
    И рану тяжкую в груди
    Осилил спутник мой.
    И все, что было позади,
    Занесено зимой.
    
    И вот теперь, по всем местам
    Печального пути,
    В обратный путь досталось нам
    С дивизией идти.
    
    Что ж, сердце, вволю постучи,-
    Настал и наш черед.
    Повозки, пушки, тягачи
    И танки — все вперед!
    
    Вперед — погода хороша,
    Какая б ни была!
    Вперед — дождалася душа
    Того, чего ждала!
    
    Вперед дорога — не назад,
    Вперед — веселый труд;
    Вперед — и плечи не болят,
    И сапоги не трут.
    
    И люди,- каждый молодцом,-
    Горят: скорее в бой.
    Нет, ты назад пройди бойцом,
    Вперед пойдет любой.
    
    Привал — приляг. Кто рядом — всяк
    Приятель и родня.
    Эй ты, земляк, тащи табак!
    — Тащу. Давай огня!
    
    Свояк, земляк, дружок, браток,
    И все добры, дружны.
    Но с кем шагал ты на восток,
    То друг иной цены…
    
    И хоть оставила война
    Следы свои на всем,
    И хоть земля оголена,
    Искажена огнем,-
    
    Но все ж знакомые места,
    Как будто край родной.
    — А где-то здесь деревня та?-
    Сказал товарищ мой.
    
    Я промолчал, и он умолк,
    Прервался разговор.
    А я б и сам добавить мог,
    Сказать:- А где тот двор…
    
    Где хата наша и крыльцо
    С ведерком на скамье?
    И мокрое от слез лицо,
    Что снилося и мне?..
    
    Дымком несет в рядах колонн
    От кухни полевой.
    И вот деревня с двух сторон
    Дороги боевой.
    
    Неполный ряд домов-калек,
    Покинутых с зимы.
    И там на ужин и ночлег
    Расположились мы.
    
    И два бойца вокруг глядят,
    Деревню узнают,
    Где много дней тому назад
    Нашли они приют.
    
    Где печь для них, как для родных,
    Топили в ночь тайком.
    Где, уважая отдых их,
    Ходили босиком.
    
    Где ждали их потом с мольбой
    И мукой день за днем…
    И печь с обрушенной трубой
    Теперь на месте том.
    
    Да сорванная, в стороне,
    Часть крыши. Бедный хлам.
    Да черная вода на дне
    Оплывших круглых ям.
    
    Стой! Это было здесь жилье,
    Людской отрадный дом.
    И здесь мы видели ее,
    Ту, что осталась в нем.
    
    И проводила, от лица
    Не отнимая рук,
    Тебя, защитника, бойца.
    Стой! Оглянись вокруг…
    
    Пусть в сердце боль тебе, как нож,
    По рукоять войдет.
    Стой и гляди! И ты пойдешь
    Еще быстрей вперед.
    
    Вперед, за каждый дом родной,
    За каждый добрый взгляд,
    Что повстречался нам с тобой,
    Когда мы шли назад.
    
    И за кусок, и за глоток,
    Что женщина дала,
    И за любовь ее, браток,
    Хоть без поры была.
    
    Вперед — за час прощальный тот,
    За память встречи той…
    — Вперед, и только, брат, вперед,
    Сказал товарищ мой…
    
    Он плакал горестно, солдат,
    О девушке своей,
    Ни муж, ни брат, ни кум, ни сват
    И не любовник ей.
    
    И я тогда подумал:- Пусть,
    Ведь мы свои, друзья.
    Ведь потому лишь сам держусь,
    Что плакать мне нельзя.
    
    А если б я,- случись так вдруг,-
    Не удержался здесь,
    То удержался б он, мой друг,
    На то и дружба есть…
    
    И, постояв еще вдвоем,
    Два друга, два бойца,
    Мы с ним пошли. И мы идем
    На Запад. До конца.


    Большое лето

    Большое лето фронтовое
    Текло по сторонам шоссе
    Густой, дремучею травою,
    Уставшей думать о косе.
    
    И у шлагбаумов контрольных
    Курились мирные дымки,
    На грядках силу брал свекольник,
    Солдатской слушаясь руки…
    
    Но каждый холмик придорожный
    И лес, недвижный в стороне,
    Безлюдьем, скрытностью тревожной
    Напоминали о войне…
    
    И тишина была до срока.
    А грянул срок — и началось!
    И по шоссе пошли потоком
    На запад тысячи колес.
    
    Пошли — и это означало,
    Что впереди, на фронте, вновь
    Земля уже дрожмя дрожала
    И пылью присыпала кровь…
    
    В страду вступило третье лето,
    И та смертельная страда,
    Своим огнем обняв полсвета,
    Грозилась вырваться сюда.
    
    Грозилась прянуть вглубь России,
    Заполонив ее поля…
    И силой встать навстречу силе
    Спешили небо и земля.
    
    Кустами, лесом, как попало,
    К дороге, ходок и тяжел,
    Пошел греметь металл стоялый,
    Огнем огонь давить пошел.
    
    Бензина, масел жаркий запах
    Повеял густо в глушь полей.
    Войска, войска пошли на запад,
    На дальний говор батарей…
    
    И тот, кто два горячих лета
    У фронтовых видал дорог,
    Он новым, нынешним приметам
    Душой порадоваться мог.
    
    Не тот был строй калужских, брянских,
    Сибирских воинов. Не тот
    Грузовиков заокеанских
    И русских танков добрый ход.
    
    Не тот в пути порядок чинный,
    И даже выправка не та
    У часового, что картинно
    Войска приветствовал с поста.
    
    И фронта вестница живая,
    Вмещая год в короткий час,
    Не тот дорога фронтовая
    Сегодня в тыл несла рассказ.
    
    Оттуда, с рубежей атаки,
    Где солнце застил смертный дым,
    Куда порой боец не всякий
    До места доползал живым;
    
    Откуда пыль и гарь на каске
    Провез парнишка впереди,
    Что руку в толстой перевязке
    Держал, как ляльку, на груди.
    
    Оттуда лица были строже,
    Но день иной и год иной,
    И возглас: «Немцы!»— не встревожил
    Большой дороги фронтовой.
    
    Они прошли неровной, сборной,
    Какой-то встрепанной толпой,
    Прошли с поспешностью покорной,
    Кто как, шагая вразнобой.
    
    Гуртом сбиваясь к середине,
    Они оттуда шли, с войны.
    Колени, локти были в глине
    И лица грязные бледны.
    
    И было все обыкновенно
    На той дороге фронтовой,
    И охранял колонну пленных
    Немногочисленный конвой.
    
    А кто-то воду пил из фляги
    И отдувался, молодец.
    А кто-то ждал, когда бумаги
    Проверит девушка-боец.
    
    А там танкист в открытом люке
    Стоял, могучее дитя,
    И вытирал тряпицей руки,
    Зубами белыми блестя.
    
    А кто-то, стоя на подножке
    Грузовика, что воду брал,
    Насчет того, как от бомбежки
    Он уцелел, для смеху врал…
    
    И третье лето фронтовое
    Текло по сторонам шоссе
    Глухою, пыльною травою,
    Забывшей думать о косе.
    


    * * *

    В поле, ручьями изрытом,
    И на чужой стороне
    Тем же родным, незабытым
    Пахнет земля по весне.
    
    Полой водой и нежданно —
    Самой простой, полевой
    Травкою той безымянной,
    Что и у нас под Москвой.
    
    И, доверяясь примете,
    Можно подумать, что нет
    Ни этих немцев на свете,
    Ни расстояний, ни лет.
    
    Можно сказать: неужели
    Правда, что где-то вдали
    Жены без нас постарели,
    Дети без нас подросли?..
    


    В Смоленске

    I
    
    Два только года — или двести
    Жестоких нищих лет прошло,
    Но то, что есть на этом месте,—
    Ни город это, ни село.
    
    Пустырь угрюмый и безводный,
    Где у развалин ветер злой
    В глаза швыряется холодной
    Кирпичной пылью и золой;
    
    Где в бывшем центре иль в предместье
    Одна в ночи немолчна песнь:
    Гремит, бубнит, скребет по жести
    Войной оборванная жесть.
    
    И на проспекте иль проселке,
    Что меж руин пролег, кривой,
    Ручные беженцев двуколки
    Гремят по древней мостовой.
    
    Дымок из форточки подвала,
    Тропа к колодцу в Чертов ров…
    Два только года. Жизнь с начала —
    С огня, с воды, с охапки дров.
    
    II
    
    Какой-то немец в этом доме
    Сушил над печкою носки,
    Трубу железную в проломе
    Стены устроив мастерски.
    
    Уютом дельным жизнь-времянку
    Он оснастил, как только мог:
    Где гвоздь, где ящик, где жестянку
    Служить заставив некий срок.
    
    И в разоренном доме этом
    Определившись на постой,
    Он жил в тепле, и спал раздетым,
    И мылся летнею водой…
    
    Пускай не он сгубил мой город,
    Другой, что вместе убежал,—
    Мне жалко воздуха, которым
    Он год иль месяц здесь дышал.
    
    Мне жаль тепла, угла и крова,
    Дневного света жаль в дому,
    Всего, что, может быть, здорово
    Иль было радостно ему.
    
    Мне каждой жаль тропы и стежки,
    Где проходил он по земле,
    Заката, что при нем в окошке
    Играл вот так же на стекле.
    
    Мне жалко запаха лесного
    Дровец, наколотых в снегу,
    Всего, чего я вспомнить снова,
    Не вспомнив немца, не могу.
    
    Всего, что сердцу с детства свято,
    Что сердцу грезилось светло
    И что отныне, без возврата,
    Утратой на сердце легло.
    


    * * *

    В тот день, когда окончилась война
    И все стволы палили в счет салюта,
    В тот час на торжестве была одна
    Особая для наших душ минута.
    
    В конце пути, в далекой стороне,
    Под гром пальбы прощались мы впервые
    Со всеми, что погибли на войне,
    Как с мертвыми прощаются живые.
    
    До той поры в душевной глубине
    Мы не прощались так бесповоротно.
    Мы были с ними как бы наравне,
    И разделял нас только лист учетный.
    
    Мы с ними шли дорогою войны
    В едином братстве воинском до срока,
    Суровой славой их озарены,
    От их судьбы всегда неподалеку.
    
    И только здесь, в особый этот миг,
    Исполненный величья и печали,
    Мы отделялись навсегда от них:
    Нас эти залпы с ними разлучали.
    
    Внушала нам стволов ревущих сталь,
    Что нам уже не числиться в потерях.
    И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
    Заполненный товарищами берег.
    
    И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
    Как нас уносят этих залпов волны,
    Они рукой махнуть не смеют вслед,
    Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.
    
    Вот так, судьбой своею смущены,
    Прощались мы на празднике с друзьями.
    И с теми, что в последний день войны
    Еще в строю стояли вместе с нами;
    
    И с теми, что ее великий путь
    Пройти смогли едва наполовину;
    И с теми, чьи могилы где-нибудь
    Еще у Волги обтекали глиной;
    
    И с теми, что под самою Москвой
    В снегах глубоких заняли постели,
    В ее предместьях на передовой
    Зимою сорок первого;
                                           и с теми,
    
    Что, умирая, даже не могли
    Рассчитывать на святость их покоя
    Последнего, под холмиком земли,
    Насыпанном нечуждою рукою.
    
    Со всеми - пусть не равен их удел,-
    Кто перед смертью вышел в генералы,
    А кто в сержанты выйти не успел -
    Такой был срок ему отпущен малый.
    
    Со всеми, отошедшими от нас,
    Причастными одной великой сени
    Знамен, склоненных, как велит приказ, -
    Со всеми, до единого со всеми.
    
    Простились мы.
                              И смолкнул гул пальбы,
    И время шло. И с той поры над ними
    Березы, вербы, клены и дубы
    В который раз листву свою сменили.
    
    Но вновь и вновь появится листва,
    И наши дети вырастут и внуки,
    А гром пальбы в любые торжества
    Напомнит нам о той большой разлуке.
    
    И не за тем, что уговор храним,
    Что память полагается такая,
    И не за тем, нет, не за тем одним,
    Что ветры войн шумят не утихая.
    
    И нам уроки мужества даны
    В бессмертье тех, что стали горсткой пыли.
    Нет, даже если б жертвы той войны
    Последними на этом свете были, -
    
    Смогли б ли мы, оставив их вдали,
    Прожить без них в своем отдельном счастье,
    Глазами их не видеть их земли
    И слухом их не слышать мир отчасти?
    
    И, жизнь пройдя по выпавшей тропе,
    В конце концов у смертного порога,
    В себе самих не угадать себе
    Их одобренья или их упрека!
    
    Что ж, мы трава? Что ж, и они трава?
    Нет. Не избыть нам связи обоюдной.
    Не мертвых власть, а власть того родства,
    Что даже смерти стало неподсудно.
    
    К вам, павшие в той битве мировой
    За наше счастье на земле суровой,
    К вам, наравне с живыми, голос свой
    Я обращаю в каждой песне новой.
    
    Вам не услышать их и не прочесть.
    Строка в строку они лежат немыми.
    Но вы - мои, вы были с нами здесь,
    Вы слышали меня и знали имя.
    
    В безгласный край, в глухой покой земли,
    Откуда нет пришедших из разведки,
    Вы часть меня с собою унесли
    С листка армейской маленькой газетки.
    
    Я ваш, друзья, - и я у вас в долгу,
    Как у живых, - я так же вам обязан.
    И если я, по слабости, солгу,
    Вступлю в тот след, который мне заказан,
    
    Скажу слова, что нету веры в них,
    То, не успев их выдать повсеместно,
    Еще не зная отклика живых, -
    Я ваш укор услышу бессловесный.
    
    Суда живых - не меньше павших суд.
    И пусть в душе до дней моих скончанья
    Живет, гремит торжественный салют
    Победы и великого прощанья.


    Две строчки

    Из записной потертой книжки
    Две строчки о бойце-парнишке,
    Что был в сороковом году
    Убит в Финляндии на льду.
    
    Лежало как-то неумело
    По-детски маленькое тело.
    Шинель ко льду мороз прижал,
    Далеко шапка отлетела.
    Казалось, мальчик не лежал,
    А все еще бегом бежал
    Да лед за полу придержал...
    
    Среди большой войны жестокой,
    С чего - ума не приложу,
    Мне жалко той судьбы далекой,
    Как будто мертвый, одинокий,
    Как будто это я лежу,
    Примерзший, маленький, убитый
    На той войне незнаменитой,
    Забытый, маленький, лежу.


    Дом бойца

    Столько было за спиною
    Городов, местечек, сел,
    Что в село свое родное
    Не заметил, как вошел.
    
    Не один вошел - со взводом,
    Не по улице прямой -
    Под огнем, по огородам
    Добирается домой...
    
    Кто подумал бы когда-то,
    Что достанется бойцу
    С заряженною гранатой
    К своему ползти крыльцу?
    
    А мечтал он, может статься,
    Подойти путем другим,
    У окошка постучаться
    Жданным гостем, дорогим.
    
    На крылечке том с усмешкой
    Притаиться, замереть.
    Вот жена впотьмах от спешки
    Дверь не может отпереть.
    
    Видно знает, знает, знает,
    Кто тут ждет за косяком...
    "Что ж ты, милая, родная,
    Выбегаешь босиком?.."
    
    И слова, и смех, и слезы -
    Все в одно сольется тут.
    И к губам, сухим с мороза,
    Губы теплые прильнут.
    
    Дети кинутся, обнимут...
    Младший здорово подрос...
    Нет, не так тебе, родимый,
    Заявиться довелось.
    
    Повернулись по-иному
    Все надежды, все дела.
    На войну ушел из дому,
    А война и в дом пришла.
    
    Смерть свистит над головами,
    Снег снарядами изрыт.
    И жена в холодной яме
    Где-нибудь с детьми сидит.
    
    И твоя родная хата,
    Где ты жил не первый год,
    Под огнем из автоматов
    В борозденках держит взвод.
    
    - До какого ж это срока, -
    Говорит боец друзьям, -
    Поворачиваться боком
    Да лежать, да мерзнуть нам?
    
    Это я здесь виноватый,
    Хата все-таки моя.
    А поэтому, ребята, -
    Говорит он, - дайте я...
    
    И к своей избе хозяин,
    По-хозяйски строг, суров,
    За сугробом подползает
    Вдоль плетня и клетки дров.
    
    И лежат, следят ребята:
    Вот он снег отгреб рукой,
    Вот привстал. В окно - граната,
    И гремит разрыв глухой...
    
    И неспешно, деловито
    Встал хозяин, вытер пот...
    Сизый дым в окне разбитом,
    И свободен путь вперед.
    
    Затянул ремень потуже,
    Отряхнулся над стеной,
    Заглянул в окно снаружи -
    И к своим: - Давай за мной...
    
    А когда селенье взяли,
    К командиру поскорей:
    - Так и так. Теперь нельзя ли
    Повидать жену, детей?..
    
    Лейтенант, его ровесник,
    Воду пьет из котелка.
    - Что ж, поскольку житель местный... -
    И мигнул ему слегка. -
    
    Но гляди, справляйся срочно,
    Тут походу не конец. -
    И с улыбкой: - Это точно, -
    Отвечал ему боец...


    За Вязьмой

    По старой дороге на запад, за Вязьмой,
    В кустах по оборкам смоленских лощин,
    Вы видели, сколько там наших машин,
    Что осенью той, в отступленье, завязли?
    
    Иная торчит, запрокинувшись косо,
    В поломанном, втоптанном в грязь лозняке,
    Как будто бы пить подползала к реке —
    И не доползла. И долго в тоске,
    Во тьме, под огнем буксовали колеса.
    
    И мученик этой дороги — шофер,
    Которому все нипочем по профессии,
    Лопату свою доставал и топор,
    Капот поднимал, проверяя мотор,
    Топтался в болотном отчаянном месиве.
    
    Погиб ли он там, по пути на восток,
    Покинув трехтонку свою без оглядки,
    В зятья ли пристал к подходящей солдатке,
    Иль фронт перешел и в свой полк на порог
    Явился, представился в полном порядке,
    И нынче по этому ездит шоссе
    Шофер, как шофер, неприметный, как все,
    Угревший свое неизменное место,-
    Про то неизвестно…


    * * *

    Июль — макушка лета, —
    Напомнила газета,
    Но прежде всех газет —
    Дневного убыль света;
    Но прежде малой этой,
    Скрытнейшей из примет, —
    Ку-ку, ку-ку, — макушка, —
    Отстукала кукушка
    Прощальный свой привет.
    А с липового цвета
    Считай, что песня спета,
    Считай, пол-лета нет, —
    Июль — макушка лета.


    * * *

    Когда пройдешь путем колонн
    В жару, и в дождь, и в снег,
    Тогда поймешь,
    Как сладок сон,
    Как радостен ночлег.
    
    Когда путем войны пройдешь,
    Еще поймешь порой,
    Как хлеб хорош
    И как хорош
    Глоток воды сырой.
    
    Когда пройдешь таким путем
    Не день, не два, солдат,
    Еще поймешь,
    Как дорог дом,
    Как отчий угол свят.
    
    Когда — науку всех наук —
    В бою постигнешь бой,-
    Еще поймешь,
    Как дорог друг,
    Как дорог каждый свой —
    
    И про отвагу, долг и честь
    Не будешь зря твердить.
    Они в тебе,
    Какой ты есть,
    Каким лишь можешь быть.
    
    Таким, с которым, коль дружить
    И дружбы не терять,
    Как говорится,
    Можно жить
    И можно умирать.
    


    Лес осенью

    Меж редеющих верхушек
    Показалась синева.
    Зашумела у опушек
    Ярко-желтая листва.
    Птиц не слышно. Треснет мелкий
    Обломившийся сучок,
    И, хвостом мелькая, белка
    Легкий делает прыжок.
    Стала ель в лесу заметней –
    Бережет густую тень.
    Подосиновик последний
    Сдвинул шапку набекрень.


    * * *

    Мы на свете мало жили,
    Показалось нам тогда,
    Что на свете мы чужие,
    Расстаемся навсегда.
    
    Ты вернулась за вещами,
    Ты спешила уходить.
    И решила на прощанье
    Только печку затопить.
    
    Занялась огнем береста,
    И защелкали дрова.
    И сказала ты мне просто
    Настоящие слова.
    
    Знаем мы теперь с тобою,
    Как любовь свою беречь.
    Чуть увидим что такое —
    Так сейчас же топим печь.


    Награда

    Два года покоя не зная
    И тайной по-бабьи томясь,
    Она берегла это знамя,
    Советскую прятала власть.
    
    Скрывала его одиноко,
    Закутав отрезком холста,
    В тревоге от срока до срока
    Меняя места.
    
    И в день, как опять задрожала
    Земля от пальбы у села,
    Тот сверток она из пожара
    Спасла.
    
    И полк под спасенное знамя
    Весь новый, с иголочки, встал.
    И с орденом «Красное Знамя»
    Поздравил ее генерал.
    
    Смутилась до крайности баба,
    Увидев такие дела.
    — Мне телочку дали хотя бы,
    И то б я довольна была…
    


    Огонь

    Костер, что где-нибудь в лесу,
    Ночуя, путник палит,—
    И тот повысушит росу,
    Траву вокруг обвялит.
    
    Пожар начнет с одной беды,
    Но только в силу вступит —
    Он через улицу сады
    Соседние погубит.
    
    А этот жар — он землю жег,
    Броню стальную плавил,
    Он за сто верст касался щек
    И брови кучерявил.
    
    Он с ветром несся на восток,
    Сжигая мох на крышах,
    И сизой пылью вдоль дорог
    Лежал на травах рыжих.
    
    И от столба и до столба,
    Страду опережая,
    Он на корню губил хлеба
    Большого урожая…
    
    И кто в тот год с войсками шел,
    Тому забыть едва ли
    Тоску и муку наших сел,
    Что по пути лежали.
    
    И кто из пламени бежал
    В те месяцы лихие,
    Тот думать мог, что этот жар
    Смертелен для России.
    
    И с болью думать мог в пути,
    Тех, что прошли, сменяя:
    — Земля отцовская, прости,
    Страдалица родная…
    
    И не одна уже судьба
    Была войны короче.
    И шла великая борьба
    Уже как день рабочий.
    
    И долг борьбы — за словом — власть
    Внушала карой строгой.
    И воин, потерявший часть,
    Искал ее с тревогой…
    
    И ты была в огне жива,
    В войне права, Россия.
    И силу вдруг нашла Москва
    Ответить страшной силе.
    
    Москва, Москва, твой горький год,
    Твой первый гордый рапорт,
    С тех пор и ныне нас ведет
    Твой клич: — Вперед на запад!
    
    Пусть с новым летом вновь тот жар
    Дохнул, неимоверный,
    И новый страшен был удар,—
    Он был уже не первый.
    
    Ты, Волга, русская река,
    Легла врагу преградой.
    Восходит заревом в века
    Победа Сталинграда.
    
    Пусть с третьим летом новый жар
    Дохнул — его с восхода
    С привычной твердостью встречал
    Солдатский взгляд народа.
    
    Он мощь свою в борьбе обрел,
    Жестокой и кровавой,
    Солдат-народ. И вот Орел —
    Начало новой славы.
    
    Иная шествует пора,
    Рванулась наша сила
    И не споткнулась у Днепра,
    На берег тот вступила.
    
    И кто теперь с войсками шел,
    Тому забыть едва ли
    И скорбь и радость наших сел,
    Что по пути лежали.
    
    Да, много горя, много слез —
    Еще их срок не минул.
    Не каждой матери пришлось
    Обнять родного сына.
    
    Но праздник свят и величав.
    В огне полки сменяя,
    Огонь врага огнем поправ,
    Идет страна родная.
    
    Ее святой, великий труд,
    Ее немые муки
    Прославят и превознесут
    Благоговейно внуки.
    
    И скажут, честь воздав сполна,
    Дивясь ушедшей были:
    Какие были времена!
    Какие люди были!


    Приглашение гостей

    На праздник великий — обычай таков —
    Далеких и близких зовем земляков,
    Далеких и близких, друзей и соседей…
    Кто с поездом будет — за теми подъедем,
    А кто на конях — у ворот повстречаем,
    За сено, овес и за все — отвечаем!
    
    А кто на машине — еще веселей,
    Дорога — хоть боком катися по ней.
    
    А если кто с неба пойдет на посадку,
    Тому на току приготовим площадку,
    Цветов принесем для почетных гостей
    И речи закатим не хуже людей.
    И все по порядку, все будет по форме,
    За милую душу напоим, накормим.
    Найдется, найдется — еще бы не быть!-
    И чем угостить и куда посадить.
    Зовем сыновей, дочерей и невесток,
    Работников преданных, воинов честных,
    Героев, что службу несут на границе,
    На море, на суше, в районе, в столице.
    А с ними на праздник зовем заодно
    И тех, что покинули край наш давно,
    Что век доживают от нас вдалеке,
    Но в нашей когда-то купались реке,
    По нашим ходили дорогам исконным
    И нашим кормились горохом зеленым,
    А то и мякиной, а то и травою,-
    Изведали наше житье горевое.
    Пройдите вы, гости, по улице старой,
    По новым домам, по колхозным амбарам.
    По скотным дворам, по усадьбе пройдете,
    Наверно, вы песню тогда нам споете.
    В отъезд собираясь, прощаясь с народом,
    Садясь у крыльца по машинам, подводам,
    Споете вы вместо прощального слова
    Нам песню хорошую: «Будьте здоровы».
    Мол, будьте здоровы, живите богато,
    А мы уезжаем до дому, до хаты.


    Про теленка

    Прибежал пастух с докладом
    К Поле Козаковой:
    Не пришла домой со стадом
    Бурая корова.
    
    Протрубил до полдня в рог
    И нигде найти не мог.
    Надо ж этому случиться
    Горю и тревоге —
    В самый раз, как ей телиться
    На последнем сроке.
    
    Забредет, куда не след,
    Пропадет — коровы нет.
    
    Да еще совпало это,
    Ради злой напасти,
    Что самой хозяйки нету,
    Скотницы Настасьи.
    
    А характер у самой —
    Не сказать, чтоб золотой.
    
    Никому не будет мало,
    Как сама вернется,
    Вот и знала, скажет, знала —
    Что-нибудь стрясется…
    
    И пойдет, пойдет по всей
    Улице хвалиться,
    Что и не на кого ей
    Даже положиться.
    
    Что беды не видели,
    Спали все подряд,
    Что в хлеву вредители
    У нее сидят.
    
    Им с коровами не любо,
    Подыхай коровы.
    А с шофером скалить зубы
    День и ночь готовы…
    
    Что теперь сказать в ответ?
    Правда все. Коровы нет.
    
    Не пришла корова с поля,
    Пропадет корова.
    Что ж ты будешь делать, Поля,
    Поля Козакова?..
    
    Вышла за околицу,
    В лес пошла одна.
    Ходит Поля по лесу.
    Полдень. Тишина.
    
    Ходит Поля ельником,
    Топчет мох сухой.
    Пахнет муравейником,
    Хвойною трухой.
    
    В глушь непроходимую,
    Жмурясь, пробралась,
    Липкой паутиною
    Вся обволоклась…
    
    Лес и вдоль и поперек
    Поля исходила.
    Как девчонка сбилась с ног,
    Села, приуныла.
    
    С чем притти на скотный двор,
    Что сказать Настасье?
    Да и тут еще шофер
    Виноват отчасти.
    
    Что недаром ходит он —
    Это всем известно.
    Ну и пусть себе влюблен,-
    Ей неинтересно.
    
    Хоть сто лет не будь его,
    И на то согласна.
    Но попреки каково
    Слушать занапрасно.
    
    Спотыкаясь, бродит снова
    Девушка усталая.
    Ах ты, бурая корова,
    Ах ты, дура старая…
    
    Ходит девушка — и вдруг
    Где-то за кустами
    Будто хрустнул тонкий сук,
    Звук тревожный замер…
    
    Притаилась в тишине,
    Приподнявши брови.
    Слышит: близко, в стороне
    Грустный вздох коровий…
    
    Вздох — и снова тишина,
    Сонная, лесная…
    Покачнулся куст — она!
    Бурая, родная.
    
    Повернула чуть рога,
    Тихо промычала.
    На опавшие бока
    Будто показала.
    
    Отступила, и у ног,
    На траве зеленой,
    Мажет слюнями листок
    Рыженький теленок.
    
    Длинноногий добрый бык,
    С кличкой собственной: Лесник!
    
    Подхватила, как ребенка,
    Понесла — и следом мать.
    Слышит — выпала гребенка.
    Ладно, некогда искать.
    
    Дотащилась до дороги —
    Лесом, лядом напрямик.
    Ох, тяжел ты, длинноногий,
    Теплый, потный, рыжий бык.
    
    Потемнели в поле тени,
    Солнце спряталось в лесу.
    Млеют девичьи колени,
    Мочи нет.
    — Не донесу…
    
    И шатаясь, через силу,
    Сзади бурая идет.
    Мол, и я его носила,
    А теперь уж твой черед.
    
    Тихо Поля Козакова
    С ношей движется домой.
    Жалко рыжего, коровы,
    Жалко ей себя самой…
    
    Будто нет ни ног, ни рук —
    Повалиться впору.
    Только видит Поля вдруг
    Своего шофера.
    
    Он идет с горы к реке
    С полотенцем на руке.
    
    Он идет, ее не видя,
    У него свои дела.
    Закричала: — Виктор, Витя!-
    Села, дальше не могла.
    
    Подбегает он в испуге,
    Плачет девушка навзрыд:
    
    — Ты гуляешь, руки в брюки,
    Я страдаю,- говорит.
    
    Опечален и растерян,
    Он бормочет: — Виноват…-
    Но ему теперь не верят,
    Даже слушать не хотят.
    
    — Ты прощенья не проси.
    Вот теленок. Сам неси.
    
    Не сказал шофер ни слова,
    Взял теленка и понес.
    Следом — Поля Козакова,
    Покрасневшая от слез.
    
    С ношей бережно шагая,
    На нее глядит шофер.
    
    — Что ж ты нервная такая?-
    Затевает разговор.
    
    Голос ласков и участлив,
    Но еще молчит она.
    И своей довольна властью,
    Точно строгая жена.
    
    Пусть молчит, а все же видит —
    Славный парень, верный друг.
    Не оставит, не обидит
    И не выпустит из рук.
    
    Молчаливое согласье.
    Что минуло — то не в счет.
    И навстречу им Настасья
    Выбегает из ворот.
    
    Завела свое сначала:
    — Так и знала, так и знала.
    Присмотрелась и — молчок.
    
    Дело к свадьбе — угадала,
    Улыбнулась и сказала:
    — Так и знала, что бычок…


    Путник

    В долинах уснувшие села
    Осыпаны липовым цветом.
    Иду по дороге веселой,
    Шагаю по белому свету.
    Шагаю по белому свету,
    О жизни пою человечьей,
    Встречаемый всюду приветом
    На всех языках и наречьях.
    На всех языках и наречьях
    В родимой стране без изъятья.
    Понятны любовь и сердечность,
    Как доброе рукопожатье.
    Везде я и гость и хозяин,
    Любые откроются двери,
    И где я умру, я не знаю,
    Но места искать не намерен.
    Под кустиком первым, под камнем
    Копайте, друзья, мне могилу,
    Где лягу, там будет легка мне
    Земля моей Родины милой.


    Рассказ танкиста

    Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку,
    И только не могу себе простить:
    Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
    А как зовут, забыл его спросить.
    
    Лет десяти-двенадцати. Бедовый,
    Из тех, что главарями у детей,
    Из тех, что в городишках прифронтовых
    Встречают нас как дорогих гостей.
    
    Машину обступают на стоянках,
    Таскать им воду вёдрами — не труд,
    Приносят мыло с полотенцем к танку
    И сливы недозрелые суют…
    
    Шёл бой за улицу. Огонь врага был страшен,
    Мы прорывались к площади вперёд.
    А он гвоздит — не выглянуть из башен, —
    И чёрт его поймёт, откуда бьёт.
    
    Тут угадай-ка, за каким домишкой
    Он примостился, — столько всяких дыр,
    И вдруг к машине подбежал парнишка:
    — Товарищ командир, товарищ командир!
    
    Я знаю, где их пушка. Я разведал…
    Я подползал, они вон там, в саду…
    — Да где же, где?.. — А дайте я поеду
    На танке с вами. Прямо приведу.
    
    Что ж, бой не ждёт. — Влезай сюда, дружище! —
    И вот мы катим к месту вчетвером.
    Стоит парнишка — мины, пули свищут,
    И только рубашонка пузырём.
    
    Подъехали. — Вот здесь. — И с разворота
    Заходим в тыл и полный газ даём.
    И эту пушку, заодно с расчётом,
    Мы вмяли в рыхлый, жирный чернозём.
    
    Я вытер пот. Душила гарь и копоть:
    От дома к дому шёл большой пожар.
    И, помню, я сказал: — Спасибо, хлопец! —
    И руку, как товарищу, пожал…
    
    Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку,
    И только не могу себе простить:
    Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
    Но как зовут, забыл его спросить.


    Сверстники

    Давай-ка, друг, пройдем кружком
    По тем дорожкам славным,
    Где мы с тобою босиком
    Отбегали недавно.
    Еще в прогалинах кустов,
    Где мы в ночном бывали,
    Огнища наши от костров
    Позаросли едва ли.
    Еще на речке мы найдем
    То место возле моста,
    Где мы ловили решетом
    Плотичек светлохвостых.
    Пойдем-ка, друг, пойдем туда,
    К плотине обветшалой,
    Где, как по лесенке, вода
    По колесу бежала.
    
    Пойдем, посмотрим старый сад,
    Где сторож был Данила.
    Неделя без году назад
    Все это вправду было.
    
    И мы у дедовской земли
    С тобой расти спешили.
    Мы точно поле перешли —
    И стали вдруг большие.
    
    Наш день рабочий начался,
    И мы с тобой мужчины.
    Нам сеять хлеб, рубить леса
    И в ход пускать машины.
    
    И резать плугом целину,
    И в океанах плавать,
    И охранять свою страну
    На всех ее заставах.
    
    Народ мы взрослый, занятой.
    Как знать, когда случится
    Вот так стоять, вдвоем с тобой,
    Над этою криницей?
    
    И пусть в последний раз сюда
    Зашли мы мимоходом,
    Мы не забудем никогда,
    Что мы отсюда родом.
    
    И в грозных будущих боях
    Мы вспомним, что за нами —
    И эти милые края,
    И этот куст, и камень…
    
    Давай же, друг, пройдем кружком
    По всем дорожкам славным,
    Где мы с тобою босиком
    Отбегали недавно…
    


    * * *

    Снега потемнеют синие
    Вдоль загородных дорог,
    И воды зайдут низинами
    В прозрачный еще лесок,
    
    Недвижимой гладью прикинутся
    И разом — в сырой ночи
    В поход отовсюду ринутся,
    Из русел выбив ручьи.
    
    И, сонная, талая,
    Земля обвянет едва,
    Листву прошивая старую,
    Пойдет строчить трава,
    
    И с ветром нежно-зеленая
    Ольховая пыльца,
    Из детских лет донесенная,
    Как тень, коснется лица.
    
    И сердце почует заново,
    Что свежесть поры любой
    Не только была да канула,
    А есть и будет с тобой.
    


    * * *

    Спасибо за утро такое,
    За чудные эти часы
    Лесного – не сна, а покоя,
    Безмолвной морозной красы.
    
    Когда над изгибом тропинки
    С разлатых недвижных ветвей
    Снежинки, одной порошинки,
    Стряхнуть опасается ель.
    
    За тихое, лёгкое счастье –
    Не знаю, чему иль кому –
    Спасибо, но, может, отчасти
    Сегодня – себе самому.


    * * *

    Ты робко его приподымешь:
    Живи, начинай, ворошись.
    Ты дашь ему лучшее имя
    На всю его долгую жизнь.
    
    И, может быть, вот погоди-ка,
    Услышишь когда-нибудь, мать,
    Как с гордостью будет великой
    То имя народ называть.
    
    Но ты не взгрустнешь ли порою,
    Увидев, что первенец твой
    Любим не одною тобою
    И нужен тебе не одной?
    
    И жить ему где-то в столице,
    Свой подвиг высокий творить.
    Нет, будешь ты знать и гордиться
    И будешь тогда говорить:
    
    — А я его, мальчика, мыла,
    А я иной раз не спала,
    А я его грудью кормила,
    И я ему имя дала.


    У Днепра

    Я свежо доныне помню
    Встречу первую с Днепром,
    Детской жизни день огромный
    Переправу и паром.
    
    За неведомой, студеной
    Полосой днепровских вод
    Стороною отдаленной
    Нам казался берег тот.
    
    И казалось, что прощалась
    Навек с матерью родной,
    Если замуж выходила
    Девка на берег иной…
    
    И не чудо ль был тот случай:
    Старый Днепр средь бела дня
    Оказался вдруг под кручей
    Впереди на полконя.
    
    И, блеснув на солнце боком,
    Развернулся он внизу.
    Страсть, как жутко и высоко
    Стало хлопцу на возу.
    
    Вот отец неторопливо
    Заложил в колеса кол
    И, обняв коня, с обрыва
    Вниз, к воде тихонько свел.
    
    Вот песок с водою вровень
    Зашумел под колесом,
    И под говор мокрых бревен
    Воз взобрался на паром.
    
    И паром, подавшись косо,
    Отпихнулся от земли,
    И недвижные колеса,
    Воз и я — пошли, пошли.
    
    И едва ли сердце знало,
    Что оно уже тогда
    Лучший срок из жизни малой
    Оставляло навсегда.


    * * *

    Час рассветный подъема,
    Час мой ранний люблю.
    Ни в дороге, ни дома
    Никогда не просплю.
    
    Для меня в этом часе
    Суток лучшая часть:
    Непочатый в запасе
    День, а жизнь началась.
    
    Все под силу задачи,
    Всех яснее одна.
    Я хитер, я богаче
    Тех, что спят допоздна.
    
    Но грустнее начало
    Дня уже самого.
    Мне все кажется: мало
    Остается его.
    
    Он поспешно убудет,
    Вот и на бок пора.
    Это молодость любит
    Подлинней вечера.
    
    А потом, хоть из пушки
    Громыхай под окном,
    Со слюной на подушке
    Спать готова и днем.
    
    Что, мол, счастье дневное —
    Не уйдет, подождет.
    Наше дело иное,
    Наш скупее расчет.
    
    И другой распорядок
    Тех же суток у нас.
    Так он дорог, так сладок,
    Ранней бодрости час.
    


    * * *

    Я знаю, никакой моей вины
    В том, что другие не пришли с войны,
    В то, что они - кто старше, кто моложе -
    Остались там, и не о том же речь,
    Что я их мог, но не сумел сберечь, -
    Речь не о том, но все же, все же, все же...


    * * *

    Я иду и радуюсь. Легко мне.
    Дождь прошел. Блестит зеленый луг.
    Я тебя не знаю и не помню,
    Мой товарищ, мой безвестный друг.
    
    Где ты пал, в каком бою — не знаю,
    Но погиб за славные дела,
    Чтоб страна, земля твоя родная,
    Краше и счастливее была.
    
    Над полями дым стоит весенний,
    Я иду, живущий, полный сил,
    Веточку двурогую сирени
    Подержал и где-то обронил…
    
    Друг мой и товарищ, ты не сетуй,
    Что лежишь, а мог бы жить и петь,
    Разве я, наследник жизни этой,
    Захочу иначе умереть!..


    * * *

    Я убит подо Ржевом,
    В безымянном болоте,
    В пятой роте,
                            На левом,
    При жестоком налете.
    
    Я не слышал разрыва
    И не видел той вспышки, -
    Точно в пропасть с обрыва -
    И ни дна, ни покрышки.
    
    И во всем этом мире
    До конца его дней -
    Ни петлички,
                          Ни лычки
    С гимнастерки моей.
    
    Я - где корни слепые
    Ищут корма во тьме;
    Я - где с облаком пыли
    Ходит рожь на холме.
    
    Я - где крик петушиный
    На заре по росе;
    Я - где ваши машины
    Воздух рвут на шоссе.
    
    Где - травинку к травинке -
    Речка травы прядет,
    Там, куда на поминки
    Даже мать не придет.
    
    Летом горького года
    Я убит. Для меня -
    Ни известий, ни сводок
    После этого дня.
    
    Подсчитайте, живые,
    Сколько сроку назад
    Был на фронте впервые
    Назван вдруг Сталинград.
    
    Фронт горел, не стихая,
    Как на теле рубец.
    Я убит и не знаю -
    Наш ли Ржев наконец?
    
    Удержались ли наши
    Там, на Среднем Дону?
    Этот месяц был страшен.
    Было все на кону.
    
    Неужели до осени
    Был за н и м уже Дон
    И хотя бы колесами
    К Волге вырвался о н?
    
    Нет, неправда! Задачи
    Той не выиграл враг.
    Нет же, нет! А иначе,
    Даже мертвому, - как?
    
    И у мертвых, безгласных,
    Есть отрада одна:
    Мы за родину пали,
    Но она -
                    Спасена.
    
    Наши очи померкли,
    Пламень сердца погас.
    На земле на проверке
    Выкликают не нас.
    
    Мы - что кочка, что камень,
    Даже глуше, темней.
    Наша вечная память -
    Кто завидует ей?
    
    Нашим прахом по праву
    Овладел чернозем.
    Наша вечная слава -
    Невеселый резон.
    
    Нам свои боевые
    Не носить ордена.
    Вам все это, живые.
    Нам - отрада одна,
    
    Что недаром боролись
    Мы за родину-мать.
    Пусть не слышен наш голос,
    Вы должны его знать.
    
    Вы должны были, братья,
    Устоять как стена,
    Ибо мертвых проклятье -
    Эта кара страшна.
    
    Это горькое право
    Нам навеки дано,
    И за нами оно -
    Это горькое право.
    
    Летом, в сорок втором,
    Я зарыт без могилы.
    Всем, что было потом,
    Смерть меня обделила.
    
    Всем, что, может, давно
    Всем привычно и ясно.
    Но да будет оно
    С нашей верой согласно.
    
    Братья, может быть, вы
    И не Дон потеряли
    И в тылу у Москвы
    За нее умирали.
    
    И в заволжской дали
    Спешно рыли окопы,
    И с боями дошли
    До предела Европы.
    
    Нам достаточно знать,
    Что была несомненно
    Там последняя пядь
    На дороге военной, -
    
    Та последняя пядь,
    Что уж если оставить,
    То шагнувшую вспять
    Ногу некуда ставить...
    
    И врага обратили
    Вы на запад, назад.
    Может быть, побратимы.
    И Смоленск уже взят?
    
    И врага вы громите
    На ином рубеже,
    Может быть, вы к границе
    Подступили уже?
    
    Может быть... Да исполнится
    Слово клятвы святой:
    Ведь Берлин, если помните,
    Назван был под Москвой.
    
    Братья, ныне поправшие
    Крепость вражьей земли,
    Если б мертвые, павшие
    Хоть бы плакать могли!
    
    Если б залпы победные
    Нас, немых и глухих,
    Нас, что вечности преданы,
    Воскрешали на миг.
    
    О, товарищи верные,
    Лишь тогда б на войне
    Ваше счастье безмерное
    Вы постигли вполне!
    
    В нем, том счастье, бесспорная
    Наша кровная часть,
    Наша, смертью оборванная,
    Вера, ненависть, страсть.
    
    Наше все! Не слукавили
    Мы в суровой борьбе,
    Все отдав, не оставили
    Ничего при себе.
    
    Все на вас перечислено
    Навсегда, не на срок.
    И живым не в упрек
    Этот голос наш мыслимый.
    
    Ибо в этой войне
    Мы различья не знали:
    Те, что живы, что пали, -
    Были мы наравне.
    
    И никто перед нами
    Из живых не в долгу,
    Кто из рук наших знамя
    Подхватил на бегу,
    
    Чтоб за дело святое,
    За советскую власть
    Так же, может быть, точно
    Шагом дальше упасть.
    
    Я убит подо Ржевом,
    Тот - еще под Москвой...
    Где-то, воины, где вы,
    Кто остался живой?!
    
    В городах миллионных,
    В селах, дома - в семье?
    В боевых гарнизонах
    На не нашей земле?
    
    Ах, своя ли, чужая,
    Вся в цветах иль в снегу...
    Я вам жить завещаю -
    Что я больше могу?
    
    Завещаю в той жизни
    Вам счастливыми быть
    И родимой отчизне
    С честью дальше служить.
    
    Горевать - горделиво,
    Не клонясь головой.
    Ликовать - не хвастливо
    В час победы самой.
    
    И беречь ее свято,
    Братья, - счастье свое, -
    В память воина-брата,
    Что погиб за нее.




    Всего стихотворений: 28



  • Количество обращений к поэту: 2939







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия