Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Саша Чёрный

Саша Чёрный (1880-1932)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    1909

    Родился карлик Новый Год,
    Горбатый, сморщенный урод,
        Тоскливый шут и скептик,
        Мудрец и эпилептик.
    
    "Так вот он - милый божий свет?
    А где же солнце? Солнца нет!
        А, впрочем, я не первый,
        Не стоит портить нервы".
    
    И люди людям в этот час
    Бросали: "С Новым Годом вас!"
        Кто честно заикаясь,
        Кто кисло ухмыляясь...
    
    Ну, как же тут не поздравлять?
    Двенадцать месяцев опять
        Мы будем спать и хныкать
        И пальцем в небо тыкать.
    
    От мудрых, средних и ослов
    Родятся реки старых слов,
        Но кто еще, как прежде,
        Пойдет кутить к надежде?
    
    Ах, милый, хилый Новый Год,
    Горбатый, сморщенный урод!
        Зажги среди тумана
        Цветной фонарь обмана.
    
    Зажги! Мы ждали много лет -
    Быть может, солнца вовсе нет?
        Дай чуда! Ведь бывало
        Чудес в веках не мало...
    
    Какой ты старый, Новый Год!
    Ведь мы равно наоборот
        Считать могли бы годы,
        Не исказив природы.
    
    Да... Много мудрого у нас...
    А впрочем, с Новым Годом вас!
        Давайте спать и хныкать
        И пальцем в небо тыкать.


    1908

    Ins Grune

    Набив закусками вощеную бумагу,
    Повесивши на палки пиджаки,
    Гигиеническим, упорно мерным шагом
    Идут гулять немецкие быки.
    
    Идут за полной порцией природы:
    До горной башни «с видом» и назад,
    А рядом их почтенные комоды
    Подоткнутыми юбками шумят.
    
    Увидят виллу с вычурной верандой,
    Скалу, фонтан иль шпица в кружевах —
    Откроют рты и, словно по команде,
    Остановясь, протянут сладко: «Ах!»
    
    Влюбленные, напыживши ланиты,
    Волочат раскрахмаленных лангуст
    И выражают чувство деловито
    Давлением локтей под потный бюст.
    
    Мальчишки в галстучках, сверкая глянцем ваксы,
    Ведут сестер с платочками в руках.
    Все тут: сознательно гуляющие таксы
    И сосуны с рожками на шнурках.
    
    Идет ферейн «Любителей прогулок»,
    Под жидкий марш откалывая шаг.
    Десятков семь орущих, красных булок,
    Значки, мешки и посредине флаг.
    
    Деревья ропщут. Мягко и лениво
    Смеется в небе белый хоровод,
    А на горе ждет двадцать бочек пива
    И с колбасой и хлебом — пять подвод.


    <1910>

    Аисты

    В воде декламирует жаба,
    Спят груши вдоль лона пруда.
    Над шапкой зеленого граба
    Топорщатся прутья гнезда.
    
    Там аисты, милые птицы,
    Семейство серьезных жильцов...
    Торчат материнские спицы
    И хохлятся спинки птенцов.
    
    С крыльца деревенского дома
    Смотрю - и как сон для меня:
    И грохот далекого грома,
    И перьев пушистых возня.
    
    И вот... От лугов у дороги,
    На фоне грозы, как гонец,
    Летит, распластав свои ноги,
    С лягушкою в клюве отец.
    
    Дождь схлынул. Замолкли перуны.
    На листьях - расплавленный блеск.
    Семейство, настроивши струны,
    Заводит неслыханный треск.
    
    Трещат про лягушек, про солнце,
    Про листья и серенький мох -
    Как будто в ведерное донце
    Бросают струею горох...
    
    В тумане дороги и цели,
    Жестокие черные дни...
    Хотя бы, хотя бы неделю
    Пожить бы вот так, как они!


    <1922>

    Амур и Психея

    Пришла блондинка-девушка в военный лазарет,
    Спросила у привратника: «Где здесь Петров, корнет?»
    
    Взбежал солдат по лестнице, оправивши шинель:
    «Их благородье требует какая-то мамзель».
    
    Корнет уводит девушку в пустынный коридор;
    Не видя глаз, на грудь ее уставился в упор.
    
    Краснея, гладит девушка смешной его халат,
    Зловонье, гам и шарканье несется из палат.
    
    «Прошел ли скверный кашель твой? Гуляешь или нет?
    Я, видишь, принесла тебе малиновый шербет...»
    
    — «Merci. Пустяк, покашляю недельки три еще».
    И больно щиплет девушку за нежное плечо.
    
    Невольно отодвинулась и, словно в первый раз,
    Глядит до боли ласково в зрачки красивых глаз.
    
    Корнет свистит и сердится. И скучно, и смешно!
    По коридору шляются — и не совсем темно...
    
    Сказал блондинке-девушке, что ужинать пора,
    И проводил смущенную в молчаньи до двора...
    
    В палате венерической бушует зычный смех,
    Корнет с шербетом носится и оделяет всех.
    
    Друзья по койкам хлопают корнета по плечу,
    Смеясь, грозят, что завтра же расскажут всё врачу.
    
    Растут предположения, растет басистый вой,
    И гордо в подтверждение кивнул он головой...
    
    Идет блондинка-девушка вдоль лазаретных ив,
    Из глаз лучится преданность, и вера, и порыв.
    
    Несет блондинка-девушка в свой дом свой первый сон:
    В груди зарю желания, в ушах победный звон.


    <1910>

    Анархист

    Жил на свете анархист,
    Красил бороду и щеки,
    Ездил к немке в Териоки
    И при этом был садист.
    
    Вдоль затылка жались складки
    На багровой полосе.
    Ел за двух, носил перчатки -
    Словом, делал то, что все.
    
    Раз на вечере попович,
    Молодой идеалист,
    Обратился: "Петр Петрович,
    Отчего вы анархист?"
    
    Петр Петрович поднял брови
    И, багровый, как бурак,
    Оборвал на полуслове:
    "Вы невежа и дурак".


    <1910>

    Апельсин

    Вы сидели в манто на скале,
    Обхвативши руками колена.
    А я - на земле,
    Там, где таяла пена,-
    Сидел совершенно один
    И чистил для вас апельсин.
    
    Оранжевый плод!
    Терпко-пахучий и плотный...
    Ты наливался дремотно
    Под солнцем где-то на юге,
    И должен сейчас отправиться в рот
    К моей серьезной подруге.
    Судьба!
    
    Пепельно-сизые финские волны!
    О чем она думает,
    Обхвативши руками колена
    И зарывшись глазами в шумящую даль?
    Принцесса! Подите сюда,
    Вы не поэт, к чему вам смотреть,
    Как ветер колотит воду по чреву?
    Вот ваш апельсин!
    
    И вот вы встали.
    Раскинув малиновый шарф,
    Отодвинули ветку сосны
    И безмолвно пошли под скалистым навесом.
    Я за вами - умильно и кротко.
    
    Ваш веер изящно бил комаров -
    На белой шее, щеках и ладонях.
    Один, как тигр, укусил вас в пробор,
    Вы вскрикнули, топнули гневно ногой
    И спросили: "Где мой апельсин?"
    Увы, я молчал.
    Задумчивость, мать томно-сонной мечты,
    Подбила меня на ужасный поступок...
    Увы, я молчал!


    <1913>

    Арапкина молитва

    Мохнатый пес,
    Шершавый Арапка,
    Подыми нос,
    Сложи лапки.
    Стой!
    Повторяй за мной:
    
    Милый бог!
    Хозяин людей и зверей!
    Ты всех добрей,
    Ты все понимаешь,
    Ты всех защищаешь...
    Прости меня, собаку,
    Вора и забияку.
    Прости, что я стянул у кухарки
    Поросячьи шкварки.
    Всего ложек шесть -
    Очень хотелось есть...
    Спешил и разбил посуду.
    Больше не буду!
    Прости меня, добрый бог!
    Чтоб соседний не грыз меня дог,
    Чтоб блохи меня не кусали,
    Чтоб люди меня не толкали,
    Чтоб завтра утром с восхода
    Была хорошая погода...
    Чтоб собаки все были сыты
    И не были биты.
    Чтоб я нашел на помойке
    У старой постройки
    Хорошую кость.
    Я тоже буду хороший,
    Буду слушаться только Антоши,
    Уйму свою злость,
    Не буду рычать
    И визжать -
    Пусть только в доме не воют на флейте,
    Бейте, не бейте, -
    А я не могу - сам буду выть,
    Не могу выносить!
    
    И еще, если можно, пусти меня в рай
    Вместе с Антошей -
    Хоть в какой-нибудь старый сарай -
    Ты ведь хороший...
    Помилуй меня, не забудь, не покинь!
    Спокойной ночи!
    Аминь.


    * * *

    Ах, зачем нет Чехова на свете!
    Сколько вздорных - пеших и верхом,
    С багажом готовых междометий
    Осаждало в Ялте милый дом...
    
    День за днем толклись они, как крысы,
    Словно он был мировой боксер.
    Он шутил, смотрел на кипарисы
    И прищурясь слушал скучный вздор.
    
    Я б тайком пришел к нему иначе:
    Если б жил он,- горькие мечты!-
    Подошел бы я к решетке дачи
    Посмотреть на милые черты.
    
    А когда б он тихими шагами
    Подошел случайно вдруг ко мне -
    Я б, склонясь, закрыл лицо руками
    И исчез в вечерней тишине.


    <1922>

    Бавария

    Мюнхен, Мюнхен, как не стыдно!
    Что за грубое безвкусье -
    Эта баба из металла
    Ростом в дюжину слонов!
    
    Между немками немало
    Волооких монументов
    (Смесь Валькирии с коровой), -
    Но зачем же с них лепить?
    
    А потом, что за идея -
    На баварские финансы
    Вылить в честь баварцев бабу
    И "Баварией" назвать?!..
    
    После этих честных мыслей
    Я у ног почтенной дамы
    Приобрел билет для входа
    И полез в ее живот.
    
    В животе был адский климат!
    Как разваренная муха,
    Вверх по лестнице спиральной
    Полз я в гулкой темноте.
    
    Наконец, с трудом, сквозь горло
    Влез я в голову пустую,
    Где напев сквозного ветра
    Спорил с дамской болтовней.
    
    На дешевом стертом плюше
    Тараторили две немки.
    Потный бурш, расставив ноги,
    Впился в дырку на челе.
    
    Чтобы выполнить программу,
    Поглядел и я сквозь дырку:
    Небо, тучки - и у глаза
    Голубиные следы.
    
    Я, вздохнув, склонился к горлу,
    Но оттуда вдруг сверкнула,
    Загораживая выход,
    Темно-розовая плешь.
    
    Это был толстяк-баварец.
    Содрогаясь, как при родах,
    Он мучительно старался
    Влезть "Баварии" в мозги.
    
    Гром железа... Град советов...
    Хохот сверху. Хохот снизу...
    Залп проклятий - и баварец,
    Пятясь задом, отступил.
    
    В тщетном гневе он у входа
    Деньги требовал обратно:
    Величавый сфинкс-привратник
    Был, как рок, неумолим!
    
    И, скрывая смех безумный,
    Смех, сверлящий нос и губы,
    Смех, царапающий горло,
    Я по-русски прошептал:
    
    "О наивный мой баварец!
    О тщеславный рыцарь жира!
    Не узнать тебе вовеки,
    Что в "Баварской" голове!"


    Бал в женской гимназии

              1
    
    Пехотный Вологодский полк
       Прислал наряд оркестра.
    Сыч-капельмейстер, сивый волк,
       Был опытный маэстро.
    Собрались рядом с залой в класс,
       Чтоб рокот труб был глуше.
    Курлыкнул хрипло медный бас,
       Насторожились уши.
    Басы сверкнули вдоль стены,
       Кларнеты к флейтам сели,-
    И вот над мигом тишины
       Вальс томно вывел трели...
    Качаясь, плавные лады
       Вплывают в зал лучистый,
    И фей коричневых ряды
       Взметнули гимназисты.
    Напев сжал юность в зыбкий плен,
       Что в мире вальса краше?
    Пусть там сморкаются у стен
       Папаши и мамаши...
    Не вся ли жизнь - хмельной поток
       Над райской панорамой?
    Поручик Жмых пронесся вбок
       С расцветшей классной дамой.
    У двери встал, как сталактит,
       Блестя иконостасом,
    Сам губернатор Фан-дер-Флит
       С директором Очкасом:
    Директор - пресный, бритый факт,
       Гость - холодней сугроба,
    Но правой ножкой тайно в такт
       Подрыгивают оба.
    В простенке - бледный гимназист,
       Немой Монблан презренья.
    Мундир до пяток, стан как хлыст,
       А в сердце - лава мщенья.
    Он презирает потолок,
       Оркестр, паркет и люстры,
    И рот кривится поперек
       Усмешкой Заратустры.
    Мотив презренья стар как мир...
       Вся жизнь в тумане сером:
    Его коричневый кумир
       Танцует с офицером!
    
              2
    
    Антракт. Гудящий коридор,
       Как улей, полон гула.
    Напрасно классных дам дозор
       Скользит чредой сутулой.
    Любовь влетает из окна
       С кустов ночной сирени,
    И в каждой паре глаз весна
       Поет романс весенний.
    Вот даже эти, там и тут,
       Совсем еще девчонки,
    Ровесников глазами жгут
       И теребят юбчонки.
    Но третьеклассники мудрей,
       У них одна лишь радость:
    Сбежать под лестницу скорей
       И накуриться в сладость...
    Солдаты в классе, развалясь,
       Жуют тартинки с мясом;
    Усатый унтер спит, склонясь
       Над геликоном-басом.
    Румяный карлик-кларнетист
       Слюну сквозь клапан цедит.
    У двери - бледный гимназист
       И розовая леди.
    "Увы! У женщин нет стыда...
       Продать за шпоры душу!"
    Она, смеясь, спросила: "Да?",
       Вонзая зубы в грушу...
    О, как прелестен милый рот
       Любимой гимназистки,
    Когда она, шаля, грызет
       Огрызок зубочистки!
    В ревнивой муке смотрит в пол
       Отелло-проповедник,
    А леди оперлась на стол,
       Скосив глаза в передник.
    Не видит? Глупый падишах!
       Дразнить слепцов приятно.
    Зачем же жалость на щеках
       Зажгла пожаром пятна?
    Но синих глаз не укротить,
       И сердце длит причуду:
    "Куда ты?"- "К шпорам".-
                      "Что за прыть?"-
       "Отстань! Хочу и буду".
    
              3
    
    Гремит мазурка - вся призыв.
       На люстрах пляшут бусы.
    Как пристяжные, лбы склонив,
       Летит народ безусый.
    А гимназистки-мотыльки,
       Откинув ручки влево,
    Как одуванчики легки,
       Плывут под плеск напева.
    В передней паре дирижер,
       Поручик Грум-Борковский,
    Вперед плечом, под рокот шпор
       Беснуется чертовски.
    С размаху на колено встав,
       Вокруг обводит леди
    И вдруг, взметнувшись, как удав,
       Летит, краснее меди.
    Ресницы долу опустив,
       Она струится рядом,
    Вся - огнедышащий порыв
       С лукаво-скромным взглядом...
    О ревность, раненая лань!
       О ревность, тигр грызущий!
    За борт мундира сунув длань,
       Бледнеет классик пуще.
    На гордый взгляд - какой цинизм!-
       Она, смеясь, кивнула...
    Юнец, кляня милитаризм,
       Сжал в гневе спинку стула.
    Домой?.. Но дома стук часов,
       Белинский над кроватью,
    И бред полночных голосов,
       И гул в висках... Проклятье!
    Сжав губы, строгий, словно Дант,
       Выходит он из залы.
    Он не армейский адъютант,
       Чтоб к ней идти в вассалы!..
    Вдоль коридора лунный дым
       И пар неясных пятна,
    Но пепиньерки мчатся к ним
       И гонят в зал обратно.
    Ушел бедняк в пустынный класс,
       На парту сел, вздыхая,
    И, злясь, курил там целый час
       Под картою Китая.
    
              4
    
    С Дуняшей, горничной, домой
       Летит она, болтая.
    За ней вдоль стен, укрытых тьмой,
       Крадется тень худая...
    На сердце легче: офицер
       Остался, видно, с носом.
    Вон он, гремя, нырнул за сквер
       Нахмуренным барбосом.
    Передник белый в лунной мгле
       Змеится из-под шали.
    И слаще арфы - по земле
       Шаги ее звучали...
    Смешно! Она косится вбок
       На мрачного Отелло.
    Позвать? Ни-ни. Глупцу - урок,
       Ей это надоело!
    Дуняша, юбками пыля,
       Склонясь, в ладонь хохочет,
    А вдоль бульвара тополя
       Вздымают ветви к ночи.
    Над садом - перья зыбких туч.
       Сирень исходит ядом.
    Сейчас в парадной щелкнет ключ,
       И скорбь забьет каскадом...
    Не он ли для нее вчера
       Выпиливал подчасник?
    Нагнать? Но тверже топора
       Угрюмый восьмиклассник:
    В глазах - мазурка, адъютант,
       Вертящиеся штрипки,
    И разлетающийся бант,
       И ложь ее улыбки...
    Пришли. Крыльцо - как темный гроб,
       Как вечный склеп разлуки.
    Прижав к забору жаркий лоб,
       Сжимает классик руки.
    Рычит замок, жестокий зверь,
       В груди - тупое жало.
    И вдруг... толкнув Дуняшу в дверь,
       Она с крыльца сбежала.
    Мерцали блики лунных струй
       И ширились все больше.
    Минуту длился поцелуй!
       (А может быть, и дольше).


    <1922>

    Балбес

    За дебоши, лень и тупость,
    За отчаянную глупость
    Из гимназии балбеса
    Попросили выйти вон...
    
    Рад-радешенек повеса,
    Но в семье и плач и стон...
    Что с ним делать, ради неба?
    Без занятий идиот
    За троих съедает хлеба,
    Сколько платья издерет?..
    Нет в мальчишке вовсе прока -
    В свинопасы разве сдать
    И для вящего урока
    Перед этим отодрать?
    Но решает мудрый дядя,
    Полный в будущее веры,
    На балбеса нежно глядя:
    "Отдавайте в... офицеры...
    Рост высокий, лоб покатый,
    Пусть оденется в мундир -
    Много кантов, много ваты,
    Будет бравый командир!"
    
    Про подобные примеры
    Слышим чуть не каждый час.
    Оттого-то офицеры
    Есть прекрасные у нас...


    Баллада

                   Я позвал их,показал им
                   Пирог и предложил условия.
                   Большего им и не требовалось.
    
                                "Эмиль" Ж-Ж Руссо
    
    Устав от дела бюрократ
    Раз,вечером росистым,
    Пошел в лесок,а с ним был штат:
    Союзник с октябристом.
    
    Союзник нес его шинель,
    А октябрист-его портфель...
    Лесок дрожал в печали,
    И звери чуть дышали.
    
    Вдруг бюрократ достал пирог
    И положил на камень:
    "друзья!для ваших верных ног
    Я сделаю экзамен:
    
    За две версты отсель,чрез брод,
    Бегите задом наперед.
    И кто здесь первый будет-
    Пирг себе добудет".
    
    Вот слышен конский топ,
    И октябрист,весь в мыле,
    Несется к камушку в галоп-
    Восторг горит на рыле!
    
    "скажи,а где наш общий брат?"-
    Спросил в испуге бюрократ.
    "отстал.под сенью ветел
    Жида с деньгами встретил..."
    
    -"а где пирог мой?"-октябрист
    Повел тревожно носом
    (он был немножко пессимист
    По думским ста вопросам).
    
    Но бюрократ слегка икнул,
    Зачем-то в сторону взглянул,
    Сконфузился,как дева,
    И показал на чрево.
    


    1909

    Бессмертие

    Бессмертье? Вам, двуногие кроты,
    Не стоящие дня земного срока?
    Пожалуй, ящерицы, жабы и глисты
    Того же захотят, обидевшись глубоко...
    
    Мещане с крылышками! Пряники и рай!
    Полвека жрали - и в награду вечность..
    Торг не дурен. "Помилуй и подай!"
    Подай рабам патент на бесконечность.
    
    Тюремщики своей земной тюрьмы,
    Грызущие друг друга в каждой щели,
    Украли у пророков их псалмы,
    Чтоб бормотать их в храмах раз в неделю.
    
    Нам, зрячим,- бесконечная печаль,
    А им, слепым,- бенгальские надежды,
    Сусальная сияющая даль,
    Гарантированные брачные одежды!..
    
    Не клянчите! Господь и мудр, и строг,-
    Земные дни бездарны и убоги,
    Не пустит вас господь и на порог,
    Сгниете все, как падаль, у дороги.


    Между 1908 и 1912

    Бобина лошадка

    Мальчик Боб своей лошадке
    Дал кусочек шоколадки, -
    А она закрыла рот,
    Шоколадки не берет.
    
    Как тут быть? Подпрыгнул Бобик,
    Сам себя вдруг хлопнул в лобик,
    И с комода у дверей
    Тащит ножницы скорей.
    
    Распорол брюшко лошадке,
    Всунул ломтик шоколадки
    И запел: "Не хочешь в рот,
    Положу тебе в живот!"
    
    Боб ушел играть в пятнашки,
    А за полкой таракашки
    Подсмотрели и гуськом
    Вмиг к лошадке все бегом.
    
    Подобрались к шоколадке
    И лизнули: "Очень сладко!"
    Пир горой - и в пять минут
    Шоколадке был капут.
    
    Вот приходит Боб с прогулки,
    Таракашки шмыг к шкатулке -
    Боб к лошадке: "Съела... ай!
    Завтра дам еще - будь пай!"
    
    День за днем - как две недели -
    Мальчик Боб, вскочив с постели,
    Клал в живот ей шоколад,
    А потом шел прыгать в сад.
    
    Лошадь кушала, старалась,
    Только кошка удивлялась:
    "Отчего все таракашки
    Растолстели, как барашки?"


    Больная кукла

    У бедной куколки грипп:
    В правом плечике скрип,
    Расклеились букли, –
    Что дать моей кукле?
    Ромашки
    Из маминой чашки?
    Не пьет…
    Все обратно течет.
    Собачьей серы
    В ложке мадеры?
    Опять выливается.
    Прямо сердце мое разрывается!
    Всыплю сквозь дырку в висок
    Сухой порошок:
    Хинин –
    Аспирин –
    Антикуклин…
    И заткну ей ваткой.
    А вдруг у нее лихорадка?
    Где наш термометр?
    Заперт в буфете.
    Поставлю барометр…
    Зажмурь реснички.
    «Жил-был дед и корова»…
    Спи, грипповая птичка!
    Завтра будешь здорова.
    


    1931

    В Александровском саду

    На скамейке в Александровском саду
    Котелок склонился к шляпке с какаду:
    «Значит, в десять? Меблированные "Русь"...»
    Шляпка вздрогнула и пискнула: «Боюсь».
    — «Ничего, моя хорошая, не трусь!
    Я ведь в случае чего-нибудь женюсь!»
    Засерели злые сумерки в саду,
    Шляпка вздрогнула и пискнула: «Приду!»
    Мимо шлялись пары пресных обезьян,
    И почти у каждой пары был роман.
    Падал дождь, мелькали сотни грязных ног,
    Выл мальчишка со шнурками для сапог.


    <1913>

    В башкирской деревне

    За тяжелым гусем старшим
    Вперевалку, тихим маршем
    Гуси шли, как полк солдат.
    
    Овцы густо напылили,
    И сквозь клубы серой пыли
    Пламенел густой закат.
    
    А за овцами коровы,
    Тучногруды и суровы,
    Шли, мыча, плечо с плечом.
    
    На веселой лошаденке
    Башкиренок щелкал звонко
    Здоровеннейшим бичом.
    
    Козы мекали трусливо
    И щипали торопливо
    Свежий ивовый плетень.
    
    У плетня на старой балке
    Восемь штук сидят, как галки,
    Исхудалые, как тень.
    
    Восемь штук туберкулезных,
    Совершенно не серьезных,
    Ржут, друг друга тормоша.
    
    И башкир, хозяин старый,
    На раздольный звон гитары
    Шепчет: «Больно караша!»
    
    Вкруг сгрудились башкирята.
    Любопытно, как телята,
    В городских гостей впились.
    
    В стороне худая дева
    С волосами королевы
    Удивленно смотрит ввысь.
    
    Перед ней туберкулезный
    Жадно тянет дух навозный
    И, ликуя, говорит —
    
    О закатно-алой тризне,
    О значительности жизни,
    Об огне ее ланит.
    
    «Господа, пора ложиться —
    Над рекой туман клубится».
    — «До свиданья!», «До утра!»
    
    Потонули в переулке
    Шум шагов и хохот гулкий...
    Вечер канул в вечера.
    
    А в избе у самовара
    Та же пламенная пара
    Замечталась у окна.
    
    Пахнет йодом, мятой, спиртом,
    И, смеясь над бедным флиртом,
    В стекла тянется луна.


    1909 (?)

    В метро

    В стеклянном ящике
    Случайно сбились в кучу
    Сто разных душ...
    Выходят-входят.
    Как будто рок из рога бытия
    Рукой рассеянною сыплет
    Обрывки слов, улыбки, искры глаз
    И детские забавные ужимки.
    Негр и француз, старуха и мальчишка,
    Художник с папкой и делец с блокнотом,
    И эта средняя безликая крупа,
    Которая по шляпам лишь различна...
    На пять минут в потоке гулком слиты,
    Мы, как в ядре, летим в пространство.
    Лишь вежливость — испытанная маска —
    Нас связывает общим безразличьем.
    Но жажда ропщет, но глаза упорно
    Все ищут, ищут... Вздор!
    Пора б тебе, душа, угомониться,
    И охладеть, и сжаться,
    И стать солидной, европейскою душой.
    
    В углу в сутане тусклой
    Сидит кюре, добряк круглоголовый,
    Провинциал, с утиными ступнями.
    Зрачки сквозь нас упорными гвоздями
    Лучатся вдаль, мерцают,
    А губы шепчут
    По черно-белым строчкам
    Привычные небесные слова...
    Вот так же через площадь,
    Молитвенник раскрыв,
    Сомнамбулою тихой
    Проходит он сквозь строй автомобилей
    И шепчет — молит — просит,—
    Все о своей душе,
    Все о своем спасенье...
    И ангелы, прильнув к его локтям,
    Его незримо от шоферов ограждают.
    
    О Господи, из глубины метро
    Я о себе взывать к Тебе не буду...
    Моя душа лениво-бескорыстна,
    И у Тебя иных забот немало:
    Там над туннелем хоровод миров,
    Но сложность стройная механики небесной
    Замутнена бунтующею болью
    Твоей бескрылой твари...
    Но если можно,
    Но если Ты расслышишь,
    Я об одном прошу:
    Здесь на земле дай хоть крупицу счастья
    Вот этому мальчишке из отеля
    В нелепой куцей куртке
    И старику-посыльному с картонкой,
    И негру хмурому в потертом пиджаке,
    И кроткому художнику соседу,
    Задумчиво сосущему пастилку,
    И мне — последнему — хотя бы это лето
    Беспечностью веселой озари...
    Ты знаешь,— с каждым днем
    Жить на Твоей земле становится трудней.


    1930

    * * *

        Из Гейне
    
    В облаках висит луна
    Колоссальным померанцем.
    В сером море длинный путь
    Залит лунным медным глянцем.
    
    Я один... Брожу у волн,
    Где, белея, пена бьется.
    Сколько нежных сладких слов
    Из воды ко мне несется...
    
    О, как долго длится ночь!
    В сердце тьма, тоска и крики.
    Нимфы, встаньте из воды,
    Пойте, вейте танец дикий!
    
    Головой приникну к вам,
    Пусть замрет душа и тело!
    Зацелуйте в вихре ласк
    Так, чтоб сердце онемело!


    <1911>

    В ожидании ночного поезда

    Светлый немец
    Пьет светлое пиво.
    Пей, чтоб тебя разорвало!
    А я, иноземец,
    Сижу тоскливо,
    Бледнее мизинца,
    И смотрю на лампочки вяло.
    Просмотрел журналы:
    Портрет кронпринца,
    Тупые остроты,
    Выставка мопсов в Берлине...
    В припадке зевоты
    Дрожу в пелерине
    И страстно смотрю на часы.
    Сорок минут до отхода!
    Кусаю усы
    И кошусь на соседа-урода,—
    Проклятый! Пьет пятую кружку!
    Шея — как пушка,
    Живот — как комод...
    О, о, о!
    Потерпи, ничего, ничего.
    Кельнер, пива!
    Где мой карандаш?
    Лениво
    Пишу эти кислые строки,
    Глажу сонные щеки
    И жалею, что я не багаж...
    Тридцать минут до отхода!
    Тридцать минут...


    1907, Веймар, вокзал

    В операционной

    В коридоре длинный хвост носилок...
    Все глаза слились в тревожно-скорбный
                             взгляд,-
    Там, за белой дверью, красный ад:
    Нож визжит по кости, как напилок,-
    Острый, жалкий и звериный крик
    В сердце вдруг вонзается, как штык...
    За окном играет майский день.
    Хорошо б пожить на белом свете!
    Дома - поле, мать, жена и дети,-
    Все темней на бледных лицах тень.
    
    А там, за дверью, костлявый хирург,
    Забрызганный кровью, словно пятнистой вуалью,
    Засучив рукава,
    Взрезает острой сталью
    Зловонное мясо...
    Осколки костей
    Дико и странно наружу торчат,
    Словно кричат
    От боли.
    У сестры дрожит подбородок,
    Чад хлороформа - как сладкая водка;
    На столе неподвижно желтеет
    Несчастное тело.
    Пскович-санитар отвернулся,
    Голую ногу зажав неумело,
    И смотрит, как пьяный, на шкап...
    На полу безобразно алеет
    Свежим отрезом бедро.
    Полное крови и гноя ведро...
    За стеклами даль зеленеет -
    Чета голубей
    Воркует и ходит бочком вдоль карниза.
    Варшавское небо - прозрачная риза
    Всё голубей...
    
    Усталый хирург
    Подходит к окну, жадно дымит папироской,
    Вспоминает родной Петербург
    И хмуро трясет на лоб набежавшей прической:
    Каторжный труд!
    Как дрова, их сегодня несут,
    Несут и несут без конца...


    Между 1914 и 1917

    В пространство

    В литературном прейскуранте
    Я занесен на скорбный лист:
    "Нельзя, мол, отказать в таланте,
    Но безнадежный пессимист".
    
    Ярлык пришит. Как для дантиста
    Все рты полны гнилых зубов,
    Так для поэта-пессимиста
    Земля - коллекция гробов.
    
    Конечно, это свойство взоров!
    Ужели мир так впал в разврат,
    Что нет натуры для узоров
    Оптимистических кантат?
    
    Вот редкий подвиг героизма,
    Вот редкий умный господин,
    Здесь - брак, исполненный лиризма,
    Там - мирный праздник именин...
    
    Но почему-то темы эти
    У всех сатириков в тени,
    И все сатирики на свете
    Лишь ловят минусы одни.
    
    Вновь с "безнадежным пессимизмом"
    Я задаю себе вопрос:
    Они ль страдали дальтонизмом,
    Иль мир бурьяном зла зарос?
    
    Ужель из дикого желанья
    Лежать ничком и землю грызть
    Я исказил все очертанья,
    Лишь в краску тьмы макая кисть?
    
    Я в мир, как все, явился голый
    И шел за радостью, как все...
    Кто спеленал мой дух веселый -
    Я сам? Иль ведьма в колесе?
    
    О Мефистофель, как обидно,
    Что нет статистики такой,
    Чтоб даже толстым стало видно,
    Как много рухляди людской!
    
    Тогда, объяв века страданья,
    Не говорили бы порой,
    Что пессимизм, как заиканье,
    Иль как душевный геморрой...


    <1911>

    В пути

    Яркий цвет лесной гвоздики.
    Пряный запах горьких трав.
    Пали солнечные блики,
    Иглы сосен пронизав.
    
    Душно. Скалы накалились,
    Смольный воздух недвижим,
    Облака остановились
    И расходятся, как дым...
    
    Вся в пыли, торчит щетина
    Придорожного хвоща.
    Над листвой гудит пустынно
    Пенье майского хруща.
    
    Сброшен с плеч мешок тяжелый,
    Взор уходит далеко...
    И плечо о камень голый
    Опирается легко.
    
    В глубине сырого леса
    Так прохладно и темно.
    Тень зеленого навеса
    Тайну бросила на дно.
    
    В тишине непереходной
    Чуть шуршат жуки травой.
    Хорошо на мох холодный
    Лечь усталой головой!
    
    И, закрыв глаза, блаженно
    Уходить в лесную тишь
    И понять, что всё забвенно,
    Всё, что в памяти таишь.


    <191З>

    В раю

    По лиловым дорожкам гуляют газели
    И апостол Фома с бородою по грудь...
    Ангелята к апостолу вдруг подлетели:
    "Что ты, дедушка, бродишь? Расскажи что-нибудь!
    
    Как шалил и играл ты, когда был ребенком?
    Расскажи... Мы тебе испечем пирожок..."
    Улыбнулся апостол. "Что ж, сядем в сторонке
    Под тенистой смоковницей в тесный кружок".
    
    "Был я мальчик румяный, веселый, как чижик...
    По канавам спускал корабли из коры.
    Со стены ребятишки кричали мне: "Рыжик!"
    Я был рыжий - и бил их и гнал их с горы.
    
    Прибегал я домой весь в грязи, босоножкой,
    Мать смеялась и терла мочалкой меня.
    Я пищал, а потом, угостившись лепешкой,
    Засыпал до румяного, нового дня.
    
    А потом? А потом я учился там в школе, -
    Все качались и пели, - мне было смешно,
    И учитель, сердясь, прогонял меня в поле.
    Он мне слово, я - два, и скорей за окно...
    
    В поле я у ручья забирался под мостик,
    Рыбок горстью ловил, сразу штук по семи".
    Ангелята спросили: - За хвостик? - "За хвостик".
    Ангелята вздохнули: - Хорошо быть детьми...


    В Тироле

    Над кладбищенской оградой вьются осы...
    Далеко внизу бурлит река.
    По бокам - зеленые откосы.
    В высоте застыли облака.
    
    Крепко спят под мшистыми камнями
    Кости мелких честных мясников.
    Я, как друг, сижу укрыт ветвями,
    Наклонясь к охапке васильков.
    
    Не смеюсь над вздором эпитафий,
    Этой чванной выдумкой живых -
    И старух с поблекших фотографий
    Принимаю в сердце, как своих.
    
    Но одна плита мне всех здесь краше -
    В изголовье старый темный куст,
    А в ногах, где птицы пьют из чаши,
    Замер в рамке смех лукавых уст...
    
    Вас при жизни звали, друг мой, Кларой?
    Вы смеялись только двадцать лет?
    Здесь, в горах, мы были б славной парой -
    Вы и я - кочующий поэт...
    
    Я укрыл бы вас плащом, как тогой,
    Мы, смеясь, сбежали бы к реке,
    В вашу честь сложил бы я дорогой
    Мадригал на русском языке.
    
    Вы не слышите? Вы спите? - Очень жалко...
    Я букет свой в чашу опустил
    И пошел, гремя о плиты палкой,
    Вдоль рядов алеющих могил.


    В угловом бистро

    I. Каменщики
    
    Ноги грузные расставивши упрямо,
    Каменщики в угловом бистро сидят,-
    Локти широко уперлись в мрамор...
    Пьют, беседуют и медленно едят.
    
    На щеках — насечкою известка,
    Отдыхают руки и бока.
    Трубку темную зажав в ладони жесткой,
    Крайний смотрит вдаль, на облака.
    
    Из-за стойки розовая тетка
    С ними шутит, сдвинув вина в масть...
    Пес хозяйский подошел к ним кротко,
    Положил на столик волчью пасть.
    
    Дремлют плечи, пальцы на бокале.
    Усмехнулись, чокнулись втроем.
    Никогда мы так не отдыхали,
    Никогда мы так не отдохнем...
    
    Словно житель Марса, наблюдаю
    С завистью беззлобной из угла:
    Нет пути нам к их простому раю,
    А ведь вот он — рядом, у стола...
    
    II. Чуткая душа
    
    Сизо-дымчатый кот,
    Равнодушно-ленивый скот,—
    Толстая муфта с глазами русалки,—
    Чинно и валко
    Обошел всех, знакомых ему до ногтей,
    Обычных гостей...
    Соблюдая старинный обычай
    Кошачьих приличий,
    Обнюхал все каблуки,
    Гетры, штаны и носки,
    Потерся о все знакомые ноги...
    И вдруг, свернувши с дороги,
    Клубком по стене,—
    Спираль волнистых движений,—
    Повернулся ко мне
    И прыгнул ко мне на колени.
    
    Я подумал в припадке амбиции:
    Конечно, по интуиции
    Животное это
    Во мне узнало поэта...
    Кот понял, что я одинок,
    Как кит в океане,
    Что я засел в уголок,
    Скрестив усталые длани,
    Потому что мне тяжко...
    Кот нежно ткнулся в рубашку,—
    Хвост заходил, как лоза,—
    И взглянул мне с тоскою в глаза...
    «О друг мой!— склонясь над котом,
    Шепнул я, краснея,—
    Прости, что в душе я
    Тебя обругал равнодушным скотом...»
    Но кот, повернувши свой стан,
    Вдруг мордой толкнулся в карман:
    Там лежало полтавское сало в пакете.
    Нет больше иллюзий на свете!


    <1932>

    В хлеву

    Пахнет сеном и теплом.
    Кто там ходит? Кто там дышит?
    Вьюга пляшет за селом.
    Ветер веет снег на крыше.
    
    Фыркнул добрый старый конь -
    К сену тянется губами.
    Смотрит вниз, в глазу - огонь...
    Кто там бродит под столбами?
    
    Поросенок! Хрю-хрю-хрю...
    Рыльцем в стружках взрыл горбинку
    И рысцой бежит к ларю
    Почесать об угол спинку.
    
    Две коровы вперебой
    Всё жуют, вздыхая, жвачку.
    А теленочек рябой
    В уголке бодает тачку.
    
    Мышь гуляет по стене.
    Гуси крикнули в клетушке...
    Что приснилось им во сне?
    Май? Зеленые опушки?
    
    Ветер чуть скрипит крючком.
    Тишь и тьма. Шуршит солома.
    Пахнет теплым молоком.
    Хорошо тому, кто дома!


    Весна на Крестовском

                   А. И. Куприну
    
    Сеть лиственниц выгнала алые точки.
       Белеет в саду флигелек.
    Кот томно обходит дорожки и кочки
       И нюхает каждый цветок.
    Так радостно бросить бумагу и книжки,
       Взять весла и хлеба в кульке,
    Коснуться холодной и ржавой задвижки
       И плавно спуститься к реке...
    Качается пристань на бледной Крестовке.
       Налево - Елагинский мост.
    Вдоль тусклой воды серебрятся подковки,
       А небо - как тихий погост.
    Черемуха пеной курчавой покрыта,
       На ветках мальчишки-жулье.
    Веселая прачка склонила корыто,
       Поет и полощет белье.
    Затекшие руки дорвались до гребли.
       Уключины стонут чуть-чуть.
    На веслах повисли какие-то стебли,
       Мальки за кормою как ртуть...
    Под мостиком гулким качается плесень.
       Копыта рокочут вверху.
    За сваями эхо чиновничьих песен,
       А ивы - в цыплячьем пуху...
    Краснеют столбы на воде возле дачки,
       На ряби - цветная спираль.
    Гармонь изнывает в любовной горячке,
       И в каждом челне - пастораль.
    Вплываю в Неву. Острова, как корона:
       Волнисто-кудрявая грань...
    Летят рысаки сквозь зеленое лоно,
       На барках ленивая брань.
    Пестреет нарядами дальняя Стрелка.
       Вдоль мели - щетиной камыш.
    Все шире вода, голубая тарелка,
       Все глубже весенняя тишь...
    Лишь катер порой пропыхтит торопливо,
       Горбом залоснится волна,
    Матрос - словно статуя, вымпел - как грива,
       Качнешься - и вновь тишина...
    
    О родине каждый из нас вспоминая,
       В тоскующем сердце унес
    Кто Волгу, кто мирные склоны Валдая,
       Кто заросли ялтинских роз...
    Под пеплом печали храню я ревниво
       Последний счастливый мой день:
    Крестовку, широкое лоно разлива
       И Стрелки зеленую сень.


    1920 или 1921

    Вечерний хоровод

    Добрый вечер, сад-сад!
    Все березки спят-спят,
    И мы скоро спать пойдем,
    Только песенку споем.
    
    Толстый серый слон-слон,
    Видел страшный сон-сон,
    Как мышонок у реки
    Разорвал его в клочки...
    
    А девочкам, дин-дон,
    Пусть приснится сон-сон,
    Полный красненьких цветков
    И зелененьких жучков!
    
    До свиданья, сад-сад,
    Все березки спят-спят...
    Детям тоже спать пора -
    До утра!


    Вешалка дураков

                    1
    
    Раз двое третьего рассматривали в лупы
    И изрекли: "Он глуп". Весь ужас здесь был
                                         в том,
    Что тот, кого они признали дураком,
    Был умницей,- они же были глупы,
    
                     2
    
    "Кто этот, лгущий так туманно,
    Неискренно, шаблонно и пространно?"
    - "Известный мистик N, большой чудак".
    - "Ах, мистик? Так... Я полагал - дурак".
    
                     3
    
    Ослу образованье дали.
    Он стал умней? Едва ли.
    Но раньше, как осел,
    Он просто чушь порол,
    А нынче - ах злодей -
    Он, с важностью педанта,
    При каждой глупости своей
    Ссылается на Канта.
    
                     4
    
    Дурак рассматривал картину:
    Лиловый бык лизал моржа.
    Дурак пригнулся, сделал мину
    И начал: "Живопись свежа...
    Идея слишком символична,
    Но стилизовано прилично"
    (Бедняк скрывал сильней всего,
    Что он не понял ничего),
    
                     5
    
    Умный слушал терпеливо
    Излиянья дурака:
    "Не затем ли жизнь тосклива,
    И бесцветна, и дика,
    Что вокруг, в конце концов,
    Слишком много дураков?"
    Но, скрывая желчный смех,
    Умный думал, свирепея:
    "Он считает только тех,
    Кто его еще глупее,-
    "Слишком много" для него...
    Ну а мне-то каково?"
    
                     6
    
    Дурак и мудрецу порою кровный брат:
    Дурак вовек не поумнеет,
    Но если с ним заспорит хоть Сократ,-
    С двух первых слов Сократ глупеет!
    
                     7
    
    Пусть свистнет рак,
    Пусть рыба запоет,
    Пусть манна льет с небес,-
    Но пусть дурак
    Себя в себе найдет -
    Вот чудо из чудес!


    Между 1909 и 1910

    Виленский ребус

    О, Рахиль, твоя походка
    Отдается в сердце четко...
    Голос твой — как голубь кроткий,
       Стан твой — тополь на горе,
    И глаза твои — маслины,
    Так глубоки, так невинны,
    Как... (нажал на все пружины —
       Нет сравненья в словаре!)
    
    Но жених твой... Гром и пушка!
    Ты и он — подумай, душка:
    Одуванчик и лягушка,
       Мотылек и вурдалак.
    Эти жесты и улыбки,
    Эти брючки, эти штрипки...
    Весь до дна, как клейстер, липкий —
       Мелкий маклер и пошляк.
    
    Но, дитя, всего смешнее,
    Что в придачу к Гименею
    Ты такому дуралею
       Триста тысяч хочешь дать...
    О, Рахиль, царица Вильны!
    Мысль и логика бессильны,—
    Этот дикий ребус стильный
       И Спинозе не понять.


    1910

    Волк

    Вся деревня спит в снегу.
    Ни гу-гу. Месяц скрылся на ночлег.
    Вьется снег.
    Ребятишки все на льду,
    На пруду. Дружно саночки визжат -
    Едем в ряд!
    Кто - в запряжке, кто - седок.
    Ветер в бок. Растянулся наш обоз
    До берез.
    Вдруг кричит передовой:
    "Черти, стой!" Стали санки, хохот смолк.
    "Братцы, волк!.."
    Ух, как брызнули назад!
    Словно град. Врассыпную все с пруда -
    Кто куда.
    Где же волк? Да это пес -
    Наш Барбос! Хохот, грохот, смех и толк:
    "Ай да волк!"


    Воробей

    Воробей мой, воробьишка!
    Серый-юркий, словно мышка.
    Глазки - бисер, лапки - врозь,
    Лапки - боком, лапки - вкось...
    
    Прыгай, прыгай, я не трону -
    Видишь, хлебца накрошил...
    Двинь-ка клювом в бок ворону,
    Кто ее сюда просил?
    
    Прыгни ближе, ну-ка, ну-ка,
    Так, вот так, еще чуть-чуть...
    Ветер сыплет снегом, злюка,
    И на спинку, и на грудь.
    
    Подружись со мной, пичужка,
    Будем вместе в доме жить,
    Сядем рядышком под вьюшкой,
    Будем азбуку учить...
    
    Ближе, ну еще немножко...
    Фурх! Удрал... Какой нахал!
    Съел все зерна, съел все крошки
    И спасиба не сказал.


    <1921>

    Воробьиная элегия

    У крыльца воробьи с наслаждением 
    Кувыркаются в листьях гнилых... 
    Я взираю на них с сожалением, 
    И невольно мне страшно за них:
    
    Как живете вы так, без правительства, 
    Без участков и без податей? 
    Есть у вас или нет право жительства? 
    Как без метрик растите детей?
    
    Как воюете без дипломатии, 
    Без реляций, гранат и штыков, 
    Вырывая у собственной братии 
    Пух и перья из бойких хвостов?
    
    Кто внедряет в вас всех просвещение 
    И основы моралей родных? 
    Кто за скверное вас поведение 
    Исключает из списка живых?
    
    Где у вас здесь простые, где знатные?
    Без одежд вы так пресно равны... 
    Где мундиры торжественно-ватные? 
    Где шитье под изгибом спины?
    
    Нынче здесь вы, а завтра в Швейцарии, 
    Без прописки и без паспортов 
    Распеваете вольные арии 
    Миллионом незамкнутых ртов...
    
    Искрошил воробьям я с полбублика, 
    Встал с крыльца и тревожно вздохнул: 
    Это даже, увы, не республика, 
    А анархии дикий разгул!
    
    Улетайте... Лихими дворянами 
    В корне зло решено ведь пресечь —
    Не сравняли бы вас с хулиганами 
    И не стали б безжалостно сечь!
    


    1913

    Враги

    - Гав, гав! Скверная кошка!
    Извела мои нервы собачьи совсем...
    Эй, ты слезай скорее с окошка,
    Гав, гав! Я тебя съем!
    Клочки полетят от кошачьей шубы!
    Твой рыжий хвост разгрызу пополам!!
    Узнаешь ты, ведьма, собачьи зубы!
    Гав, гав! Я тебе дам!
    
    - Фыр, фыр! Попрыгай-ка, Шавка!
    Будешь сегодня без носа и глаз...
    Глупая злюка! Невежа! Шершавка!
    Ну-ка, попробуй - залай еще раз...
    Брысь! Мои когти, как острая бритва...
    Я тебя трогаю? Экий балбес! Лаешь?
    Ну, ладно - битва, так битва...
    Только прицелюсь - взвизгнешь, как бес!


    * * *

    		Это не было сходство, 
                    допустимое даже в лесу, - это было 
                    тождество, это было безумное 
                    превращение одного в двоих.
    			(Л.Андреев. "Проклятие зверя")
    
    Все в штанах, скроённых одинаково,
    При усах, в пальто и в котелках.
    Я похож на улице на всякого
    И совсем теряюсь на углах...
    
    Как бы мне не обменяться личностью:
    Он войдет в меня,а я в него,-
    Я охвачен полной безразличностью
    И боюсь решительно всего...
    
    Проклинаю культуру! Срываю подтяжки!
    Растопчу котелок! Растерзаю пиджак!!
    Я завидую каждой отдельной букашке,
    Я живу, как последний дурак...
    
    В лес! К озерам и девственным елям!
    Буду лазить, как рысь, по шершавым стволам.
    Надоело ходить по шаблонным панелям
    И смотреть на подкрашенных дам!
    
    Принесет мне ворона швейцарского сыра,
    У заблудшей козы надою молока.
    Если к вечеру станет прохладно и сыро,
    Обложу себе мохом бока.
    
    Там не будет газетных статей и отчетов.
    Можно лечь под сосной и немножко повыть.
    Иль украсть из дупла вкусно пахнущих сотов,
    Или землю от скуки порыть...
    
    А настанет зима - упираться не стану:
    Буду голоден, сир, малокровен и гол -
    И пойду к лейтенанту, к приятелю Глану:
    У него даровая квартира и стол.
    
    И скажу: "Лейтенант! Я - российский писатель,
    Я без паспорта в лес из столицы ушел,
    Я устал, как собака, и - веришь, приятель -
    Как семьсот аллигаторов зол!
    
    Люди в городе гибнут, как жалкие слизни,
    Я хотел свою старую шкуру спасти.
    Лейтенант! Я бежал от бессмысленной жизни
    И к тебе захожу по пути..."
    
    Мудрый Глан ничего мне на это не скажет,
    Принесет мне дичины, вина, творогу...
    Только пусть меня Глан основательно свяжет,
    А иначе - я в город сбегу.


    1907 или 1908

    Всероссийское горе

    (Всем добрым знакомым с отчаянием посвящаю)
    
    Итак - начинается утро.
    Чужой, как река Брахмапутра,
    В двенадцать влетает знакомый.
    "Вы дома?" К несчастью, я дома.
    (В кармане послав ему фигу,)
    Бросаю немецкую книгу
    И слушаю, вял и суров,
    Набор из ненужных мне слов.
    Вчера он торчал на концерте -
    Ему не терпелось до смерти
    Обрушить на нервы мои
    Дешевые чувства свои.
    
    Обрушил! Ах, в два пополудни
    Мозги мои были как студни...
    Но, дверь запирая за ним
    И жаждой работы томим,
    Услышал я новый звонок:
    Пришел первокурсник-щенок.
    Несчастный влюбился в кого-то...
    С багровым лицом идиота
    Кричал он о "ней", о богине,
    А я ее толстой гусыней
    В душе называл беспощадно...
    Не слушал! С улыбкою стадной
    Кивал головою сердечно
    И мямлил: "Конечно, конечно".
    
    В четыре ушел он... В четыре!
    Как тигр я шагал по квартире,
    В пять ожил и, вытерев пот,
    За прерванный сел перевод.
    Звонок... С добродушием ведьмы
    Встречаю поэта в передней.
    Сегодня собрат именинник
    И просит дать взаймы полтинник.
    "С восторгом!" Но он... остается!
    В столовую томно плетется,
    Извлек из-за пазухи кипу
    И с хрипом, и сипом, и скрипом
    Читает, читает, читает...
    А бес меня в сердце толкает:
    Ударь его лампою в ухо!
    Всади кочергу ему в брюхо!
    
    Квартира? Танцкласс ли? Харчевня?
    Прилезла рябая девица:
    Нечаянно "Месяц в деревне"
    Прочла и пришла "поделиться"...
    Зачем она замуж не вышла?
    Зачем (под лопатки ей дышло!)
    Ко мне направляясь, сначала
    Она под трамвай не попала?
    Звонок... Шаромыжник бродячий,
    Случайный знакомый по даче,
    Разделся, подсел к фортепьяно
    И лупит. Не правда ли, странно?
    Какие-то люди звонили.
    Какие-то люди входили.
    Боясь, что кого-нибудь плюхну,
    Я бегал тихонько на кухню
    И плакал за вьюшкою грязной
    Над жизнью своей безобразной.


    <1910>

    Гиена

    Гиена такая мерзкая.
    Морда у нее дерзкая,
    Шерсть на загривке торчком,
    Спина – сучком,
    По бокам (для чего – непонятно)
    Ржавые пятна,
    Живот – грязный и лысый,
    Ткнется в решетку – хвост у ноги,
    Глаза – как у бабы яги.
     
    А мне ее жалко…
    Разве ей не обидно?
    Даже моль, даже галка
    Симпатична и миловидна.
    Мне объяснила невеста дядиволодина,
    Тетя Аглая:
    «Почему она злая?
    Потому что уродина».


    1928

    Городская сказка

    Профиль тоньше камеи,
    Глаза как спелые сливы,
    Шея белее лилеи
    И стан как у леди Годивы.
    
    Деву с душою бездонной,
    Как первая скрипка оркестра,
    Недаром прозвали мадонной
    Медички шестого семестра.
    
    Пришел к мадонне филолог,
    Фаддей Симеонович Смяткин.
    Рассказ мой будет недолог:
    Филолог влюбился по пятки.
    
    Влюбился жестоко и сразу
    В глаза ее, губы и уши,
    Цедил за фразою фразу,
    Томился, как рыба на суше.
    
    Хотелось быть ее чашкой,
    Братом ее или теткой,
    Ее эмалевой пряжкой
    И даже зубной ее щеткой!..
    
    "Устали, Варвара Петровна?
    О, как дрожат ваши ручки!"-
    Шепнул филолог любовно,
    А в сердце вонзились колючки.
    
    "Устала. Вскрывала студента:
    Труп был жирный и дряблый.
    Холод... Сталь инструмента.
    Руки, конечно, иззябли.
    
    Потом у Калинкина моста
    Смотрела своих венеричек.
    Устала: их было до ста.
    Что с вами? Вы ищете спичек?
    
    Спички лежат на окошке.
    Ну, вот. Вернулась обратно,
    Вынула почки у кошки
    И зашила ее аккуратно.
    
    Затем мне с подругой достались
    Препараты гнилой пуповины.
    Потом... был скучный анализ:
    Выделенье в моче мочевины...
    
    Ах, я! Прошу извиненья:
    Я роль хозяйки забыла -
    Коллега! Возьмите варенья,-
    Сама сегодня варила".
    
    Фаддей Симеонович Смяткин
    Сказал беззвучно: "Спасибо!"
    А в горле ком кисло-сладкий
    Бился, как в неводе рыба.
    
    Не хотелось быть ее чашкой,
    Ни братом ее и ни теткой,
    Ни ее эмалевой пряжкой,
    Ни зубной ее щеткой!


    <1909>

    Городской романс

    Над крышей гудят провода телефона...
       Довольно, бессмысленный шум!
    Сегодня опять не пришла моя донна,
    Другой не завел я - ворона, ворона!
       Сижу, одинок и угрюм.
    
    А так соблазнительно в теплые лапки
       Уткнуться губами, дрожа,
    И слушать, как шелково-мягкие тряпки
    Шуршат, словно листьев осенних охапки
       Под мягкою рысью ежа.
    
    Одна ли, другая - не все ли равно ли?
       В ладонях утонут зрачки -
    Нет Гали, ни Нелли, ни Милы, ни Оли,
    Лишь теплые лапки, и ласковость боли,
       И сердца глухие толчки...


    <1910>

    Горькое лекарство

    Утром розовая зорька
    Шла тихонько сквозь лесок...
    Отчего лекарство горько?
    Я не знаю, мой дружок.
    Ты закрой, закрой скорее темно-синие глаза
    И глотай, глотай - не думай, непоседа-стрекоза.
    Чиж здоров - и бык, и кошка,
    Еж и пчелка, жук и шмель...
    Хорошо ль, поджавши ножки,
    Мучить целый день постель?
    Ты глотай, глотай, не думай - всё до капли, мой дружок,
    Завтра утром будешь прыгать, как зелененький жучок!


    Гришины сны

    На прилавке
    Фруктовой лавки
    Гранаты, финики, синий изюм
    И... теткин купальный костюм.
    За прилавком стоит Муссолини -
    Гриша знает его по картинке, -
    Обметает метелочкой дыни
    И мух сгоняет с корзинки...
    Грише - плевать!
    Надо скорее глотать.
    Жует и сосет,
    Вздулся арбузом живот,
    Но фрукты преснее бумаги.
    Выпил рюмку малаги,
    Сунул в карман - для мамы - фунт мармелада
    И вышел, шаркнув ногой по стене.
    Платить не надо,
    Потому что во сне.
    В автокаре гиппопотамы -
    Расселись и бреют друг друга,
    На мордах у них монограммы, -
    Должно быть, из высшего круга...
    Человек из Алжира
    С коврами на каждой руке
    Стал на коленки на уголке:
    "Гриша! Где мне найти квартиру -
    С лифтом, с балконом,
    С горячим цикорием,
    С паровым крематорием
    И с телефоном?"
    Гриша сказал человеку
    Тихо, но строго:
    "Обратитесь в аптеку
    Через дорогу.
    Мы сами искали три года
    И нашли собачий сарай...
    А ты сошел с парохода,
    Голова твоя баранья,
    И квартиру тебе подавай!
    Аллаверды. До свиданья".
    Навстречу огромный ажан,
    Сизый, как баклажан,
    Летит на коньках,
    С азбукой русской в руках.
    "Эй, мальчик! Ты русский?
    Как пишется "ща" по-французски?"
    Гришка, как заяц, в первый подвал
    Чуть дверь не сломал...
    А в подвале гадалка,
    Сухая, как галка.
    Сидит в цветном сарафане
    На облезлом диване.
    "Как имя? Забыл? Безобразие!"
    И прибавила, сплюнувши в таз:
    "Послезавтра поступишь в гимназию -
    В девочкин класс..."
    Гриша знает, что это во сне,
    А все-таки страшно обидно,
    Дать бы ей утюгом по спине,
    Но она ведь женщина... Стыдно...
    Как удрать от гадалки -
    Заперла дверь на замок,
    Ногтем счищает тесто со скалки
    И лепит крутой пирожок.
    А вдруг она Баба-Яга?!
    Мальчик взглянул под диван:
    Вся в перьях нога!
    Скорее-скорее руку в карман -
    Складные перышки вынул,
    Пришпилил к подтяжке,
    Взлетел, скамью опрокинул,
    Потолок зашуршал по рубашке...
    Вниз, сквозь камин - и на крыше.
    Выше и выше...
    С дирижабля знакомый полковник кричит:
    "Подтяни свои крылья, бандит!"
    Ладно! Сами с усами.
    Вот и Сен-Клу,
    Серый дом на углу -
    Штанишки сохнут на раме...
    Гришка пробил головою стекло,
    Молоко со стола потекло -
    Мама спит, слава богу!
    Бух в кровать, крылья бросил к порогу,
    Свернулся,
    Зевнул - и проснулся.


    * * *

    Грубый грохот Северного моря.
    Грязным дымом стынут облака.
    Черный луг, крутой обрыв узоря,
    Окаймил пустынный борт песка.
    Скучный плеск, пронизанный шипеньем,
    Монотонно точит тишину.
    Разбивая пенный вал на звенья,
    Насыпь душит мутную волну...
    На рыбачьем стареньком сарае
    Камышинка жалобно пищит,
    И купальня дальняя на сваях
    Австралийской хижиной торчит.
    Но сквозь муть маяк вдруг брызнул светом,
    Словно глаз из-под свинцовых век:
    Над отчаяньем, над бездной в мире этом
    Бодрствует бессоный человек.


    1922, Kolpinsee

    Два желания

    1
    
    Жить на вершине голой,
    Писать простые сонеты...
    И брать от людей из дола
    Хлеб вино и котлеты.
    
    2
    
    Сжечь корабли и впереди, и сзади,
    Лечь на кровать, не глядя ни на что,
    Уснуть без снов и, любопытства ради,
         Проснуться лет чрез сто.


    <1909>

    Два толка

    Одни кричат: "Что форма? Пустяки!
    Когда в хрусталь налить навозной жижи -
    Не станет ли хрусталь безмерно ниже?"
    
    Другие возражают: "Дураки!
    И лучшего вина в ночном сосуде
    Не станут пить порядочные люди".
    
    Им спора не решить... А жаль!
    Ведь можно наливать... вино в хрусталь.


    <1909>

    Два утенка

    Два утенка подцепили дождевого червяка,
    Растянули, как резинку, - трах! и стало два
    Куска...
          
    Желтый вправо, черный влево вверх тормашками
    Летит.
    А ворона смотрит с ветки и вороне говорит:
          
    "Невозможные манеры! посмотрите-ка, Софи...
    Воспитала мама-утка... фи, какая жадность!
    Фи!"
          
    Из окна вдруг тетя Даша корку выбросила
    В сад.
    Вмиг сцепились две вороны - только перышки
    Летят.
          
    А утята страшно рады... "посмотрите-ка,
    Софи...
    Кто воспитывал? барбоска? фи! и очень даже
    Фи!"


    1921

    Девочка поет

    Бам! Солнце блещет.
    Бам! Море плещет,
    Лижет-лижет-лижет бережок.
    Из песка морского,
    Светло-золотого,
    Я слепила толстый-толстый пирожок
    Божия коровка -
    Черная головка,
    Красный-красный-красненький наряд...
    Ты постой, послушай,
    Сядь-ка и покушай.
    Улетела к мужу-мужу-мужу в сад!
    Сделала семь бабок.
    Все свалились набок...
    Чайка-чайка-чайка села вдруг на шест!
    Клинг! Посмотрела.
    Кланг! Улетела...
    Может быть, ворона-рона-рона съест?


    Декорация

    На старой башне скоро три.
    Теряясь в жуткой дали,
    Блестящей лентой фонари
    Вдоль набережной встали.
    
    В реке мерцает зыбь чернил
    И огненных зигзагов.
    Скамейки мокнут у перил
    Мертвее саркофагов.
    
    У бальной залы длинный ряд
    Фиакров, сном объятых.
    Понурясь, лошади дрожат
    В попонах полосатых.
    
    Возницы сбились под навес
    И шепчутся сердито.
    С меланхолических небес
    Дождь брызжет, как из сита.
    
    Блестит намокнувший асфальт,
    Вода стучит и моет.
    Бездомный вихрь поет, как альт,
    И хриплым басом воет.
    
    Дома мертвы. Аллеи туй
    Полны тревогой смутной...
    А мне в прохладной дымке струй
    Так дьявольски уютно!


    Дети

    Ах, сколько на свете детей!
    Как звезд на небесном челе...
    По всей необъятной земле
    Кружатся, как стаи чижей...
          
    Япончата,
    Китайчата,
    Англичане и французы,
    Узкоглазые тунгузы,
    Итальянцы и испанцы,
    Арапчата, негритята,
    Португальцы, -
    Перебрали мы все пальцы,
    На ногах еще ведь есть,
    Да не стоит - всех не счесть.
          
    Все любят сласти, игры и сказки,
    Все лепят и строят - подумай, дружок.
    У каждого ясные детские глазки.
    И каждый смеется и свищет в свисток.
          
    Ах, когда б собрать всех вместе,
    Верст на двести
    Растянулся б хоровод...
          
    Завртеться б, закружиться,
    Сразу всем остановиться,
    Отдышаться всем на миг -
    И поднять веселый крик.
          
    Птицы б с веток все слетели,
    Солнце б дрогнуло вверху,
    Муравьи б удрали в щели,
    Ветер спрятался б во мху.


    1921

    Диета

    Каждый месяц к сроку надо
    Подписаться на газеты.
    В них подробные ответы
    На любую немощь стада.
    
    Боговздорец иль политик,
    Радикал иль черный рак,
    Гениальный иль дурак,
    Оптимист иль кислый нытик -
    На газетной простыне
    Все найдут свое вполне.
    
    Получая аккуратно
    Каждый день листы газет,
    Я с улыбкой благодатной,
    Бандероли не вскрывая,
    Аккуратно, не читая,
    Их бросаю за буфет.
    
    Целый месяц эту пробу
    Я проделал. Оживаю!
    Потерял слепую злобу,
    Сам себя не истязаю;
    Появился аппетит,
    Даже мысли появились...
    Снова щеки округлились...
    И печенка не болит.
    
    В безвозмездное владенье
    Отдаю я средство это
    Всем, кто чахнет без просвета
    Над унылым отраженьем
    Жизни мерзкой и гнилой,
    Дикой, глупой, скучной, злой.
    
    Получая аккуратно
    Каждый день листы газет,
    Бандероли не вскрывая,
    Вы спокойно, не читая,
    Их бросайте за буфет.


    <1910>

    До реакции

    (Пародия)
    
    Дух свободы... К перестройке
    	Вся страна стремится,
    Полицейский в грязной Мойке
    	Хочет утопиться.
    
    Не топись, охранный воин,-
    	Воля улыбнется!
    Полицейский! будь покоен -
    	Старый гнет вернется...


    <1906>

    Дождик

    Летний дождик хлещет в крышу
    По железным по листам.
    Слышу, слышу!
    Тра-та-та-та, трам-там-там!
    
    Скину тесные сапожки
    И штанишки засучу...
    По канавке вдоль дорожки
    С визгом рысью поскачу.
    
    Эва! Брызги, словно змейки!
    Вся канава в пузырях,
    Дождик пляшет на скамейке,
    Барабанит в лопухах.
    
    Поливалкою колючей
    Промочил меня насквозь...
    Солнце вылезло из тучи!
    Солнце высушит - не бось!


    Доктор Ай

    Где живет злой доктор Ай?
    Это знают все детишки.
    Ну-ка, первого хватай
    За густые волосишки...
    
    Ух, как взвизгнул: "Ай-яй-яй!" -
    "Доктор дома. Что угодно?" -
    "Дайте фунт воды холодной
    Для примочки "не зевай!""


    Дурак

    Под липой пение ос,
    Юная мать, пышная мать
    В короне из желтых волос,
    С глазами святой,
    Пришла в тени почитать —
    Но книжка в крапиве густой...
    
    Трехлетняя дочь
    Упрямо
    Тянет чужого верзилу: «Прочь!
    Не смей целовать мою маму!»
    Семиклассник не слышит,
    Прилип, как полип,
    Тонет, трясется и пышет.
    В смущеньи и гневе
    Мать наклонилась за книжкой:
    «Мальчишка!
    При Еве!»
    Встала, поправила складку
    И дочке дала шоколадку.
    
    Сладостен первый капкан!
    Три блаженных недели,
    Скрывая от всех, как артист,
    Носил гимназист в проснувшемся теле
    Эдем и вулкан.
    Не веря губам и зубам,
    До боли счастливый,
    Впивался при лунном разливе
    В полные губы...
    Гигантские трубы,
    Ликуя, звенели в висках,
    Сердце в горячих тисках,
    Толкаясь о складки тужурки,
    Играло с хозяином в жмурки,—
    Но ясно и чисто
    Горели глаза гимназиста.
    
    Вот и развязка:
    Юная мать, пышная мать
    Садится с дочкой в коляску —
    Уезжает к какому-то мужу.
    Склонилась мучительно-близко,
    В глазах улыбка и стужа,
    Из ладони белеет наружу —
    
    Записка!
    Под крышей, пластом,
    Семиклассник лежит на диване
    Вниз животом.
    В тумане,
    Пунцовый как мак,
    Читает в шестнадцатый раз
    Одинокое слово: «Дурак!»
    И искры сверкают из глаз
    Решительно, гордо и грозно.
    Но поздно...


    <1913>

    Европеец

        В трамвае, набитом битком,
        Средь двух гимназисток, бочком,
    Сижу в настроеньи прекрасном.
    
        Панама сползает на лоб.
        Я - адски пленительный сноб,
    В накидке и в галстуке красном.
    
        Пассаж не спеша осмотрев,
        Вхожу к "Доминику", как лев,
    Пью портер, малагу и виски.
    
        По карте, с достоинством ем
        Сосиски в томате и крем,
    Пулярдку и снова сосиски.
    
        Раздуло утробу копной...
        Сановный швейцар предо мной
    Толкает бесшумные двери.
    
        Умаявшись, сыт и сонлив,
        И руки в штаны заложив,
    Сижу в Александровском сквере.
    
        Где б вечер сегодня убить?
        В "Аквариум", что ли, сходить,
    Иль, может быть, к Мэри слетаю?
    
        В раздумье на мамок смотрю,
        Вздыхаю, зеваю, курю
    И "Новое время" читаю...
    
        Шварц, Персия, Турция... Чушь!
        Разносчик! Десяточек груш...
    Какие прекрасные грушки!
    
        А завтра в двенадцать часов
        На службу явиться готов,
    Чертить на листах завитушки.
    
        Однако: без четверти шесть.
        Пойду-ка к "Медведю" поесть,
    А после - за галстуком к Кнопу.
    
        Ну как в Петербурге не жить?
        Ну как Петербург не любить
    Как русский намек на Европу?


    <1910>

    * * *

    Если летом по бору кружить,
    Слушать свист неведомых птиц,
    Наклоняться к зеленой стоячей воде,
    Вдыхать остро-свежую сырость и терпкие смолы
    И бездумно смотреть на вершины,
    Где ветер дремотно шумит,—
                Так всё ясно и просто...
    
    Если наглухо шторы спустить
    И сидеть у стола, освещенного мирною лампой,
    Отдаваясь глубоким страницам любимых поэтов,
    И потом, оторвавшись от букв,
    Удивленному сердцу дать полную волю,—
                Так всё ясно и близко...
    
    Если слушать, закрывши глаза,
    Как в притихшем наполненном зале
    Томительно-сдержанно скрипки вздыхают,
    И расплавить, далекому зову вверяясь,
    Железную горечь в туманную боль,—
                Так всё ясно и свято...


    <1913>

    Жалобы обывателя

    Моя жена - наседка,
    Мой сын - увы, эсер,
    Моя сестра - кадетка,
    Мой дворник - старовер.
    
    Кухарка - монархистка,
    Аристократ - свояк,
    Мамаша - анархистка,
    А я - я просто так...
    
    Дочурка - гимназистка
    (Всего ей десять лет)
    И та социалистка -
    Таков уж нынче свет!
    
    От самого рассвета
    Сойдутся и визжат -
    Но мне комедья эта,
    Поверьте, сущий ад.
    
    Сестра кричит: "Поправим!"
    Сынок кричит: "Снесем!"
    Свояк вопит: "Натравим!"
    А дворник - "Донесем!"
    
    А милая супруга,
    Иссохшая как тень,
    Вздыхает, как белуга,
    И стонет: "Ах, мигрень!"
    
    Молю тебя, создатель
    (совсем я не шучу),
    Я  р у с с к и й  о б ы в а т е л ь -
    Я  п р о с т о  ж и т ь  х о ч у!
    
    Уйми мою мамашу,
    Уйми родную мать -
    Не в силах эту кашу
    Один я расхлебать.
    
    Она, как анархистка,
    Всегда сама начнет,
    За нею гимназистка
    И весь домашний скот.
    
    Сестра кричит: "Устроим!"
    Свояк вопит: "Плевать!"
    Сынок кричит: "Накроем!"
    А я кричу: "Молчать!!"
    
    Проклятья посылаю
    Родному очагу
    И втайне замышляю -
    В Америку сбегу!..


    <1906>

    Желтый дом

    Семья - ералаш, а знакомые - нытики,
    Смешной карнавал мелюзги.
    От службы, от дружбы, от прелой политики
    Безмерно устали мозги.
    Возьмешь ли книжку - муть и мразь:
    Один кота хоронит,
    Другой слюнит, разводит грязь
    И сладострастно стонет...
    
    Петр Великий, Петр Великий!
    Ты один виновней всех:
    Для чего на север дикий
    Понесло тебя на грех?
    Восемь месяцев зима, вместо фиников - морошка.
    Холод, слизь, дожди и тьма - так и тянет из окошка
    Брякнуть вниз о мостовую одичалой головой...
    Негодую, негодую... Что же дальше, боже мой?!
    
    Каждый день по ложке керосина
    Пьем отраву тусклых мелочей...
    Под разврат бессмысленных речей
    Человек тупеет, как скотина...
    
    Есть парламент, нет? Бог весть,
    Я не знаю. Черти знают.
    Вот тоска - я знаю - есть,
    И бессилье гнева есть...
    Люди ноют, разлагаются, дичают,
    А постылых дней не счесть.
    
    Где наше - близкое, милое, кровное?
    Где наше - свое, бесконечно любовное?
    Гучковы, Дума, слякоть, тьма, морошка...
    Мой близкий! Вас не тянет из окошка
    Об мостовую брякнуть шалой головой?
    Ведь тянет, правда?


    <1908>

    Жеребенок

    Хвост косичкой,
    Ножки - спички,
    Оттопырил вниз губу...
    Весь пушистый, золотистый,
    С белой звездочкой на лбу.
    Юбку, палку,
    Клок мочалки -
    Что ни видит, все сосет.
    Ходит сзади тети нади,
    Жучку дразнит у ворот.
          
    Выйдет в поле -
    Вот раздолье!
    Долго смотрит вдаль и вдруг
    Взвизгнет свинкой,
    Вскинет спинкой
    И галопом к маме в луг.


    1921

    * * *

    Жестокий бог литературы!
    Давно тебе я не служил:
    Ленился, думал, спал и жил,-
    Забыл журнальные фигуры,
    Интриг и купли кислый ил,
    Молчанья боль, и трепет шкуры,
    И терпкий аромат чернил...
    
    Но странно, верная мечта
    Не отцвела - живет и рдеет.
    Не изменяет красота -
    Всё громче шепчет и смелеет.
    Недостижимое светлеет,
    И вновь пленяет высота...
    
    Опять идти к ларям впотьмах,
    Где зазыванье, пыль и давка,
    Где все слепые у прилавка
    Убого спорят о цветах?..
    Где царь-апломб решает ставки,
    Где мода - властный падишах...
    
    Собрав с мечты душистый мед,
    Беспечный, как мечтатель-инок,
    Придешь сконфуженно на рынок -
    Орут ослы, шумит народ,
    В ларях пестрят возы новинок,-
    Вступать ли в жалкий поединок
    Иль унести домой свой сот?..


    1912

    Жизнь

    У двух проституток сидят гимназисты:
    	Дудиленко, Барсов и Блок.
    На Маше - персидская шаль и монисто,
    	На Даше - боа и платок.
    
    Оплыли железнодорожные свечи.
    	Увлекшись азартным банчком,
    Склоненные головы, шеи и плечи
    	Следят за чужим пятачком.
    
    Играют без шулерства. Хочется люто
    	Порой игроку сплутовать.
    Да жутко! Вмиг с хохотом бедного плута
    	Засунут силком под кровать.
    
    Лежи, как в берлоге, и с завистью острой
    	Следи за игрой и вздыхай,-
    А там на заманчивой скатерти пестрой
    	Баранки, и карты, и чай...
    
    Темнеют уютными складками платья.
    	Две девичьих русых косы.
    Как будто без взрослых здесь сестры и братья
    	В тиши коротают часы.
    
    Да только по стенкам висят офицеры...
    	Не много ли их для сестер?
    На смятой подушке бутылка мадеры,
    	И страшно затоптан ковер.
    
    Стук в двери. "Ну, други, простите, к нам гости!"
    	Дудиленко, Барсов и Блок
    Встают, торопясь, и без желчи и злости
    	Уходят готовить урок.


    <1910>

    * * *

        Из Гейне
    
    За чаем болтали в салоне
    Они о любви по душе:
    Мужья в эстетическом тоне,
    А дамы с нежным туше.
    
    «Да будет любовь платонична!»—
    Изрек скелет в орденах,
    Супруга его иронично
    Вздохнула с усмешкою: «Ах»
    
    Рек пастор протяжно и властно:
    «Любовная страсть, господа,
    Вредна для здоровья ужасно!»
    Девица шепнула: «Да?»
    
    Графиня роняет уныло:
    «Любовь — кипящий вулкан...»
    Затем предлагает мило
    Барону бисквит и стакан.
    
    Голубка, там было местечко —
    Я был бы твоим vis-a-vis,—
    Какое б ты всем им словечко
    Сказала о нашей любви!


    <1911>

    Загадка

    Под яблоней гуси галдят и шипят,
    На яблоню смотрят сердито,
    Обходят дозором запущенный сад
    И клювами тычут в корыто...
    Но ветер вдруг яблоню тихо качнул -
    Бах! Яблоко хлопнулось с ветки:
    
    И гуси, качаясь, примчались на гул,
    За ними вприпрыжку наседки...
    Утята вдоль грядок вразвалку спешат,
    Бегут индюки от забора,
    Под яблоней рыщут вперед и назад,
    Кричат и дерутся. Умора!
    
    Лежал на скамейке
    Ильюша-пострел
    И губы облизывал.
    Сладко!
    Кто вкусное яблоко поднял и съел?
    Загадка...


    Застенчивый таракан

    На столике банка,
    Под банкой стакан,
    Под стаканом склянка,
    В склянке таракан...
    
    Ax, как ему не стыдно!
    Не мил ему свет...
    Все насквозь ведь видно,
    А он - не одет...


    * * *

    Здравствуй, Муза! Хочешь финик?
    Или рюмку марсалы?
    Я сегодня именинник...
    Что глядишь во все углы?
    
    Не сердись: давай ладошку,
    Я к глазам ее прижму...
    Современную окрошку,
    Как и ты, я не пойму.
    
    Одуванчик бесполезный,
    Факел нежной красоты!
    Грохот дьявола над бездной
    Надоел до тошноты...
    
    Подари мне час беспечный!
    Будет время - все уснем.
    Пусть волною бытротечной
    Хлещет в сердце день за днем.
    
    Перед меркнущим камином
    Лирой вмиг спугнем тоску!
    Хочешь хлеба с маргарином?
    Хочешь рюмку коньяку?
    
    И улыбка молодая
    Загорелась мне в ответ:
    "Голова твоя седая,
    А глазам - шестнадцать лет!"


    <1923>

    Зеленые стихи

    Зеленеют все опушки,
    Зеленеет пруд.
    А зеленые лягушки
    Песенку поют.
          
    Елка - сноп зеленых свечек,
    Мох - зеленый пол.
    И зелененький кузнечик
    Песенку завел...
          
    Над зеленой крышей дома
    Спит зеленый дуб.
    Два зелененькие гнома
    Сели между труб.
          
    И, сорвав зеленый листик,
    Шепчет младший гном:
    "Видишь? рыжий гимназистик
    Ходит под окном.
          
    Отчего он не зеленый?
    Май теперь ведь... май!"
    Старший гном зевает сонно:
    "Цыц! не приставай".


    1921

    Зеркало

    Кто в трамвае, как акула,
    Отвратительно зевает?
    То зевает друг-читатель
    Над скучнейшею газетой.
    
    Он жует ее в трамвае,
    Дома, в бане и на службе,
    В ресторанах и в экспрессе,
    И в отдельном кабинете.
    
    Каждый день с утра он знает,
    С кем обедал Франц-Иосиф
    И какую глупость в Думе
    Толстый Бобринский сморозил...
    
    Каждый день, впиваясь в строчки,
    Он глупеет и умнеет:
    Если автор глуп - глупеет,
    Если умница - умнеет.
    
    Но порою друг-читатель
    Головой мотает злобно
    И ругает, как извозчик,
    Современные газеты.
    
    "К черту! То ли дело Запад
    И испанские газеты..."
    (Кстати - он силен в испанском,
    Как испанская корова).
    
    Друг-читатель! Не ругайся,
    Вынь-ка зеркальце складное.
    Видишь - в нем зловеще меркнет
    Кто-то хмурый и безликий?
    
    Кто-то хмурый и безликий,
    Не испанец, о, нисколько,
    Но скорее бык испанский,
    Обреченный на закланье.
    
    Прочитай: в глазах-гляделках
    Много ль мыслей, смеха, сердца?
    Не брани же, друг-читатель,
    Современные газеты...


    <1908>

    Зимой

    Снежинки-снежинки,
    Седые пушинки
    Летят и летят!
    И дворик, и сад
    Белее сметаны,
    Под крышей висят
    Прозрачные льдинки...
    Дымятся лужайки, кусты и тропинки,
    За садом молочные страны
    Сквозят.
    Лохматые тучи
    Нахмурили лоб,
    А ветер колючий
    Сгребает сугроб -
    Бросает снежками...
    Над пухлым забором
    Несется прыжками
    И белым узором
    Заносит мохнатые окна и дверь
    И воет, как зверь!
    Вороны прозябли,
    Кусты, словно грабли...
    Кусает мороз -
    А ветви берез,
    Как белые сабли...
    То вправо, то влево
    Кружусь, как волчок.
    Эй, Снежная Дева!
    Возьми, подыми на сквозном дирижабле
    И в стае снежинок умчи за лесок!


    * * *

    Зимою всего веселей
    Сесть к печке у красных углей,
    Лепешек горячих поесть,
    В сугроб с голенищами влезть,
    Весь пруд на коньках обежать
    И бухнуться сразу в кровать.
    
    Весною всего веселей
    Кричать средь зеленых полей,
    С барбоской сидеть на холме
    И думать о белой зиме,
    Пушистые вербы ломать
    И в озеро камни бросать.
    
    А летом всего веселей
    Вишневый обкусывать клей,
    Купаясь, всплывать на волну,
    Гнать белку с сосны на сосну,
    Костры разжигать у реки
    И в поле срывать васильки...
    
    Но осень еще веселей!
    То сливы срываешь с ветвей,
    То рвешь в огороде горох,
    То взроешь рогатиной мох...
    Стучит молотилка вдали -
    И рожь на возах до земли...


    Из Финляндии

    Я удрал из столицы на несколько дней
    В царство сосен, озер и камней.
    
    На площадке вагона два раза видал,
    Как студент свою даму лобзал.
    
    Эта старая сцена сказала мне вмиг
    Больше ста современнейших книг.
    
    А в вагоне - соседка и мой vis-а-vis
    Объяснялись тихонько в любви.
    
    Чтоб свое одинокое сердце отвлечь,
    Из портпледа я вытащил "Речь".
    
    Вверх ногами я эту газету держал:
    Там в углу юнкер барышню жал!
    
    Был на Иматре. - Так надо.
    Видел глупый водопад.
    Постоял у водопада
    И, озлясь, пошел назад.
    
    Мне сказала в пляске шумной
    Сумасшедшая вода:
    "Если ты больной, но умный -
    Прыгай, миленький, сюда!"
    
    Извините. Очень надо...
    Я приехал отдохнуть.
    А за мной из водопада
    Донеслось: "Когда-нибудь!"
    
    Забыл на вокзале пенсне, сломал отельную лыжу.
    Купил финский нож - и вчера потерял.
    Брожу у лесов и вдвойне опять ненавижу
    Того, кто мое легковерие грубо украл.
    
    Я в городе жаждал лесов, озер и покоя.
    Но в лесах снега глубоки, а галоши мелки.
    В отеле все те же комнаты, слуги, жаркое,
    И в окнах финского неба слепые белки.
    
    Конечно,прекрасно молчание финнов и финок,
    И сосен, и финских лошадок, и неба, и скал,
    Но в городе я намолчался по горло, как инок,
    И здесь я бури и вольного ветра искал...
    
    Над нетронутым компотом
    Я грущу за табльдотом:
    Все разъехались давно.
    
    Что мне делать - я не знаю.
    Сплю, читаю, ем, гуляю -
    Здесь - иль город: все равно.


    Из Флоренции

    В старинном городе, чужом и странно близком,
    Успокоение мечтой пленило ум.
    Не думая о временном и низком,
    По узким улицам плетешься наобум...
    
    В картинных галереях — в вялом теле
    Проснулись все мелодии чудес,
    И у мадонн чужого Боттичелли,
    Не веря, служишь столько тихих месс...
    
    Перед Давидом Микельанджело так жутко
    Следить, забыв века, в тревожной вере
    За выраженьем сильного лица!
    
    О, как привыкнуть вновь к туманным суткам,
    К растлениям, самоубийствам и холере,
    К болотному терпенью без конца?..


    <1910>

    Иммортели

    Ты не любишь иммортелей?
    А видала ты у кочки
    На полянке, возле елей,
    Их веселые пучочки?
    Каждый пышный круглый венчик
    На мохнатой бледной ножке,
    Словно желтый тихий птенчик, -
    А над ним - жуки и мошки...
    Мох синеет сизой спинкой,
    Муравьи бегут из щелей,
    Тот с зерном, а тот с былинкой...
    Ты не любишь иммортелей?
    Солнцем - цвет им дан лимонный,
    Елкой - смольный бодрый запах.
    По бокам торчат влюбленно
    Мухоморы в красных шляпах.
    Розы - яркие цыганки,
    Лучше, может быть, немного,
    Но и розы и поганки
    Из садов того же бога...
    Подожди, увянут розы,
    Снег засыплет садик тощий,
    И окно заткут морозы
    Светлой пальмовою рощей...
    И, склонившись к иммортелям,
    Ты возьмешь их в горсть из вазы,
    Вспомнишь солнце, вспомнишь ели,
    Лес и летние проказы.


    Интеллигент

    Повернувшись спиной к обманувшей надежде
    И беспомощно свесив усталый язык,
    Не раздевшись, он спит в европейской одежде
    И храпит, как больной паровик.
    
    Истомила Идея бесплодьем интрижек,
    По углам паутина ленивой тоски,
    На полу вороха неразрезанных книжек
    И разбитых скрижалей куски.
    
    За окном непогода лютеет и злится...
    Стены прочны, и мягок пружинный диван.
    Под осеннюю бурю так сладостно спится
    Всем, кто бледной усталостью пьян.
    
    Дорогой мой, шепни мне сквозь сон по секрету,
    Отчего ты так страшно и тупо устал?
    За несбыточным счастьем гонялся по свету,
    Или, может быть, землю пахал?
    
    Дрогнул рот. Разомкнулись тяжелые вежды,
    Монотонные звуки уныло текут:
    "Брат! Одну за другой хоронил я надежды,
    Брат! От этого больше всего устают.
    
    Были яркие речи и смелые жесты
    И неполных желаний шальной хоровод.
    Я жених непришедшей прекрасной невесты,
    Я больной, утомленный урод".
    
    Смолк. А буря все громче стучалась в окошко.
    Билась мысль, разгораясь и снова таясь.
    И сказал я, краснея, тоскуя и злясь:
    "Брат!  Подвинься  немножко".


    1908

    Искатель

    (Из дневника современника)
    
    С горя я пошел к врачу.
    Врач пенсне напялил на нос:
    "Нервность. Слабость. Очень рано-с.
    Ну-с, так я вам закачу
    Гунияди-Янос".
    
    Кровь ударила в виски:
    Гунияди?! От вопросов,
    От безверья, от тоски?!
    Врач сказал: "Я не философ.
    До свиданья".
    
    Я к философу пришел:
    "Есть ли цель? Иль книги - ширмы?
    Правда "школ" - ведь правда фирмы?
    Я живу, как темный вол.
    Объясните!"
    
    Заходил цветной халат
    Парой егеревских нижних:
    "Здесь бессилен сам Сократ!
    Вы - профан. Ищите ближних".
    - "Очень рад".
    
    В переулке я поймал
    Человека с ясным взглядом.
    Я пошел тихонько рядом:
    "Здравствуй,  ближний..." - "Вы "ахал!"
    - "Извините..."
    
    Я пришел домой в чаду,
    Переполненный раздумьем.
    Мысль играла в чехарду
    То с насмешкой, то с безумьем.
    Пропаду!
    
    Тихо входит няня в дверь.
    Вот еще один философ:
    "Что сидишь, как дикий зверь?
    Плюнь, да веруй - без вопросов.:
    - "В Гунияди?"
    
    - "Гу-ни-я-ди? Кто такой?
    Не немецкий ли святой?
    Для спасения души -
    Все святые хороши..."
    Вышла.


    <1909>

    Искусство в опасности

    Литературного ордена
    Рыцари! Встаньте, горим!
    Книжка Владимира Гордина
    Вышла изданьем вторым.


    1910

    Карточный домик

    Начинается постройка!
    Не смеяться, не дышать!
    Двери - двойки, сени - тройки...
    Стоп! упал, так стой опять.
    В уголке швейцар на койке -
    На семерке будет спать.
          
    Милый, славный... не вались!
    В первой комнате валеты,
    Фу-ты, ну-ты, как одеты!
    Шляпа вверх и шляпа вниз,
    Вдоль по стеночкам карниз
    Из четверок и пятерок.
    Не шататься! я вам дам!
    Дальше - ширмы из шестерок:
    Это ванная для дам.
          
    Короли пусть спят в столовой.
    Больше негде - только тут.
    Дама пик и туз бубновый
    На веранде кофе пьют.
    Дети? нет у них детей,
    Ни детей, ни птиц, ни кошек...
    Это дырки для окошек,
    Это спальня для гостей.
          
    С новосельем! бим и бом!...
    Дом готов. Еще на крыше
    Надо две трубы повыше.
    Не дрожи, голубчик дом!
    Не качайся, ради бога...
    Ни, ни, ни! еще немного...
    Ах!
    Зашатался на углах,
    Перегнулся, пошатнулся
    И на скатерть кувырком, -
    Вот так дом...


    1921

    Когда никого нет дома

    В стекла смотрит месяц красный,
    Все ушли - и я один.
    И отлично! и прекрасно!
    Очень ясно:
    Я храбрее всех мужчин.
          
    С кошкой Мур, на месяц глядя,
    Мы взобрались на кровать:
    Месяц - брат наш, ветер - дядя,
    Вот так дядя!
    Звезды - сестры, небо - мать...
    Буду петь я громко-громко!
          
    Буду громко-громко петь,
    Чтоб из печки сквозь потемки
    На тесемке
    Не спустился к нам медведь...
          
    Не боюсь ни крыс, ни буки, -
    Кочергою в нос его!
    Ни хромого черта клуки,
    Ни гадюки -
    Никого и ничего!
          
    В небе тучка, как ягненок
    В завитушках, в завитках.
    Я не мальчик, я слоненок,
    Я тигренок,
    Задремавший в камышах...
          
    Жду и жду я, жду напрасно -
    Колокольчик онемел...
    Месяц, брат мой, месяц красный,
    Месяц ясный,
    Отчего ты побледнел?


    1921

    Колыбельная (Баю, кукла, баю-бай)

      (Для куклы)
    
    Баю, кукла, баю-бай,
    Спи, а то придет Бабай!
    Мячик спит, и утка спит,
    Ослик в сумочке храпит.
    
    Если крепко будешь спать,
    Дам конфетку полизать.
    Встанешь, сказочку скажу -
    Про слона... и про Жужу.
    
    Интересно - ай-яй-яй!
    Только раньше надо бай.


    Колыбельная (Баю-бай! Васик-бай!)

           (для маленького брата)
          
    Баю-бай! Васик-бай!
    Ты, собачка, не лай!
    Ты, бычок, не мычи!
    Ты медведь, не рычи!
    Волк, миленький, не вой,
    Петушок, дружок, не пой!
    Все должны теперь молчать:
    Васик хочет спать...
          
    Баю-бай! Васик-бай!
    Ножками не болтай,
    Глазками не моргай,
    Смеяться не надо,
    Ладушко-ладо!
    Спи, толстый мой голыш...
    Мухи, кыш! мухи, кыш!
    Не сметь его кусать -
    Васик хочет спать...
          
    Баю-бай! Васик-бай!
    Жил в зверинце попугай,
    Зеленый и гладкий,
    На желтой подкладке.
    Все кричал он и кричал,
    Все не спал он и не спал.
    Прибежал вдруг котик,
    Прыгнул на животик,
    Баю-баю-баю -
    И съел попугая...
          
    Раз-два-три-четыре-пять!
    Пузырей не пускать!
    Спать!...
    А не то нашлепаю!


    1921

    Колыбельная (Мать уехала...)

    (Для мужского голоса)
    
    Мать уехала в Париж...
    И не надо! Спи, мой чиж.
    А-а-а! Молчи, мой сын,
    Нет последствий без причин.
    Черный, гладкий таракан
    Важно лезет под ди-ван,
    От него жена в Париж
    Не сбежит, о нет! шалишь!
    С нами скучно. Мать права.
    Новый гладок, как Бова,
    Новый гладок и богат,
    С ним не скучно... Так-то, брат!
    А-а-а! Огонь горит,
    Добрый снег окно пушит.
    Спи, мой кролик, а-а-а!
    Все на свете трын-трава...
    Жили-были два крота,
    Вынь-ка ножку изо рта!
    Спи, мой зайчик, спи, мой чиж,—
    Мать уехала в Париж.
    Чей ты? Мой или его?
    Спи, мой мальчик, ничего!
    Не смотри в мои глаза...
    Жили козлик и коза...
    Кот козу увез в Париж...
    Спи, мой котик, спи, мой чиж!
    Через... год... вернется... мать...
    Сына нового рожать...


    <1910>

    Концерт

    Мы - лягушки-кваксы.
    Ночь чернее ваксы...
    Шелестит трава.
    
     Ква!
    
    Разевайте пасти -
    Больше, больше страсти!
    Громче! Раз и два?
    
     Ква!
    
    Красным помидором
    Месяц встал над бором.
    Гукает сова...
    
     Ква!
    
    Под ногами - кочки.
    У пруда - цветочки.
    В небе - синева.
    
     Ква!
    
    Месяц лезет выше
    Тише-тише-тише,
    Чуть-чуть-чуть-едва:
    
     Ква!


    Костер

    Эй, ребятишки,
    Валите в кучу
    Хворост колючий,
    Щепки и шишки,
    А на верхушку
    Листья и стружку…
    Спички живей!
    Огонь, как змей,
    С ветки на ветку
    Кружит по клетке,
    Бежит и играет,
    Трещит и пылает…
    Шип! крякс!
     
    Давайте руки –
    И будем прыгать вкруг огня.
    Нет лучше штуки –
    Зажечь огонь средь бела дня.
    Огонь горит,
    И дым глаза ужасно ест,
    Костер трещит,
    Пока ему не надоест…
    Осторожней, детвора,
    Дальше, дальше от костра –
    Можно загореться.
    Превосходная игра…
    Эй, пожарные, пора,
    Будет вам вертеться!
    Лейте воду на огонь.
    Сыпьте землю и песок,
    Но ногой углей не тронь –
    Загорится башмачок.
    Зашипели щепки, шишки…
    Лейте, лейте, ребятишки!
    Раз, раз, еще раз…
    Вот костер наш и погас.


    1911

    Кошки-мышки

    Кошка - злюка в серой шубке!
    Кошка - страшный хищный зверь..
    Растопыривайте юбки,
    Пропускайте мышку в дверь!
    
    Пропускайте мышь-трусишку,
    Кошка здесь, и, там, и тут...
    Мышка, мышь, ныряй под мышку,
    А не то - тебе капут.
    
    Оближи-ка, кошка, губки:
    Мышку ветер подковал...
    Ты возьми-ка хвост свой в зубки,
    Чтобы бегать не мешал!
    
    Кошка-киска, зверь лукавый,
    Кошка-злюка, кошка - брысь!
    Вправо-влево, влево-вправо, -
    Мышка, мышка, берегись!
    
    Ах, как страшно бьется сердце!
    Наш мышонок чуть живой:
    Разбежался в круг сквозь дверцы,
    Бац - и в кошку головой...


    Крейцерова соната

    Квартирант сидит на чемодане
    И задумчиво рассматривает пол:
    Те же стулья, и кровать, и стол,
    И такая же обивка на диване,
    И такой же "бигус" на обед,-
    Но на всем какой-то новый свет.
    
    Блещут икры полной прачки Феклы.
    Перегнулся сильный стан во двор.
    Как нестройный, шаловливый хор,
    Верещат намыленные стекла,
    И заплаты голубых небес
    Обещают тысячи чудес.
    
    Квартирант сидит на чемодане.
    Груды книжек покрывают пол.
    Злые стекла свищут: эй, осел!
    Квартирант копается в кармане,
    Вынимает стертый четвертак,
    Ключ, сургуч, копейку и пятак...
    
    За окном стена в сырых узорах,
    Сотни ржавых труб вонзились в высоту,
    А в Крыму миндаль уже в цвету...
    Вешний ветер закрутился в шторах
    И не может выбраться никак.
    Квартирант пропьет свой четвертак!
    
    Так пропьет, что небу станет жарко.
    Стекла вымыты. Опять тоска и тишь.
    Фекла, Фекла, что же ты молчишь?
    Будь хоть ты решительной и яркой:
    Подойди, возьми его за чуб
    И ожги огнем весенних губ...
    
    Квартирант и Фекла на диване.
    О, какой торжественный момент!
    "Ты - народ, а я - интеллигент,-
    Говорит он ей среди лобзаний,-
    Наконец-то, здесь, сейчас, вдвоем,
    Я тебя, а ты меня - поймем..."


    <1909>

    Критику

    Когда поэт, описывая даму,
    Начнет: "Я шла по улице. В бока впился корсет",
    Здесь "я" не понимай, конечно, прямо -
    Что, мол, под дамою скрывается поэт.
    Я истину тебе по-дружески открою:
    Поэт - мужчина. Даже с бородою.


    <1909>

    Крокодил

    Я угрюмый крокодил
    И живу в зверинце.
    У меня от сквозняка
    Ревматизм в мизинце.
    
    Каждый день меня кладут
    В длинный бак из цинка,
    А под баком на полу
    Ставят керосинку.
    
    Хоть немного отойдешь
    И попаришь кости...
    Плачу, плачу целый день
    И дрожу от злости...
    
    На обед дают мне суп
    И четыре щуки:
    Две к проклятым сторожам
    Попадают в руки.
    
    Ах, на нильском берегу
    Жил я без печали!
    Негры сцапали меня,
    С мордой хвост связали.
    
    Я попал на пароход...
    Как меня тошнило!
    У! Зачем я вылезал
    Из родного Нила?..
    
    Эй, ты, мальчик, толстопуз, -
    Ближе стань немножко...
    Дай кусочек откусить
    От румяной ножки!


    Кто?

    "Ну-ка, дети!
    Кто храбрее всех на свете?"
    Так и знал - в ответ все хором нараспев:
    "Лев!"
    - "Лев? ха-ха... легко быть храбрым,
    Если лапы шире швабры,
    Нет, ни лев, ни слон... храбрее всех малыш -
    Мышь!
    Сам вчера я видел чудо,
    Как мышонок влез на блюдо
    И у носа спящей кошки
    Не спеша поел все крошки.
    Что!"


    1921

    Кухня

    Тихо тикают часы
    На картонном циферблате.
    Вязь из розочек в томате
    И зеленые усы.
    
    Возле раковины щель
    Вся набита прусаками,
    Под иконой ларь с дровами
    И двугорбая постель.
    
    Над постелью бывший шах,
    Рамки в ракушках и бусах,-
    В рамках - чучела в бурнусах
    И солдаты при часах.
    
    Чайник ноет и плюет.
    На окне обрывок книжки:
    "Фаршированные пышки",
    "Шведский яблочный компот".
    
    Пахнет мыльною водой,
    Старым салом и угаром.
    На полу пред самоваром
    Кот сидит как неживой.
    
    Пусто в кухне. "Тик" да "так".
    А за дверью на площадке
    Кто-то пьяненький и сладкий
    Ноет: "Дарья, четвер-так!"


    <1922>

    Лаборант и медички

           1
    
    Он сидит среди реторт
    И ругается, как черт:
    "Грымзы! Кильки! Бабы! Совы!
    Безголовы, бестолковы -
    Йодом залили сюртук,
    Не закрыли кран... Без рук!
    Бьют стекло, жужжат, как осы.
    А дурацкие вопросы?
    А погибший матерьял?
    О, как страшно я устал!"
    
    Лаборант встает со стула.
    В уголок идет сутуло
    И, издав щемящий стон,
    В рот сует пирамидон.
    
           2
    
    А на лестнице медички
    Повторяли те же клички:
    "Грымза! Килька! Баба! Франт!
    Безголовый лаборант...
    На невиннейший вопрос
    Буркнет что-нибудь под нос;
    Придирается, как дама,-
    Ядовито и упрямо,
    Не простит простой ошибки!
    Ни привета, ни улыбки..."
    
    Визг и писк. Блестят глазами,
    Машут красными руками:
    "О, несноснейший педант,
    Лаборашка, лаборант!"
    
           3
    
    Час занятий. Шепот. Тишь.
    Девы гнутся, как камыш,
    Девы все ушли в работы.
    Где же "грымзы"? Где же счеты?
    Лаборант уже не лев
    И глядит бочком на дев,
    Как колибри на боа.
    Девы тоже трусят льва:
    Очень страшно, очень жутко -
    Оскандалиться не шутка!
    
    Свист горелок. Тишина.
    Ноет муха у окна.
    Где Юпитер? Где Минервы?
    Нервы, нервы, нервы, нервы...


    <1909>

    Ламентации

    Хорошо при свете лампы
    Книжки милые читать,
    Пересматривать эстампы
    И по клавишам бренчать,-
    
    Щекоча мозги и чувство
    Обаяньем красоты,
    Лить душистый мед искусства
    В бездну русской пустоты...
    
    В книгах жизнь широким пиром
    Тешит всех своих гостей,
    Окружая их гарниром
    Из страданья и страстей:
    
    Смех, борьба и перемены,
    С мясом вырван каждый клок!
    А у нас... углы, да стены
    И над ними потолок.
    
    Но подчас, не веря мифам,
    Так событий личных ждешь!
    Заболеть бы, что ли, тифом,
    Учинить бы, что ль, дебош?
    
    В книгах гений Соловьевых,
    Гейне, Гете и Золя,
    А вокруг от Ивановых
    Содрогается земля.
    
    На полотнах Магдалины,
    Сонм Мадонн, Венер и Фрин,
    А вокруг кривые спины
    Мутноглазых Акулин.
    
    Где событья нашей жизни,
    Кроме насморка и блох?
    Мы давно живем, как слизни,
    В нищете случайных крох.
    
    Спим и хнычем. В виде спорта,
    Не волнуясь, не любя,
    Ищем бога, ищем черта,
    Потеряв самих себя.
    
    И с утра до поздней ночи
    Все, от крошек до старух,
    Углубив в страницы очи,
    Небывалым дразнят дух.
    
    В звуках музыки - страданье,
    Боль любви и шепот грёз,
    А вокруг одно мычанье,
    Стоны, храп и посвист лоз.
    
    Отчего? Молчи и дохни.
    Рок - хозяин, ты - лишь раб.
    Плюнь, ослепни и оглохни,
    И ворочайся, как краб!
    
    ...Хорошо при свете лампы
    Книжки милые милые читать,
    Перелистывать эстампы
    И по клавишам бренчать.


    <1909>

    Летом

    За селом на полной воле
    Веет ветер-самолет.
    Там картофельное поле
    Все лиловеньким цветет.
    
    А за полем, где рябинка
    Вечно с ветром не в ладу,
    Сквозь дубняк бежит тропинка
    Вниз к студеному пруду.
    
    Дружно выплыли утята.
    Впереди толстуха-мать.
    Облака плывут куда-то,
    Пахнет мятой. Благодать...
    
    Пруд синеет круглой чашкой.
    Ивы клонятся к воде...
    На плоту лежат рубашки,
    А мальчишки все в пруде.
    
    Солнце брызнуло полоской.
    Тени вьются, словно дым.
    Эх, разденусь за березкой,
    Руки вытяну — и к ним!
    


    1912

    Лошади

    Четыре кавалера
    Дежурят возле сквера,
    Но вера не идет.
    
    Друзья от скуки судят
    Бока ее и груди,
    Ресницы и живот.
    
    "невредная блондинка!"
    - "н-да-с, девочка с начинкой..."
    - "жаль только не того-с!"
    
    - "шалишь, а та интрижка
    С двоюродным братишкой?"
    - "ну, это, брат, вопрос".
    
    Вдали мелькнула вера.
    Четыре кавалера
    С изяществом стрекоз
    
    Галантно подлетели
    И сразу прямо к цели:
    "как спали,хорошо-с?"
    
    - "а к вам, ха-ха, в окошко
    Стучалась ночью кошка..."
    - "с усами... ха-ха-ха!"
    
    Краснеет вера густо
    И шепчет: "будь вам пусто!
    Какая чепуха..."
    
    Подходит пятый лихо
    И спрашивает тихо:
    Ну, как дела, друзья?"
    
    Смеясь, шепнул четвертый:
    Морочит хуже черта -
    Пока еще нельзя".
    
    - "смотри... скрывать негоже!
    Я в очереди тоже..."
    - "само собой, мой друг".
    
    Пять форменных фуражек
    И десять глупых ляжек
    Замкнули веру в круг.


    * * *

    Любовь должна быть счастливой —
    Это право любви.
    Любовь должна быть красивой —
    Это мудрость любви.
    Где ты видел такую любовь?
    У господ писарей генерального штаба?
    На эстраде, где бритый тенор,
    Прижимая к манишке перчатку,
    Взбивает сладкие сливки
    Из любви, соловья и луны?
    В лирических строчках поэтов,
    Где любовь рифмуется с кровью
    И почти всегда голодна?..
    
    К ногам Прекрасной Любви
    Кладу этот жалкий венок из полыни,
    Которая сорвана мной в ее опустелых садах...


    <1913>

    Любовь

    На перевернутый ящик
    Села худая, как спица,
    Дылда-девица,
    Рядом - плечистый приказчик.
    
    Говорят, говорят...
    В глазах - пламень и яд,-
    Вот-вот
    Она в него зонтик воткнет,
    А он ее схватит за тощую ногу
    И, придя окончательно в раж,
    Забросит ее на гараж -
    Через дорогу...
    
    Слава богу!
    Все злые слова откипели,-
    Заструились тихие трели...
    Он ее взял,
    Как хрупкий бокал,
    Деловито за шею,
    Она повернула к злодею
    Свой щучий овал:
    Три минуты ее он лобзал
    Так, что камни под ящиком томно хрустели.
    Потом они яблоко ели:
    Он куснет, а после она,-
    Потому что весна.


    <1932>

    Мамина песня

    Синий-синий василек,
    Ты любимый мой цветок!
    У шумящей желтой ржи
    Ты смеешься у межи,
    И букашки над тобой
    Пляшут радостной гурьбой.
    
    Кто синее василька?
    Задремавшая река?
    Глубь небесной бирюзы?
    Или спинка стрекозы?
    
    Нет, о нет же... Всех синей
    Глазки девочки моей.
    Смотрит в небо по часам,
    Убегает к василькам,
    Пропадает у реки,
    Где стрекозы так легки -
    
    И глаза ее, ей-ей,
    С каждым утром все синей.


    Мандола

    Лакированный, пузатый,
    Друг мой, нежный и певучий,
    Итальянская мандола -
    Восемь низких гулких струн...
       В час вечерний и крылатый
       Ропот русских перезвучий -
       Слободская баркарола -
       Налетает, как бурун.
    
    Песня бабочкой гигантской
    Под карнизами трепещет,
    Под ладонью сердце дышит
    В раскачавшейся руке...
       В этой жизни эмигрантской
       Даже дождь угрюмей хлещет...
       Но удар струну колышет -
       Песня взмыла налегке.
    
    В старой лампе шепот газа.
    Тих напев гудящих звеньев:
    Роща, пруд, крутые срубы,
    Приозерная трава...
       "Из-под дуба, из-под вяза,
       Из-под липовых кореньев",-
       Вторя песне, шепчут губы
       Изумрудные слова.


    Между 1920 и 1923

    Мартышка

    "Отчего ты, мартышка, грустна
    И прижала к решетке головку?
    Может быть, ты больна?
    Хочешь сладкую скушать морковку?"
          
    - "Я грустна оттого,
    Что сижу я, как пленница, в клетке.
    Ни подруг, ни родных - никого
    На зеленой развесистой ветке.
          
    В африканских лесах я жила,
    В теплых солнечных странах;
    Целый день, как юла,
    Я качалась на гибких лианах...
          
    И подруги качались мои -
    Стаи вечно веселых мартышек -
    Коротали беспечные дни
    Средь раскидистых пальмовых вышек.
          
    Каждый камень мне был там знаком,
    Мы ходили гурьбой к водопою,
    В бегемотов бросали песком
    И слонов обливали водою...
          
    Здесь и холод и грязь,
    Злые люди и крепкие дверцы...
    Целый день, и тоскуя и злясь,
    Свой тюфяк прижимаю я к сердцу.
          
    Люди в ноздри пускают мне дым,
    Тычут палкой, хохочут нахально...
    Что я сделала им?
    Я - кротка и печальна.
          
    Ты добрей их, ты дал мне морковь,
    Дал мне свежую воду, -
    Отодвинь у решетки засов,
    Отпусти на свободу..."
          
    - "Бедный зверь мой, куда ты уйдешь?
    Там на улице ветер и вьюга.
    В переулке в сугробе заснешь,
    Не увидев горячего юга...
          
    Потерпи до весны лишь, я сам
    Выкуп дам за тебя - и уедем
    К африканским веселым лесам,
    К чернокожим соседям.
          
    ............................
          
    А пока ты укройся теплей
    И усни. Пусть во сне хоть приснится
    Ширь родных кукурузных полей
    И мартышек веселые лица..."


    1920

    Мой роман

    Кто любит прачку, кто любит маркизу,
    	У каждого свой дурман,-
    А я люблю консьержкину Лизу,
    	У нас - осенний роман.
    
    Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой,-
    	Смешна любовь напоказ!
    Но все ж тайком от матери строгой
    	Она прибегает не раз.
    
    Свою мандолину снимаю со стенки,
    	Кручу залихватски ус...
    Я отдал ей все: портрет Короленки
    	И нитку зеленых бус.
    
    Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу,
    	Грызем соленый миндаль.
    Нам ветер играет ноябрьскую фугу,
    	Нас греет русская шаль.
    
    А Лизин кот, прокравшись за нею,
    	Обходит и нюхает пол.
    И вдруг, насмешливо выгнувши шею,
    	Садится пред нами на стол.
    
    Каминный кактус к нам тянет колючки,
    	И чайник ворчит, как шмель...
    У Лизы чудесные теплые ручки
    	И в каждом глазу - газель.
    
    Для нас уже нет двадцатого века,
    	И прошлого нам не жаль:
    Мы два Робинзона, мы два человека,
    	Грызущие тихо миндаль.
    
    Но вот в передней скрипят половицы,
    	Раскрылась створка дверей...
    И Лиза уходит, потупив ресницы,
    	За матерью строгой своей.
    
    На старом столе перевернуты книги,
    	Платочек лежит на полу.
    На шляпе валяются липкие фиги,
    	И стул опрокинут в углу.
    	
    Для ясности, после ее ухода,
    	Я все-таки должен сказать,
    Что Лизе - три с половиною года...
    	Зачем нам правду скрывать?


    1927, Париж

    * * *

          Я обращаюсь к писателям, художникам,
          устроителям с горячем призывом
          не участвовать в деле, разлагающем общество...
                  А. Блок. Вечера «искусств»
    
    Молил поэта
    Блок-поэт:
    «Во имя Фета
    Дай обет —
          Довольно выть с эстрады
          Гнусавые баллады!
    
    Искусству вреден
    Гнус и крик,
    И нищ и беден
    Твой язык.
          А publicum гогочет
          Над тем, кто их морочит».
    
    Поэт на Блока
    Заворчал:
    «Merci! Урока
    Я не ждал —
          Готов читать хоть с крыши
          Иль в подворотней нише!
    
    Мелькну, как дикий,
    Там и тут,
    И шум и крики
    Всё растут,
          Глядишь — меня в итоге
          На час зачислят в боги.
    
    А если б дома
    Я торчал
    И два-три тома
    Натачал,
          Меня б не покупали
          И даже не читали...»
    
    Был в этом споре
    Блок сражен.
    В наивном горе
    Думал он:
          «Ах! нынешние Феты
          Как будто не поэты...»


    Моментальная фотография

    На балконе под столиком
    Сидят белые кролики
    И грызут карниз.
    Чистые,
    Пушистые,
    Одно ухо вниз,
    А другое - в небо.
    Дай им хлеба!
    Подберут до крошки,
    Понюхают быстро ладошку
    И вон!
    
    Хлоп - задними лапами в пол,
    Скорее под стол,
    За старый вазон...
    Сядут в ряд,
    Высунут усики
    И дрожат.
    Эх, вы, трусики!..


    Мухи

    На дачной скрипучей веранде
    Весь вечер царит оживленье.
    К глазастой художнице Ванде
    Случайно сползлись в воскресенье
    	Провизор, курсистка, певица,
    	Писатель, дантист и певица.
    
    "Хотите вина иль печенья?"
    Спросила писателя Ванда,
    Подумав в жестоком смущенье:
    "Налезла огромная банда!
    	Пожалуй, на столько баранов
    	Не хватит ножей и стаканов".
    
    Курсистка упорно жевала.
    Косясь на остатки от торта,
    Решила спокойно и вяло:
    "Буржуйка последнего сорта".
    	Девица с азартом макаки
    	Смотрела писателю в баки.
    
    Писатель за дверью на полке
    Не видя своих сочинений,
    Подумал привычно и колко:
    "Отсталость!" и стал в отдаленьи,
    	Засунувши гордые руки
    	В триковые стильные брюки.
    
    Провизор, влюбленный и потный,
    Исследовал шею хозяйки,
    Мечтая в истоме дремотной:
    "Ей-богу! Совсем как из лайки...
    	О, если б немножко потрогать!"
    	И вилкою чистил свой ноготь.
    
    Певица пускала рулады
    Все реже, и реже, и реже.
    Потом, покраснев от досады,
    Замолкла: "Не просят! Невежи...
    	Мещане без вкуса и чувства!
    	Для них ли святое искусство?"
    
    Наелись. Спустились с веранды
    К измученной пыльной сирени.
    В глазах умирающей Ванды
    Любезность, тоска и презренье -
    	"Свести их к пруду иль в беседку?
    	Спустить ли с веревки Валетку?"
    
    Уселись под старой сосною.
    Писатель сказал: "Как в романе..."
    Девица вильнула спиною,
    Провизор порылся в кармане
    	И чиркнул над кислой певичкой
    	Бенгальскою красною спичкой.


    <1910>

    Мышиное горе

    Ах, как вкусно пахло сало!
    В животе моем бурчало -
    Есть хотелось страсть.
    
    Я ужасно волновалась
    И на цыпочках прокралась
    Мышеловке в пасть...
    
    Только носом потянула,
    Языком чуть-чуть лизнула,
    Хлопс - и я в тюрьме!
    
    Позабыла я про сало -
    Волновалась и пищала,
    Плакала во тьме.
    
    Бог с ним, с салом, бог с ней - с пищей,
    Утром злой придет котище -
    Не видать мне дня!
    
    Чуть откроют только дверцу, -
    Он жестокий, он без сердца -
    Гам - и съест меня...
    
    Ах, несчастье! Ах, злодейство!
    Ах, любимое семейство,
    Шестеро мышат...
    
    Я стою на задних лапках,
    Нос от прутьев весь в царапках -
    Нет пути назад!..


    Мясо

           (Шарж)
    
    Брандахлысты в белых брючках
    В лаун-теннисном азарте
    Носят жирные зады.
    
    Вкруг площадки, в модных штучках,
    Крутобедрые Астарты,
    Как в торговые ряды,
    
    Зазывают кавалеров
    И глазами, и боками,
    Обещая всё для всех.
    
    И гирлянды офицеров,
    Томно дрыгая ногами,
    "Сладкий празднуют успех".
    
    В лакированных копытах
    Ржут пажи и роют гравий,
    Изгибаясь, как лоза,-
    
    На раскормленных досыта
    Содержанок, в модной славе,
    Щуря сальные глаза.
    
    Щеки, шеи, подбородки,
    Водопадом в бюст свергаясь,
    Пропадают в животе,
    
    Колыхаются, как лодки,
    И, шелками выпираясь,
    Вопиют о красоте.
    
    Как ходячие шнель-клопсы,
    На коротких, тухлых ножках
    (Вот хозяек дубликат!)
    
    Грандиознейшие мопсы
    Отдыхают на дорожках
    И с достоинством хрипят.
    
    Шипр и пот, французский говор...
    Старый хрен в английском платье
    Гладит ляжку и мычит.
    
    Дипломат, шпион иль повар?
    Но без формы люди - братья:
    Кто их, к черту, различит?..
    
    Как наполненные ведра
    Растопыренные бюсты
    Проплывают без конца -
    
    И опять зады и бедра...
    Но над ними - будь им пусто!-
    Ни единого лица!


    Лето 1909

    На вербе

    Солнце брызжет, солнце греет.
    Небо – василек.
    Сквозь березки тихо веет
    Теплый ветерок.
     
    А внизу все будки, будки
    И людей – что мух.
    Каждый всунул в рот по дудке –
    Дуй во весь свой дух!
     
    В будках куклы и баранки,
    Чижики, цветы…
    Золотые рыбки в банке
    Раскрывают рты.
     
    Все звончее над шатрами
    Вьется писк и гам.
    Дети с пестрыми шарами
    Тянутся к ларькам.
     
    «Верба! верба!» в каждой лапке
    Бархатный пучок.
    Дед распродал все охапки –
    Ловкий старичок!
     
    Шерстяные обезьянки
    Пляшут на щитках.
    «Ме-ри-кан-ский житель в склянке
    Ходит на руках!»
     
    Пудель, страшно удивленный,
    Тявкает на всех.
    В небо шар взлетел зеленый,
    А вдогонку – смех!
     
    Вот она какая верба!
    А у входа в ряд –
    На прилавочке у серба
    Вафельки лежат.
    


    1912

    * * *

    На заборе снег мохнатый толстой грядочкой лежит.
    Налетели вмиг галчата... Ух, какой серьезный вид!
    
    Ходят боком вдоль забора, головенки изогнув,
    И друг дружку скоро-скоро клювом цапают за клюв.
    
    Что вы ссоритесь, пичужки? Мало ль места вам кругом -
    На березовой макушке, на крыльце и под крыльцом.
    
    Эх, когда б я сам был галкой - через форточку б махнул
    И веселою нырялкой в синем небе потонул...


    На коньках

    Мчусь, как ветер на коньках
    Вдоль лесной опушки…
    Рукавицы на руках,
    Шапка на макушке…
    Раз-два! вот и поскользнулся…
    Раз и два! чуть не кувыркнулся…
    Раз-два! крепче на носках!
    Захрустел, закрякал лед,
    Ветер дует справа.
    Елки-волки! полный ход –
    Из пруда в канаву…
    Раз-два! по скользкой дорожке…
    Раз и два! веселые ножки…
    Раз-два! вперед и вперед…
    


    1913

    * * *

    На миг забыть - и вновь ты дома:
    До неба - тучные скирды,
    У риги - пыльная солома,
    Дымятся дальние пруды;
    Снижаясь, аист тянет к лугу,
    Мужик коленом вздел подпругу,-
    Все до пастушьей бороды,
    Увы, так горестно знакомо!
    И бор, замкнувший круг небес,
    И за болотцем плеск речонки,
    И голосистые девчонки,
    С лукошком мчащиеся в лес...
    Ряд новых изб вдаль вывел срубы,
    Сады пестреют в тишине,
    Печеным хлебом дышат трубы,
    И Жучка дремлет на бревне.
    А там под сливой, где белеют
    Рубахи вздернутой бока,-
    Смотри, под мышками алеют
    Два кумачовых лоскутка!
    Но как забыть? На облучке
    Трясется ксендз с бадьей в охапке,
    Перед крыльцом, склонясь к луке,
    Гарцует стражник в желтой шапке;
    Литовской речи плавный строй
    Звенит забытою латынью...
    На перекрестке за горой
    Христос, распластанный над синью.
    А там, у дремлющей опушки
    Крестов немецких белый ряд,-
    Здесь бой кипел, ревели пушки...
    Одни живут - другие спят.
    
    Очнись. Нет дома - ты один:
    Чужая девочка сквозь тын
    Смеется, хлопая в ладони.
    В возах - раскормленные кони,
    Пылят коровы, мчатся овцы,
    Проходят с песнями литовцы -
    И месяц, строгий и чужой,
    Встает над дальнею межой...


    1920

    На Невском ночью

    Темно под арками Казанского собора.
    Привычной грязью скрыты небеса.
    На тротуаре в вялой вспышке спора
    Хрипят ночных красавиц голоса.
    
    Спят магазины, стены и ворота.
    Чума любви в накрашенных бровях
    Напомнила прохожему кого-то,
    Давно истлевшего в покинутых краях...
    
    Недолгий торг окончен торопливо —
    Вон на извозчике любовная чета:
    Он жадно курит, а она гнусит.
    
    Проплыл городовой, зевающий тоскливо,
    Проплыл фонарь пустынного моста,
    И дева пьяная вдогонку им свистит.


    <1913>

    На поправке

    Одолела слабость злая,
    Ни подняться, ни вздохнуть:
    Девятнадцатого мая
    На разведке ранен в грудь.
    
    Целый день сижу на лавке
    У отцовского крыльца.
    Утки плещутся в канавке,
    За плетнем кричит овца.
    
    Все не верится, что дома...
    Каждый камень - словно друг.
    Ключ бежит тропой знакомой
    За овраг в зеленый луг.
    
    Эй, Дуняша, королева,
    Глянь-ка, воду не пролей!
    Бедра вправо, ведра влево,
    Пятки сахара белей.
    
    Подсобить? Пустое дело!..
    Не удержишь - поплыла,
    Поплыла, как лебедь белый,
    Вдоль широкого села.
    
    Тишина. Поля глухие,
    За оврагом скрип колес...
    Эх, земля моя Россия,
    Да хранит тебя Христос!


    1916

    На пустыре

    I. Футбол
    
    Три подмастерья,—
    Волосы, как перья,
    Руки глистами,
    Ноги хлыстами
    То в глину, то в ствол,—
    Играют в футбол.
    
    Вместо мяча
    Бак из-под дегтя...
    Скачут, рыча,
    Вскинувши когти,
    Лупят копытом,—
    Визгом сердитым
    Тявкает жесть:
    Есть!!!
    
    Тихий малыш
    В халатике рваном
    Притаился, как мышь,
    Под старым бурьяном.
    Зябкие ручки
    В восторге сжимает,
    Гладит колючки,
    Рот раскрывает,
    Гнется налево-направо:
    Какая забава!
    
    II. Суп
    
    Старичок сосет былинку,
    Кулачок под головой...
    Ветер тихо-тихо реет
    Над весеннею травой.
    Средь кремней осколок банки
    Загорелся, как алмаз.
    За бугром в стене зияет
    Озаренный солнцем лаз...
    Влезла юркая старушка.
    В ручке — пестрый узелок.
    Старичок привстал и смотрит,—
    Отряхнул свой пиджачок...
    Сели рядом на газете,
    Над судком янтарный пар...
    Старушонка наклонилась,—
    Юбка вздулась, словно шар.
    А в камнях глаза — как гвозди,
    Изогнулся тощий кот:
    Словно черт железной лапой
    Сжал пустой его живот!
    
    III. Любовь
    
    На перевернутый ящик
    Села худая, как спица,
    Дылда-девица,
    Рядом — плечистый приказчик.
    
    Говорят, говорят...
    В глазах — пламень и яд,—
    Вот-вот
    Она в него зонтик воткнет,
    А он ее схватит за тощую ногу
    И, придя окончательно в раж,
    Забросит ее на гараж —
    Через дорогу...
    Слава Богу!
    Все злые слова откипели,—
    Заструились тихие трели...
    Он ее взял,
    Как хрупкий бокал,
    Деловито за шею,
    Она повернула к злодею
    Свой щучий овал:
    Три минуты ее он лобзал
    Так, что камни под ящиком томно хрустели.
    
    Потом они яблоко ели:
    Он куснет, а после — она,—
    Потому что весна.


    <1932>

    Негритянская песня

    На песке-песке горячем я под пальмою лежу...
    Сладкий финик сунул в зубы и сквозь листья вверх гляжу.
    
            Небо, как синька, тучка, как пирог,
            Пальма, как зонтик, негр, как сапог...
    
            Бум! Бум! Меня зовут Джон.
    
    Мой папа был черный, как сорок ворон.
    Вон вдали идет-шагает длинный черт горбун-верблюд.
    Ах, в жару возить араба - самый-самый страшный труд!
    
            Желтый верблюд, белый араб,
            Горб с хвостом, две пары лап...
    
            Бум! Бум! - Что он везет!
    
    Финики, фиги и сухой компот...
    Мой живот блестит на солнце, как галоша под дождем...
    Я теперь простой носильщик, а когда-то был вождем...
    
            Я носил на шее пряжку
            Плащ и желтую подтяжку...
    
            Бум! Бум! А теперь на мне
    
    Красная ниточка на правой ступне.
    Жap спадет, пойду купаться - за холмом бежит река.
    Жиром голову намажу и нырну у тростника...
    Негр под водой, пузыри летят,
    Крокодил проснулся, негр плывет назад...
    
            Бум! Бум! - Хорошо на свете...
            Счастливы только негры и дети!


    Недержание

    У поэта умерла жена...
    Он ее любил сильнее гонорара!
    Скорбь его была безумна и страшна -
    Но поэт не умер от удара.
    
    После похорон пришел домой - до дна
    Весь охвачен новым впечатленьем -
    И спеша родил стихотворенье:
    "У поэта умерла жена".


    <1909>

    Недоразумение

    Она была поэтесса,
    Поэтесса бальзаковских лет.
    А он был просто повеса,
    Курчавый и пылкий брюнет.
    Повеса пришел к поэтессе.
    В полумраке дышали духи,
    На софе, как в торжественной мессе,
    Поэтесса гнусила стихи:
    "О, сумей огнедышащей лаской
    Всколыхнуть мою сонную страсть.
    К пене бедер, за алой подвязкой
    Ты не бойся устами припасть!
    Я свежа, как дыханье левкоя,
    О, сплетем же истомности тел!.."
    Продолжение было такое,
    Что курчавый брюнет покраснел.
    Покраснел, но оправился быстро
    И подумал: была не была!
    Здесь не думские речи министра,
    Не слова здесь нужны, а дела...
    С несдержанной силой кентавра
    Поэтессу повеса привлек,
    Но визгливо-вульгарное: "Мавра!!"
    Охладило кипучий поток.
    "Простите...- вскочил он,- вы сами..."
    Но в глазах ее холод и честь:
    "Вы смели к порядочной даме,
    Как дворник, с объятьями лезть?!"
    Вот чинная Мавра. И задом
    Уходит испуганный гость.
    В передней растерянным взглядом
    Он долго искал свою трость...
    С лицом белее магнезии
    Шел с лестницы пылкий брюнет:
    Не понял он новой поэзии
    Поэтессы бальзаковских лет.


    <1909>

    Нетерпеливому

    Не ной... Толпа тебя, как сводня,
    К успеху жирному толкнет,
    И в пасть рассчетливых тенет
    Ты залучишь свое "сегодня".
    
    Но знай одно - успех не шутка:
    Сейчас же предъявляет счет.
    Не заплатил - как проститутка,
    Не доночует и уйдет.


    <1910>

    Новая цифра

                1910
    
    Накрутить вам образов, почтеннейший?
    Нанизать вам слов кисло-сладких,
    Изысканно гладких
    На нити банальнейших строф?
    Вот опять неизменнейший
    Тощий младенец родился,
    А старый хрен провалился
    В эту... как ее? .. В Лету.
    
       Как трудно, как нудно поэту!..
       Словами свирепо-солдатскими
       Хочется долго и грубо ругаться,
       Цинично и долго смеяться,
       Но вместо того - лирическо-штатскими
       Звуками нужно слагать поздравленье,
       Ломая ноги каждой строке
       И в гневно-бессильной руке
       Перо сжимая в волненьи.
    
    Итак: с Новою Цифрою, братья!
    С весельем... то бишь, с проклятьем -
    Дешевым шампанским,
    Цимлянским
    Наполним утробы.
    Упьемся! И в хмеле, таком же дешевом,
    О счастье нашем грошевом
    Мольбу к небу пошлем,
    К небу, прямо в серые тучи:
    Счастья, здоровья, веселья,
    Котлет, пиджаков и любовниц,
    Пищеваренье и сон -
    Пошли нам, серое небо!
    
       Молодой снежок
    Вьется, как пух из еврейской перины.
       Голубой кружок -
    То есть луна - такой смешной и невинный.
       Фонари горят
    И мигают с усмешкою старых знакомых.
       Я чему-то рад
    И иду вперед беспечней насекомых.
       Мысли так свежи,
    Пальто на толстой подкладке ватной,
       И лужи-ужи
    Ползут от глаз к фонарям и обратно...
    
       Братья! Сразу и навеки
       Перестроим этот мир.
       Братья! Верно, как в аптеке:
       Лишь любовь дарует мир.
       Так устроим же друг другу
       С Новой Цифрой новый пир -
       Я согласен для начала
       Отказаться от сатир!
    Пусть больше не будет ни глупых, ни злобных,
    Пусть больше не будет слепых и глухих,
    Ни жадных, ни стадных, ни низко-утробных -
    Одно лишь семейство святых...
    
    ...Я полную чашу российского гною
    За Новую Цифру, смеясь, подымаю!
    Пригубьте, о братья! Бокал мой до краю
    Наполнен ведь вами - не мною.


    1909

    Обстановочка

    Ревет сынок. Побит за двойку с плюсом,
    Жена на локоны взяла последний рубль,
    Супруг, убытый лавочкой и флюсом,
    Подсчитывает месячную убыль.
    Кряxтят на счетаx жалкие копейки:
    Покупка зонтика и дров пробила брешь,
    А розовый капот из бумазейки
    Бросает в пот склонившуюся плешь.
    Над самой головой насвистывает чижик
    (Xоть птичка божия не кушала с утра),
    На блюдце киснет одинокий рыжик,
    Но водка выпита до капельки вчера.
    Дочурка под кроватью ставит кошке клизму,
    В наплыве счастья полуоткрывши рот,
    И кошка, мрачному предавшись пессимизму,
    Трагичным голосом взволнованно орет.
    Безбровая сестра в облезлой кацавейке
    Насилует простуженный рояль,
    А за стеной жиличка-белошвейка
    Поет романс: "Пойми мою печаль"
    Как не понять? В столовой тараканы,
    Оставя черствый xлеб, задумались слегка,
    В буфете дребезжат сочувственно стаканы,
    И сырость капает слезами с потолка.


    <1909>

    Окраина Петербурга

    Время года неизвестно.
    Мгла клубится пеленой.
    С неба падает отвесно
    Мелкий бисер водяной.
    
    Фонари горят как бельма,
    Липкий смрад навис кругом,
    За рубашку ветер-шельма
    Лезет острым холодком.
    
    Пьяный чуйка обнял нежно
    Мокрый столб - и голосит.
    Бесконечно, безнадежно
    Кислый дождик моросит...
    
    Поливает стены, крыши,
    Землю, дрожки, лошадей.
    Из ночной пивной всё лише
    Граммофон хрипит, злодей.
    
    "Па-ца-луем дай забвенье!"
    Прямо за сердце берет.
    На панели тоже пенье:
    Проститутку дворник бьет.
    
    Брань и звуки заушений...
    И на них из всех дверей
    Побежали светотени
    Жадных к зрелищу зверей.
    
    Смех, советы, прибаутки,
    Хлипкий плач, свистки и вой -
    Мчится к бедной проститутке
    Постовой городовой.
    
    Увели... Темно и тихо.
    Лишь в ночной пивной вдали
    Граммофон выводит лихо:
    "Муки сердца утоли!"


    <1910>

    Опять

    Опять опадают кусты и деревья,
    Бронхитное небо слезится опять,
    И дачники, бросив сырые кочевья,
        Бегут, ошалевшие, вспять.
    
    Опять, перестроив и душу, и тело
    (Цветочки и летнее солнце - увы!),
    Творим городское, ненужное дело
        До новой весенней травы.
    
    Начало сезона. Ни света, ни красок,
    Как призраки, носятся тени людей..
    Опять одинаковость сереньких масок
        От гения до лошадей.
    
    По улицам шляется смерть. Проклинает
    Безрадостный город и жизнь без надежд,
    С презреньем, зевая, на землю толкает
        Несчастных, случайных невежд.
    
    А рядом духовная смерть свирепеет
    И сослепу косит, пьяна и сильна.
    Всё мало и мало - коса не тупеет,
        И даль безнадежно черна.
    
    Что будет? Опять соберутся Гучковы
    И мелочи будут, скучая, жевать,
    А мелочи будут сплетаться в оковы,
        И их никому не порвать.
    
    О, дом сумасшедших, огромный и грязный!
    К оконным глазницам припал человек:
    Он видит бесформенный мрак безобразный,
        И в страхе, что это навек,
    
    В мучительной жажде надежды и красок
    Выходит на улицу, ищет людей...
    Как страшно найти одинаковость масок
        От гения до лошадей!


    <1908>

    Осень в горах

    Как в бёклиновских картинах,
         Краски странны...
    Мрачны ели на стремнинах
         И платаны.
    
    В фантастичном беспорядке
         Перспективы —
    То пологие площадки,
         То обрывы.
    
    Лес растет стеной, взбираясь
         Вверх по кручам,
    Беспокойно порываясь
         К дальним тучам.
    
    Желтый фон из листьев павших
         Ярче сказки,
    На деревьях задремавших
         Все окраски.
    
    Зелень, золото, багрянец —
         Словно пятна...
    Их игра, как дикий танец,
         Непонятна.
    
    В вакханалии нестройной
         И без линий
    Только неба цвет спокойный,
         Густо-синий,
    
    Однотонный, и прозрачный,
         И глубокий,
    И ликующий, и брачный,
         И далекий.
    
    Облаков плывут к вершине
         Караваны...
    Как в бёклиновской картине,
         Краски странны!


    1907, Оденвальд

    Осленок

    Ты видел, мой мальчик, осленка
    На ферме у старой сосны,
    Где утром заливисто-звонко
    Горланит петух со стены?
     
    Стоит он, расставив копытца,
    Мохнатый, серьезный малыш,
    И, вскинувши уши, косится
    На глухо шипящий камыш.
     
    Оса ли завьется над мордой,
    Густые реснички мигнут
    И хвостик, упругий и твердый,
    Взволнованно щелкнет, как прут.
     
    Девчонка, чуть дольше наперстка,
    Раскроет восторженно рот, –
    Погладит пушистую шерстку,
    Потрется щекой о живот…
     
    И даже барбос желтозубый,
    К помойке свершая свой путь,
    Лизнет его в мягкие губы, –
    Ей-богу, нельзя не лизнуть!
     
    Лес солнечной тешит игрою,
    Тень вьется по выступам плит…
    Чу! дробная рысь под горою –
    Мать с хворостом к ферме спешит.
     
    Мохнатые пляшут гамаши,
    Раздулись бока широко:
    Так вкусно из теплой мамаши
    Густое тянуть молоко!


    1931

    Отбой

            За жирными коровами следуют тощие,
               за тощими - отсутствие мяса.
                                Гейне
    
    По притихшим редакциям,
    По растерзанным фракциям,
    По рутинным гостиным,
    За молчанье себя награждая с лихвой,
        Несется испуганный вой:
            Отбой, отбой,
            Окончен бой,
            Под стол гурьбой!
        Огонь бенгальский потуши,
        Соси свой палец, не дыши,
        Кошмар исчезнет сам собой -
            Отбой, отбой, отбой!
    Читали, как сын полицмейстера ездил по городу,
    Таскал по рынку почтеннейших граждан за бороду,
        От нечего делать нагайкой их сек,
        Один - восемьсот человек?
            Граждане корчились, морщились,
    Потом послали письмо со слезою в редакцию
            И обвинили... реакцию.
                Читали?
            Ах, политика узка
            И притом опасна.
            Ах, партийность так резка
            И притом пристрастна.
        Разорваны по листику
        Программки и брошюры,
        То в ханжество, то в мистику
        Нагие прячем шкуры.
            Славься, чистое искусство
            С грязным салом половым!
            В нем лишь черпать мысль и чувство
            Нам - ни мертвым ни живым.
    Вечная память прекрасным и звучным словам!
    Вечная память дешевым и искренним позам!
    Страшно дрожать по своим беспартийным углам
    Крылья спалившим стрекозам!
        Ведьмы, буки, черные сотни,
        Звездная палата, "черный кабинет"...
        Всё проворней и всё охотней
        Лезем сдуру в чужие подворотни -
        Влез. Молчок. И нет как нет.
            Отбой, отбой,
            В момент любой,
            Под стол гурьбой.
            В любой момент
            Индифферент:
            Семья, горшки,
            Дела, грешки -
            Само собой.
        Отбой, отбой, отбой!
    "Отречемся от старого мира..."
    И полезем гуськом под кровать.
    Нам, уставшим от шумного пира,
    Надо свежие силы набрать.
                    Ура!!


    <1909>

    Отъезд петербуржца

    Середина мая и деревья голы...
    Словно Третья Дума делала весну!
    В зеркало смотрю я, злой и невеселый,
    Смазывая йодом щеку и десну.
    
    Кожа облупилась, складочки и складки,
    Из зрачков сочится скука многих лет.
    Кто ты, худосочный, жиденький и гадкий?
    Я?! О нет, не надо, ради бога, нет!
    
    Злобно содрогаюсь в спазме эстетизма
    И иду к корзинке складывать багаж:
    Белая жилетка, Бальмонт, шипр и клизма,
    Желтые ботинки, Брюсов и бандаж.
    
    Пусть мои враги томятся в Петербурге!
    Еду, еду, еду - радостно и вдруг.
    Ведь не догадались думские Ликурги
    Запрещать на лето удирать на юг.
    
    Синие кредитки вместо Синей Птицы
    Унесут туда, где солнце, степь и тишь.
    Слезы увлажняют редкие ресницы:
    Солнце... Степь и солнце вместо стен и крыш.
    
    Был я богоборцем, был я мифотворцем
    (Не забыть панаму, плащ, спермин и "код"),
    Но сейчас мне ясно: только тошнотворцем,
    Только тошнотворцем был я целый год...
    
    Надо подписаться завтра на газеты,
    Чтобы от культуры нашей не отстать,
    Заказать плацкарту, починить штиблеты
    (Сбегать к даме сердца можно нынче в пять).
    
    К прачке и в ломбард, к дантисту-иноверцу,
    К доктору - и прочь от берегов Невы!
    В голове - надежды вспыхнувшего сердца,
    В сердце - скептицизм усталой головы.


    Панургова муза

    Обезьяний стильный профиль,
    Щелевидные глаза,
    Губым - клецки, нос - картофель:
    Ни девица, ни коза.
    
    Волоса - как хвост селедки,
    Бюста нет - сковорода,
    И растет на подбородке -
    Гнусно молвить - борода.
    
    Жесты резки, ноги длинны,
    Руки выгнуты назад,
    Голос тоньше паутины
    И клыков подгнивших ряд.
    
    Ах, ты, душечка! Смеется -
    Отворила ворота...
    Сногсшибательно несется
    Кислый запах изо рта.
    
    Щеки глаз припали к коже,
    Брови лысые дугой.
    Для чего, великий боже,
    Выводить ее нагой?!
    


    1908

    Пасхальный перезвон

    Пан-пьян! Красные яички.
    Пьян-пан! Красные носы.
    Били-бьют! Радостные личики.
    Бьют-били! Груды колбасы.
    
    Дал-дам! Праздничные взятки.
    Дам-дал! И этим и тем.
    Пили-ели! Визиты в перчатках.
    Ели-пили! Водка и крем.
    
    Пан-пьян! Наливки и студни.
    Пьян-пан! Боль в животе.
    Били-бьют! И снова будни.
    Бьют-били! Конец мечте.


    <1909>

    Перед ужином

    За воротами на лавочке сидим -
    Петя, Нюша, Поля, Сима, я и Клим.
    Я - большой, а остальные, как грибы.
    Всех нас бабушка прогнала из избы...
    Мы рябинками в избе стреляли в цель,
    Ну, а бабушка ощипывала хмель.
    Что ж... На улице еще нам веселей:
    Веет ветер, солнце в елках все алей,
    Из-за леса паровоз дудит в гудок,
    Под скамейкой ловит за ноги щенок...
    Воробьи уселись кучей на бревно.
    Отчего нам так сегодня все смешно?
    Червячок ли влезет к Симе на ладонь,
    Иль напротив у забора фыркнет конь,
    Иль за выгоном заблеет вдруг овца, -
    Всё хохочем, всё хохочем без конца...


    Переутомление

    (Посвящается исписавшимся "популярностям")
    
    	Я похож на родильницу,
    	Я готов скрежетать...
    	Проклинаю чернильницу
    	И чернильницы мать!
    
    	Патлы дыбом взлохмачены,
    	Отупел, как овца,-
    	Ах, все рифмы истрачены
    	До конца, до конца!..
    
    Мне, правда, нечего сказать сегодня, как всегда,
    Но этим не был я смущен, поверьте, никогда -
    Рожал словечки и слова, и рифмы к ним рожал,
    И в жизнерадостных стихах, как жеребенок, ржал.
    
    	Паралич спинного мозга?
    	Врешь, не сдамся! Пень - мигрень,
    	Бебель - стебель, мозга - розга,
    	Юбка - губка, тень - тюлень.
    
    	Рифму, рифму! Иссякаю -
    	К рифме тему сам найду...
    	Ногти в бешенстве кусаю
    	И в бессильном трансе жду.
    
    Иссяк. Что будет с моей популярностью?
    Иссяк. Что будет с моим кошельком?
    Назовет меня Пильский дешевой бездарностью,
    А Вакс Калошин - разбитым горшком...
    
    	Нет, не сдамся... Папа - мама,
    	Дратва - жатва, кровь - любовь,
    	Драма - рама - панорама,
    	Бровь - свекровь - морковь... носки!


    <1908>

    Песня ветра

    В небе белые овечки…
    Ту! Я дунул и прогнал.
    Разболтал волну на речке,
    Ветку с липы оборвал…
    Покачался на осинке —
    Засвистал и марш вперед.
    Наклоняй-ка, лес, вершинки —
    Еду в город — на восход!
    Вею-рею,
    Вверх, за тучу, вбок и вниз…
    Дую-вею,
    Вот и город. Эй, очнись!
    
    Дал старушке под коленку,
    С визгом дунул через мост,
    Грохнул вывеской о стенку,
    Завернул собаке хвост.
    Эй, горбун, держи-ка шляпу…
    Понеслась вдоль лавок в грязь!..
    Вон, вытягивая лапу,
    Он бежит за ней, бранясь.
    Вею-рею!
    Раскачал все фонари…
    Дую-вею!
    Кто за мною? Раз-два-три!
    
    Здравствуй, Катя! Ты из школы?
    Две косички, кнопкой нос.
    Я приятель твой веселый…
    Сдернуть шапочку с волос?
    Взвею фартучек твой трубкой.
    Закручу тебя волчком!
    Рассмеялась… Ну и зубки…
    Погрозила кулачком…
    Вею-рею!
    До свиданья. Надо в лес…
    Дую-вею!
    Через крыши, вверх все выше,
    Вверх все выше, до небес!


    Песня войны

    Прошло семь тысяч пестрых лет -
    Пускай прошло, ха-ха!
    Еще жирнее мой обед,
    Кровавая уха...
    Когда-то эти дураки
    Дубье пускали в ход
    И, озверев, как мясники,
    Калечили свой род:
    Женщин в пламень,
    Младенцев о камень,
    Пленных на дно -
    Смешно!
    
    Теперь - наука мой мясник, -
    Уже средь облаков
    Порой взлетает хриплый крик
    Над брызгами мозгов.
    Мильоны рук из года в год
    Льют пушки и броню,
    И все плотней кровавый лед
    Плывет навстречу дню.
    Вопли прессы,
    Мессы, конгрессы,
    Жены, как ночь...
    Прочь!
    
    Кто всех сильнее, тот и прав,
    А нужно доказать, -
    Расправься с дерзким, как удав,
    Чтоб перестал дышать!
    Враг тот, кто рвет из пасти кость,
    Иль - у кого ты рвешь.
    Я на земле - бессменый гость,
    И мир - смешная ложь!
    Укладывай в гроб,
    Прикладами в лоб,
    Штыки в живот, -
    Вперед!


    Песня о поле

    "Проклятые" вопросы,
    Как дым от папиросы,
         Рассеялись во мгле.
         Пришла Проблема Пола,
         Румяная фефела,
              И ржет навеселе.
    
    Заерзали старушки,
    Юнцы и дамы-душки
         И прочий весь народ.
         Виват, Проблема Пола!
         Сплетайте вкруг подола
              Веселый  "Хоровод".
    
    Ни слез, ни жертв, ни муки. ..
         Подымем знамя-брюки
         Высоко над толпой.
         Ах, нет доступней темы!
         На ней сойдемся все мы -
              И зрячий и слепой.
    
    Научно и приятно,
    Идейно и занятно -
         Умей момент учесть:
         Для слабенькой головки
         В проблеме-мышеловке
              Всегда приманка есть.


    1908

    Песня солнечного луча

    Луч вбил в ставню через щелку
    Золотистую иголку
    И запрыгал на полу.
    - Эй, проснись, лентяй-мальчишка...
    Встали утки, встала мышка,
    Кошка моется в углу.
    Спит! Храпуша... Нос распухнет...
    Самовар ворчит, на кухне
    Ждет парное молоко.
    Золотится лес и крыша.
    Мчится в лес теленок Миша,
    Хвост задравши высоко.
    Встань-вставай...
    Вода в кадушке
    Холодней брюшка лягушки -
    Брызги горсточкой в глаза.
    День сияет, сад сверкает,
    Перед дверью
    Жучка лает -
    Ну, вставай же, егоза!


    * * *

        Из Гейне
    
    Печаль и боль в моем сердце,
    Но май в пышноцветном пылу.
    Стою, прислонившись к каштану,
    Высоко на старом валу.
    
    Внизу городская канава
    Сквозь сон, голубея, блестит,
    Мальчишка с удочкой в лодке
    Плывет и громко свистит.
    
    За рвом разбросался уютно
    Игрушечный пестрый мирок:
    Сады, человечки и дачи,
    Быки, и луга, и лесок.
    
    Служанки белье расстилают
    И носятся, как паруса.
    На мельнице пыль бриллиантов
    И дальний напев колеса.
    
    Под серою башнею будка
    Пестреет у старых ворот,
    Молодчик в красном мундире
    Шагает взад и вперед.
    
    Он ловко играет мушкетом,
    Блеск стали так солнечно ал...
    То честь отдает он, то целит.
    Ах, если б он в грудь мне попал!


    <1911>

    Пластика

    Из палатки вышла дева
    В васильковой нежной тоге,
    Подошла к воде, как кошка,
    Омочила томно ноги
    И медлительным движеньем
    Тогу сбросила на гравий,-
    Я не видел в мире жеста
    Грациозней и лукавей!
    
    Описать ее фигуру -
    Надо б красок сорок ведер...
    Даже чайки изумились
    Форме рук ее и бедер...
    Человеку же казалось,
    Будто пьяный фавн украдкой
    Водит медленно по сердцу
    Теплой барxатной перчаткой.
    
    Наблюдая xладнокровно
    Сквозь камыш за этим дивом,
    Я затягивался трубкой
    В размышлении ленивом:
    Пляж безлюден, как Саxара,-
    Для кого ж сие творенье
    Принимает в море позы
    Высочайшего давленья?
    
    И ответило мне солнце:
    "Ты дурак! В яру безвестном
    Мальва цвет свой раскрывает
    С бескорыстием чудесным...
    В этой щедрости извечной
    Смысл божественного свитка...
    Так и девушки, мой милый,
    Грациозны от избытка".
    
    Я зевнул и усмеxнулся...
    Так и есть: из-за палатки
    Вышел xлыщ в трико гранатном,
    Вскинул острые лопатки.
    И ему навстречу дева
    Приняла такую позу,
    Что из трубки, поперxнувшись,
    Я глотнул двойную дозу...


    1932

    По мытарствам

    У райских врат гремит кольцом
    Душа с восторженным лицом:
    "Тук-тук! Не слышат... вот народ!
    К вам редкий праведник грядет!"
    
    И после долгой тишины
    Раздался глас из-за стены:
    "Здесь милосердие царит, -
    Но кто ты? Чем ты знаменит?"
    
    "Кто я? Не жид, не либерал!
    Я "Письма к ближним" сочинял..."
    За дверью топот быстрых ног,
    Краснеет райских врат порог.
    
    У адских врат гремит кольцом
    Душа с обиженным лицом:
    "Эй, там! Скорее, Асмодей!
    Грядет особенный злодей..."
    
    Визгливый смех пронзает тишь:
    "Ну, этим нас не удивишь!
    Отца зарезал ты, иль мать?
    У нас таких мильонов пять".
    
    "Я никого не убивал -
    Я "Письма к ближним" сочинял..."
    За дверью топот быстрых ног,
    Краснеет адских врат порог.
    
    Душа вернулась на погост -
    И здесь вопрос не очень прост:
    Могилы нет... Песок изрыт,
    И кол осиновый торчит...
    
    Совсем обиделась душа
    И, воздух бешено круша,
    В струях полуночных теней
    Летит к редакции своей.
    
    Впорхнувши в форточку клубком,
    Она вдоль стеночки, бочком,
    И шмыг в плевательницу. "О!
    Да здесь уютнее всего!"
    
    Наутро кто-то шел спеша
    И плюнул. Нюхает душа:
    "Лук, щука, перец... Сатана!
    Ужель еврейская слюна?!"
    
    "Ах, только я был верный щит!"
    И в злобе выглянуть спешит,
    Но сразу стих священный гнев:
    "Ага! Преемник мой - Азеф!"
    


    1909

    Под сурдинку

    Хочу отдохнуть от сатиры...
    У лиры моей
    Есть тихо дрожащие, легкие звуки.
    Усталые руки
    На умные струны кладу,
    Пою и в такт головою киваю...
    
    Хочу быть незлобным ягненком,
    Ребенком,
    Которого взрослые люди дразнили и злили,
    А жизнь за чьи-то чужие грехи
    Лишила третьего блюда.
    
    Васильевский остров прекрасен,
    Как жаба в манжетах.
    Отсюда, с балконца,
    Омытый потоками солнца,
    Он весел, и грязен, и ясен,
    Как старый маркёр.
    
    Над ним углубленная просинь
    Зовет, и поет, и дрожит...
    Задумчиво осень
    Последние листья желтит,
    Срывает,
    Бросает под ноги людей на панель...
    А в сердце не молкнет свирель:
    Весна опять возвратится!
    
    О зимняя спячка медведя,
    Сосущего пальчики лап!
    Твой девственный храп
    Желанней лобзаний прекраснейшей леди.
    Как молью изъеден я сплином...
    Посыпьте меня нафталином,
    Сложите в сундук и поставьте меня на чердак,
    Пока не наступит весна.


    <1909>

    Поезд

    Третий звонок. Дон-дон-дон!
    Пассажиры, кошки и куклы,
    В вагон!
    До свиданья, пишите!
    Машите платками, машите!
    Машинист, свисти!
    Паровоз, пыхти:
    Чах-тах-тах-тах!
    Вот наши билеты -
    Чурки да шкурки,
    Бумажки от конфет!
    Под уклон, под уклон,
    Летим как пуля.
    Первый вагон -
    Не качайся на стуле!
    Эй, вы, куда?
    Кондуктор, сюда!
    Вон там сзади
    Взрослые дяди,
    Тра-та-та, тра-та-та,
    Они без билетов...
    Зайцы-китайцы, -
    Гони их долой!
    Чах-тах, тах-тах,
    Машинист, тормозите!
    Чах-тах-тах,
    Первый звонок!
    Чах-тах,
    Станция "мартышка"...
    Чах-тах-тах.
    Надо вылезать.


    <1912>

    Полька

    В среду были именины
    Молодого паука.
    Он смотрел из паутины
    И поглаживал бока.
    
    Рим-тим-тим!
    Слез по шторе,
    Гости в сборе?
    Начинай!
    Таракан играл на скрипке,
    А сверчок на контрабасе,
    Две блохи, надевши штрипки,
    Танцевали на матрасе.
    
    Рим-тим-тим!
    Вот так штука...
    Ну-ка, ну-ка,
    Жарь во всю!
    Мышь светила им огарком,
    Муха чистила свой рот.
    Было очень-очень жарко,
    Так, что с блох катился пот.
    
    Рим-тим-тим!
    Па - направо,
    Браво-браво,
    Браво-бис!..
    Угощались жирной костью
    За печуркою в трубе,
    А паук съел муху-гостью
    И опять полез к себе.
    
    Рим-тим-тим!
    Гости плачут,
    Блохи скачут -
    Наплевать!


    Попка

    - У кого ты заказывал, Попочка, фрак?
    - Ду-рак!
    - А кто красил тебе колпак?
    - Ду-ррак!
    - Фу, какой ты чудак!
    - Ду-рррак!
    Скучно Попочке в клетке, круглой беседке.
    Высунул толстенький черный язык,
    Словно клык...
    Щелкнул,
    Зацепился когтями за прутья,
    Изорвал бумажку в лоскутья
    И повис - вниз головой.
    Вон он какой!


    1921

    После посещения одного «литературного общества»

    Мы культурны: чистим зубы,
    Рот и оба сапога.
    В письмах вежливы сугубо —
    «Ваш покорнейший слуга».
    
    Отчего ж при всяком споре,
    Доведенном до конца,
    Мы с бессилием глупца,
    Подражая папуасам,
    Бьем друг друга по мордасам?
    
    Правда, чаще — языком,
    Но больней, чем кулаком.


    1909

    Потомки

    Наши предки лезли в клети
    И шептались там не раз:
    "Туго, братцы...видно, дети
    Будут жить вольготней нас".
    
    Дети выросли. И эти
    Лезли в клети в грозный час
    И вздыхали: "Наши дети
    Встретят солнце после нас".
    
    Нынче так же, как вовеки,
    Утешение одно:
    Наши дети будут в Мекке,
    Если нам не суждено.
    
    Даже сроки предсказали:
    Кто - лет двести,кто - пятьсот,
    А пока лежи в печали
    И мычи, как идиот.
    
    Разукрашенные дули,
    Мир умыт, причесан, мил...
    Лет чрез двести? Черта в стуле!
    Разве я Мафусаил?
    
    Я, как филин, на обломках
    Переломанных богов.
    В неродившихся потомках
    Нет мне братьев и врагов.
    
    Я хочу немножко света
    Для себя, пока я жив,
    От портного до поэта -
    Всем понятен мой призыв...
    
    А потомки... Пусть потомки,
    Исполняя жребий свой
    И кляня свои потемки,
    Лупят в стенку головой!


    <1908>

    Предпраздничное

    Перед витринами каша:
    Люди вежливо давят бока,
    По-детски смеются взрослые,
    Серьезны притихшие дети,
    Какой-то младенец внизу
    Ползает, мажет ладошкой по стеклам.
    Забыты дела — банки, конторы,
    Ты словно попал на «Остров беспечности».
    В витринах пухло-курносые куклы
    Молят: «Купите! Меня! Меня!»
    Изумленные мишки, слоны и пингвины
    Таращат на нас стекляшки-глаза.
    Вот домик из пряничных плиток,
    Вот уютная алая станция
    С собачкой в дверях,
    Вот хлев с толстяками-барашками...
    Все стародавние наши мечты
    Коммерсанты собрали в витринах.
    Так любо толкаться, глазеть,
    Улыбаться вместе со всеми
    В теплом потоке людей,
    Не думать, забыть хоть на час
    О своей оболочке земной
    В старомодном пальто,
    Прикрытом вареником-шляпой...
    К чертям!
    
    В дверях — крутая вертушка.
    В стеклянном вихре вонзаешься в зал:
    Во все концы,
    Во все этажи
    Палитра всех попугайских тонов,—
    Подарки — подарки — подарки...
    Переливы — разливы огней,
    Шорох маленьких ног.
    Коротышки в пушистых гамашах
    Обалдело сияют глазами...
    А сбоку их мамы:
    Ряды тонконогих газелей,—
    В руках и под мышкой пакеты, пакеты..
    За пальто меня тянет малыш,
    Но я ведь не мама.
    И мамы тоже в тревоге:
    Где свой? Где чужой?
    Где выход? Где вход?
    Где сумочка? Где голова?..
    
    Сбитая с ног продавщица —
    Бретонско-парижский бутон,—
    Как резинку, уста растянула
    В устало-любезной улыбке:
    «Что вам, сударь, угодно?»
    В зеркале наискось вижу,
    До чего он беспомощен — этот синьор,
    Называемый мною...
    Смотрю ошалело вокруг
    И выбираю... десть писчей бумаги...
    Какая фантазия!
    Какой грандиозный размах!


    <1930>

    Прекрасный Иосиф

    Томясь, я сидел в уголке,
    Опрыскан душистым горошком.
    Под белою ночью в тоске
    Стыл черный канал за окошком.
    
    Диван, и рояль, и бюро
    Мне стали так близки в мгновенье,
    Как сердце мое и бедро,
    Как руки мои и колени.
    
    Особенно стала близка
    Владелица комнаты Алла...
    Какие глаза и бока,
    И голос... как нежное жало!
    
    Она целовала меня,
    И я ее тоже — обратно,
    Следя за собой, как змея,
    Насколько мне было приятно.
    
    Приятно ли также и ей?
    Как долго возможно лобзаться?
    И в комнате стало белей,
    Пока я успел разобраться.
    
    За стенкою сдержанный бас
    Ворчал, что его разбудили.
    Фитиль начадил и погас.
    Минуты безумно спешили...
    
    На узком диване крутом
    (Как тело горело и ныло!)
    Шептался я с Аллой о том,
    Что будет, что есть и что было,
    
    Имеем ли право любить?
    Имеем ли общие цели?
    Быть может, случайная прыть
    Связала нас на две недели.
    
    Потом я чертил в тишине
    По милому бюсту орнамент,
    А Алла нагнулась ко мне:
    «Большой ли у вас темперамент?»
    
    Я вспыхнул и спрятал глаза
    В шуршащие мягкие складки,
    Согнулся, как в бурю лоза,
    И долго дрожал в лихорадке.
    
    «Страсть — темная яма... За мной
    Второй вас захватит и третий...
    Притом же от страсти шальной
    Нередко рождаются дети.
    
    Сумеем ли их воспитать?
    Ведь лишних и так миллионы...
    Не знаю, какая вы мать,
    Быть может, вы вовсе не склонны?..»
    
    Я долго еще тарахтел,
    Но Алла молчала устало.
    Потом я бессмысленно ел
    Пирог и полтавское сало.
    
    Ел шпроты, редиску и кекс
    И думал бессильно и злобно,
    Пока не шепнул мне рефлекс,
    Что дольше сидеть неудобно.
    
    Прощался... В тоске целовал,
    И было всё мало и мало.
    Но Алла смотрела в канал
    Брезгливо, и гордо, и вяло.
    
    Извозчик попался плохой.
    Замучил меня разговором.
    Слепой, и немой, и глухой,
    Блуждал я растерянным взором
    
    По мертвой и новой Неве,
    По мертвым и новым строеньям,—
    И было темно в голове,
    И в сердце росло сожаленье...
    
    «Извозчик, скорее назад!» —
    Сказал, но в испуге жестоком
    Я слез и пошел наугад
    Под белым молчаньем глубоким.
    
    Горели уже облака...
    И солнце уже вылезало.
    Как тупо влезало в бока
    Смертельно щемящее жало!


    <1910>

    Привал

    У походной кухни лентой -
    Разбитная солдатня.
    Отогнув подол брезента,
    Кашевар поит коня...
    
    В крышке гречневая каша,
    В котелке дымятся щи.
    Небо - синенькая чаша,
    Над лозой гудят хрущи.
    
    Сдунешь к краю лист лавровый,
    Круглый перец сплюнешь вбок,
    Откроишь ломоть здоровый,
    Ешь и смотришь на восток.
    
    Спать? Не клонит... Лучше к речке -
    Гимнастерку простирать.
    Солнце пышет, как из печки.
    За прудом темнеет гать.
    
    Желтых тел густая каша,
    Копошась, гудит в воде...
    Ротный шут, ефрейтор Яша,
    Рака прячет в бороде.
    
    А у рощицы тенистой
    Сел четвертый взвод в кружок.
    Русской песней голосистой
    Захлебнулся бережок.
    
    Солнце выше, песня лише:
    "Таракан мой, таракан!"
    А басы ворчат все тише:
    "Заполз Дуне в сарафан..."


    Между 1914 и 1917

    Приключение

    В самый зной пегашку Лизу
    Запрягли гурьбой в тележку.
    Сели плотно, как орешки -
    Сзади, сбоку, сверху, снизу...
    
    Кто за вожжи, кто за кнут -
    И айда - купаться в пруд.
    Злится Лиза... Что там с ней?
    Туча бешеных слепней
    Жалит в грудь, в бока и в брюхо,
    В ноздри, в спину, в лоб и в ухо..
    Лиза встала на дыбы -
    Все слетели, как грибы...
    Просят Лизу: "Брось, поедем!"
    А она рычит медведем,
    Вмиг оглобли повернула,
    Задней ляжкою лягнула.
    В небеса задрала лоб
    И в конюшню марш в галоп.
    
    Не угодно ли пешком?
    Поплелись к пруду шажком
    И вздыхают: "Ну и Лиза!
    Вот уж глупая каприза!.."
    А в конюшне Лиза ржет:
    
    "Ах, какой пустой народ!"
    
    Кто тут прав, решите сами,
    А не то - пойдите к маме...


    Приставалка

    – Отчего у мамочки
    На щеках две ямочки?
    – Отчего у кошки
    Вместо ручек ножки?
    – Отчего шоколадки
    Не растут на кроватке?
    – Отчего у няни
    Волоса в сметане?
    – Отчего у птичек
    Нет рукавичек?
    – Отчего лягушки
    Спят без подушки?…
     
    – Оттого, что у моего сыночка
    Рот без замочка.


    1912

    Про девочку, которая нашла cвоего мишку

    Мишка, мишка, как не стыдно!
    Вылезай из-под комода…
    Ты меня не любишь, видно?
    Это что еще за мода…
    Как ты смел удрать без спроса?
    На кого ты стал похож?
    На несчастного барбоса,
    За которым гнался еж…
    Весь в пылинках,
    В паутинках,
    Со скорлупкой на носу…
    Так рисуют на картинках
    Только чертика в лесу.
    Целый день тебя искала –
    В детской, в кухне, в кладовой,
    Слезы локтем вытирала
    И качала головой…
    В коридоре полетела, –
    Вот, царапка на губе…
    Хочешь супу? я не ела –
    Все оставила тебе.
    Мишка-миш, мохнатый мишка,
    Мой лохматенький малыш!
    Жили-были кот да мышка…
    Не шалили! слышишь, миш?
    Извинись, скажи: не буду
    Под комоды залезать.
    Я куплю тебе верблюда
    И зеленую кровать.
    Самый мой любимый бантик
    Повяжу тебе на грудь:
    Будешь милый, будешь франтик, –
    Только ты послушным будь…
    Что молчишь? возмем-ка щетку –
    Надо все соринки снять.
    Чтоб скорей тебя, уродку,
    Я могла расцеловать.


    1916

    Про Катюшу

    На дворе мороз,
    В поле плачут волки.
    Снег крыльцо занес,
    Выбелил все елки…
    В комнате тепло,
    Печь горит алмазом,
    И луна в стекло
    Смотрит круглым глазом.
     
    Катя-катенька-катюшка
    Уложила спать игрушки:
    Куклу безволосую,
    Собачку безносую,
    Лошадку безногую
    И коровку безрогую –
    Всех в комок,
    В старый мамин чулок
    С дыркой,
    Чтоб можно было дышать.
    «Извольте спать!
    А я займусь стиркой…»
     
    Ай, сколько пены!
    Забрызганы стены,
    Тазик пищит,
    Вода болтается,
    Катюша пыхтит,
    Табурет качается…
    Красные лапки
    Полощут тряпки,
    Над водою мыльной
    Выжимают сильно-пресильно –
    И в воду снова!
    Готово!
    От окна до самой печки,
    Словно белые овечки,
    На веревочках висят
    В ряд:
    Лошадиная жилетка,
    Мишкина салфетка,
    Собачьи чулочки,
    Куклины сорочки,
    Пеленка
    Куклиного ребенка,
    Коровьи штанишки
    И две бархатные мышки.
    
    Покончила Катя со стиркой,
    Сидит на полу растопыркой:
    Что бы еще предпринять?
    К кошке залезть под кровать,
    Забросить за печку заслонку
    Иль мишку подстричь под гребенку?…


    1921

    Про кота

    Раньше всех проснулся кот,
    Поднял рыжий хвост столбом,
    Спинку выпятил горбом
    И во весь кошачий рот
    Как зевнет!
          
    "Мур! умыться бы не грех..."
    Вместо мыла - язычок,
    Кот свернулся на бочок
    И давай лизать свой мех!
    Просто смех!
          
    А умывшись, в кухню шмыг;
    Скажет "здравствуйте" метле
    И пошарит на столе:
    Где вчерашний жирный сиг?
    Съел бы вмиг!
          
    Насмотрелся да во двор -
    Зашипел на индюка,
    Пролетел вдоль чердака
    И, разрыв в помойке сор, -
    На забор!...
          
    В доме встали. Кот к окну:
    "Мур! на ветке шесть ворон!"
    Хвост забился, когти вон,
    Смотрит кот наш в вышину -
    На сосну.
          
    Убежал, разинув рот...
    Только к вечеру домой,
    Весь в царапках, злой, хромой.
    Долго точит когти кот
    О комод...
          
    Ночь. Кот тронет лапкой дверь,
    Проберется в коридор
    И сидит в углу, как вор.
    Тише, мыши! здесь теперь
    Страшный зверь!
          
    Нет мышей... кот сел на стул
    И зевает: "Где б прилечь?"
    Тихо прыгнул он на печь,
    Затянул "мурлы", вздохнул
    И заснул.


    1913

    Про пчел

    Сладок мед, ужасно сладок!
    Ложку всю оближешь вмиг...
    Слаще дыни и помадок,
    Слаще фиников и фиг!
    
    Есть в саду пчелиный домик -
    Ульем все его зовут.
    - Кто живет в нем? Сладкий гномик?
    - Пчелы, милый, в нем живут.
    
    Там узорчатые соты,
    В клетках - мед, пчелиный труд...
    Тесно, жарко... Тьма работы:
    Липнут лапки, крылья жмут...
    
    Там пчелиная царица
    Яйца белые кладет.
    Перед ней всегда толпится
    Умных нянек хоровод...
    
    В суете неутомимой
    Копошатся тут и там:
    Накорми ее да вымой,
    Сделай кашку червякам.
    
    Перед ульем на дощечке
    Вечно стража на часах,
    Чтобы шмель через крылечко
    Не забрался впопыхах.
    
    А вокруг ковром пушистым
    Колыхаются цветы:
    Лютик, клевер, тмин сквозистый,
    Дождь куриной слепоты...
    
    Пчелы все их облетают -
    Те годятся, эти - нет.
    Быстро в чашечки ныряют
    И с добычей вновь на свет...
    
    Будет день - придет старушка,
    Тихо улей обойдет,
    Подымит на пчел гнилушкой
    И прозрачный мед сберет...
    
    Хватит всем - и нам и пчелам...
    Положи на язычок:
    Станешь вдруг, как чиж, веселым
    И здоровым, как бычок!


    Пробуждение весны

    Вчера мой кот взглянул на календарь
    И хвост трубою поднял моментально,
    Потом подрал на лестницу как встарь,
    И завопил тепло и вакханально:
    	"Весенний брак, гражданский брак -
    	Спешите, кошки, на чердак!"
    
    И кактус мой - о, чудо из чудес!-
    Залитый чаем и кофейной гущей,
    Как новый Лазарь, взял да и воскрес
    И с каждым днем прет из земли все пуще.
    	Зеленый шум... Я поражен,
    	"Как много дум наводит он!"
    
    Уже с панелей слипшуюся грязь,
    Ругаясь, скалывают дворники лихие,
    Уже ко мне зашел сегодня "князь",
    Взял теплый шарф и лыжи беговые...
    	"Весна, весна! - пою, как бард,-
    	Несите зимний хлам в ломбард".
    
    Сияет солнышко. Ей-богу, ничего!
    Весенняя лазурь спугнула дым и копоть.
    Мороз уже не щиплет никого,
    Но многим нечего, как и зимою, лопать...
    	Деревья ждут... Гниет вода,
    	И пьяных больше, чем всегда.
    
    Создатель мой! Спасибо за весну!
    Я думал, что она не возвратится,-
    Но... дай сбежать в лесную тишину
    От злобы дня, холеры и столицы!
    	Весенний ветер за дверьми...
    	В кого б влюбиться, черт возьми?


    <1909>

    * * *

    Прокуроров было слишком много!
    Кто грехов Твоих не осуждал?..
    А теперь, когда темна дорога,
    И гудит-ревет девятый вал,
    О Тебе, волнуясь, вспоминаем,-
    Это все, что здесь мы сберегли...
    И встает былое светлым раем,
    Словно детство в солнечной пыли...


    Между 1920 и 1923

    Простые слова

           Памяти Чехова
    
    В наши дни трехмесячных успехов
    И развязных гениев пера
    Ты один, тревожно-мудрый Чехов,
    С каждым днем нам ближе, чем вчера.
    
    Сам не веришь, но зовешь и будишь,
    Разрываешь ямы до конца
    И с беспомощной усмешкой тихо судишь
    Оскорбивших землю и Отца.
    
    Вот ты жил меж нами, нежный, ясный,
    Бесконечно ясный и простой,-
    Видел мир наш хмурый и несчастный,
    Отравлялся нашей наготой...
    
    И ушел! Но нам больней и хуже:
    Много книг, о, слишком много книг!
    С каждым днем проклятый круг всё уже
    И не сбросить "чеховских" вериг...
    
    Ты хоть мог, вскрывая торопливо
    Гнойники,- смеяться, плакать, мстить.
    Но теперь всё вскрыто. Как тоскливо
    Видеть, знать, не ждать и молча гнить!


    <1910>

    Пустырь

    Где газовый завод вздымал крутые трубы,
    Столбами пламени тревожа вечера,—
    Там нынче — пепелище.
    Вдали амфитеатром —
    Изгибы стен, балконы, ниши, окна,
    Парижский пестрый мир,
    А здесь — пустыня.
    Сухой бурьян бормочет на ветру,
    Последние ромашки доцветают,
    В углу — каштан пожухлый, кроткий, тихий,
    Костром холодным в воздухе сквозит.
    Плиты в мокрых ямах
    Отсвечивают окисью цветистой;
    Над скатом поздний клевер
    Беспечно зеленеет,
    А в вышине — тоскующие сны —
    Клубятся облака.
    
    Как бешеные, носятся собаки,
    Играют в чехарду,
    Друг друга за уши, как дети, теребят
    И добродушно скалят зубы.
    «Чего стоишь, прохожий?
    Побегал бы ты с нами вперегонки...
    Через бугры и рвы галопом вольным... Гоп!»
    Так глухо за стеной звенят трамваи,
    Так плавно куст качается у ног,
    Как будто ты в подводном царстве.
    А у стены старик —
    Небритый нищий, плотный, красный, грязный —
    Среди обрезков ржавой жести
    В роскошной позе на мешках возлег
    И, ногу подогнув, читает —
    Я по обложке яркой вижу —
    Роман бульварный...
    Господь с тобой, бездомный сибарит!
    
    Худая женщина застыла на бревне,
    У ног — клубок лимонно-желтой шерсти,
    В руках — дорожка шарфа...
    Глаза на сложенный булыжник смотрят, смотрят,
    Как будто пирамидой перед ней
    За годы долгие весь груз ее забот
    У ног сложили.
    Опущенная кисть недвижна и суха,
    И зябко ежатся приподнятые плечи,—
    Но все же горькая отрада тешит тело:
    Короткий роздых, запах вялых трав,
    Распахнутые дали над домами
    И тишина...
    А рядом дочка, пасмурный зверек,
    Жестянки тусклые расставив колоннадой,
    Дворец осенний строит.
    Насупилась... Художники не любят,
    Когда прохожие на их работу смотрят.
    Дичок мой маленький! Не хмурься — ухожу...
    Стекло разбитое блеснуло в кирпичах.
    За все глаза сегодня благодарны.
    Пустырь молчит. Смотрю с бугра кругом.
    Какой магнит нас всех сюда привлек:
    Собак бродячих, нищего седого,
    Худую женщину с ребенком и меня?
    Бог весть. Но это пепелище в этот час
    Всего на свете нам милее...
    
    А вот и дар: средь рваных лопухов
    Цветет чертополох... Как это слово гулко
    Раскрыло дверь в забытые края...
    Чей жезл среди Парижа
    Взлелеял эти дикие цветы?
    Такою совершенной красотой
    Над мусором они тянулись к небу,
    Что дальний рев сирен с буксирных пароходов
    Валторнами сквозь сердце пролетел.
    Три цветка,
    Лиловых три пушка
    В оправе стрельчатых ажурных игол листьев,
    Сорвал я осторожно,
    Зажал в платок,
    И вот — несу домой.
    Пусть в уголке на письменном столе
    В бокале погостят.
    О многом я забыл — как все мы позабыли,—
    Они помогут вспомнить.


    1930

    Ранним утром

    Утро. В парке-песнь кукушкина.
    Заперт сельтерский киоск.
    Рядом памятничек пушкина,
    У подножья-пьяный в лоск:
    
    Поудобнее притулится,
    Посидит и упадет...
    За оградой вьется улица,
    А на улице народ:
    
    Две дворянки,мама с дочкою,
    Ковыляет на базар;
    Водовоз, привстав над бочкою,
    Мчится, словно на пожар;
    
    Пристав с шашкою под мышкою,
    Две свиньи, ветеринар.
    Через час - "приготовишкою"
    Оживляется бульвар.
    
    Сколько их, смешных и маленьких,
    И какой сановный вид!
    Вон толстяк в галошах-валенках
    Ест свой завтрак и сопит.
    
    Два-друг дружку лупят ранцами,
    Третий книжки растерял,
    И за это "оборванцами"
    Встречный поп их обругал.
    
    Солнце реет над березами.
    Воздух чист, как серебро.
    Тарахтит за водовозами
    Беспокойное ведро.
    
    На кентаврах раскоряченных
    Прокатил архиерей,
    По ошибке, страхом схваченный,
    Низко шапку снял еврей.
    
    С визгом пес пронесся мнительный -
    "гицель" выехал на лов.
    Бочки запах подозрительный
    Объясняет все без слов.
    
    Жизнь все ярче разгорается;
    Двух старушек в часть ведут,
    В парке кто-то надрывается -
    Вероятно, морду бьют.
    
    Тьма, как будто в полинезии...
    И отлично! боже мой,
    Разве мало здесь поэзии,
    Самобытной и родной?!


    Рождественская

    Зеленая елка, где твой дом?
    - На опушке леса, над тихим холмом.
    Зеленая елка, как ты жила?
    - Летом зеленела, а зимой спала.
    Зеленая елка, кто тебя срубил?
    - Маленький, старенький дедушка Памфил.
    Зеленая елка, а где он теперь?
    - Курит дома трубку и смотрит на дверь.
    Зеленая елка, скажи - отчего?
    - У него, у дедушки, нету никого.
    Зеленая елка, а где его дом?
    - На каждой улице, за любым углом...
    Зеленая елка, а как его позвать?
    - Спросите-ка бабушку, бабушку и мать...


    Санкт-Петербург

    Белые хлопья и конский навоз
    Смесились в грязную желтую массу и преют.
    Протухшая, кислая, скучная, острая вонь...
    Автомобиль и патронный обоз.
    В небе пары, разлагаясь, сереют.
    В конце переулка желтый огонь...
    Плывет отравленный пьяный!
    Бросил в глаза проклятую брань
    И скрылся, качаясь, - нелепый, ничтожный и рваный.
    Сверху сочится какая-то дрянь...
    Из дверей извзчичьих чадных трактиров
    Вырывается мутным снопом
    Желтый пар, пропитанный шерстью и щами...
    Слышишь крики распаренных сиплых сатиров?
    Они веселятся... Плетется чиновник с попом.
    Щебечет грудастая дама с хлыщами,
    Орут ломовые на темных слоновых коней,
    Хлещет кнут и скучное острое русское слово!
    На крутом повороте забили подковы
    По лбам обнаженных камней -
    И опять тишина.
    Пестроглазый трамвай вдалеке промелькнул.
    Одиночество скучных шагов... "Ка-ра-ул!"
    Все черней и неверней уходит стена,
    Мертвый день растворился в тумане вечернем...
    Зазвонили к вечерне.
    Пей до дна!


    Сверчок

    Что поет сверчок за печкой?
    "Тири-тири, надо спать!"
    Месяц выбелил крылечко,
    Сон взобрался на кровать...
    
    Он в лицо Катюше дышит:
    "Ты, коза, - закрой глаза!"
    Катя слышит и не слышит.
    За окном шуршит лоза.
    
    Кто там бродит возле дома?
    Мишка с липовой ногой,
    Дочка сна, колдунья-дрема?
    Черт ли с Бабою-Ягой?
    
    Ветер просит за трубою:
    "Пи! Мне холодно! Пусти!.."
    Это что еще такое?
    В лес, на мельницу лети...
    
    Катя ждет, поджав коленки.
    Тишина... И вот опять
    Друг-сверчок запел со стенки:
    "Тири-тири... Надо спать!"


    Сестра

    Сероглазая женщина с книжкой присела на койку
    И, больных отмечая вдоль списка на белых полях,
    То за марлей в аптеку пошлет санитара Сысойку,
    То, склонившись к огню, кочергой помешает в углях.
    
    Рукавица для раненых пляшет, как хвост трясогузки,
    И крючок равномерно снует в освещенных руках,
    Красный крест чуть заметно вздыхает на серенькой блузке,
    И, сверкая починкой, белье вырастает в ногах.
    
    Можно с ней говорить в это время о том и об этом,
    В коридор можно, шаркая туфлями, тихо уйти -
    Удостоит, не глядя, рассеянно-кротким ответом,
    Но починка, крючок и перо не собьются с пути.
    
    Целый день она кормит и чинит, склоняется к ранам,
    Вечерами, как детям, читает больным "Горбунка",
    По ночам пишет письма Иванам, Петрам и Степанам,
    И луна удивленно мерцает на прядях виска.
    
    У нее в уголке, под лекарствами, в шкафике белом,
    В грязно-сером конверте хранится армейский приказ:
    Под огнем из-под Ломжи в теплушках, спокойно и смело,
    Всех, в боях позабытых, она вывозила не раз.
    
    В прошлом - мирные годы с родными в безоблачном Пскове,
    Беготня по урокам, томленье губернской весны...
    Сон чужой или сказка? Река человеческой крови
    Отделила ее навсегда от былой тишины.
    
    Покормить надо с ложки безрукого парня-сапера,
    Казака надо ширмой заставить - к рассвету умрет.
    Под палатой галдят фельдшера. Вечеринка иль ссора?
    Балалайка затенькала звонко вдали у ворот.
    
    Зачинила сестра на халате последнюю дырку,
    Руки вымыла спиртом,- так плавно качанье плеча,
    Наклонилась к столу и накапала капель в пробирку,
    А в окошке над ней вентилятор завился, журча.


    Между 1914 и 1917

    Сиропчик

    (Посвящается "детским" поэтессам)
    
    Дама, качаясь на ветке,
    Пикала: "Милые детки!
    Солнышко чмокнуло кустик,
    Птичка оправила бюстик
    И, обнимая ромашку,
    Кушает манную кашку..."
    
    Дети, в оконные рамы
    Хмуро уставясь глазами,
    Полны недетской печали,
    Даме в молчаньи внимали.
    Вдруг зазвенел голосочек:
    "Сколько напикала строчек?"


    <1910>

    Словесность

    (с натуры)
    
               Звание солдата почетно.
                 (Воинский устав)
    
    "Всяк солдат слуга престола
    И защитник от врагов ..."
    Повтори!.. Молчишь, фефела?
    Не упомнишь восемь слов?
    Ну, к отхожему дневальным,
    После ужина в наряд"...
    Махин тоном погребальным
    Отвечает: "виноват!"
    
    "Ну-ка, кто у нас бригадный?"-
    Дальше унтер говорит -
    И, как ястреб кровожадный,
    Все глазами шевелит...
    "Что - молчишь? Собачья морда,
    Простокваша, идиот...
    Ну так помни, помни ж твердо!"-
    И рукою в ухо бьет.
    
    Что же Махин? Слезы льются,
    Тихо тянет: "виноват"...
    Весь дрожит, колени гнутся
    И предательски дрожат.
    
    "Всех солдат почетно званье -
    Пост ли... знамя... караул...
    Махин, чучело баранье,
    Что ты ноги развернул!
    Ноги вместе, морду выше!
    Повтори, собачий сын"...
    Тот в ответ все тише, тише
    Жалко шепчет: "господин..."
    
    "Ах, мерзавец! Ах, скотина!"
    В ухо, в зубы... раз и раз...
    Эта гнусная картина
    Обрывает мой рассказ...


    <1906>

    Служба сборов

    Начальник Акцептации сердит:
    Нашел просчет в копейку у Орлова.
    Орлов уныло бровью шевелит
    И про себя бранится: "Ишь, бандит!"
    Но из себя не выпустит ни слова.
    
    Вокруг сухой, костлявый, дробный треск -
    Как пальцы мертвецов, бряцают счеты.
    Начальнической плеши строгий блеск
    С бычачьим лбом сливается в гротеск,-
    Но у Орлова любоваться нет охоты.
    
    Конторщик Кузькин бесконечно рад:
    Орлов на лестнице стыдил его невесту,
    Что Кузькин как товарищ - хам и гад,
    А как мужчина - жаба и кастрат...
    Ах, может быть, Орлов лишится места!
    
    В соседнем отделении содом:
    Три таксировщика, увлекшись чехардою,
    Бодают пол. Четвертый же, с трудом
    Соблазн преодолев, с досадой и стыдом
    Им укоризненно кивает бородою.
    
    Но в коридоре тьма и тишина.
    Под вешалкой таинственная пара -
    Он руки растопырил, а она
    Щемящим голосом взывает: "Я жена...
    И муж не вынесет подобного удара!"
    
    По лестницам красавицы снуют,
    Пышнее и вульгарнее гортензий.
    Их сослуживцы "фаворитками" зовут -
    Они не трудятся, не сеют - только жнут,
    Любимицы Начальника Претензий...
    
    В буфете чавкают, жуют, сосут, мычат.
    Берут пирожные в надежде на прибавку.
    Капуста и табак смесились в едкий чад.
    Конторщицы ругают шоколад
    И бюст буфетчицы, дрожащий на прилавке...
    
    Второй этаж. Дубовый кабинет.
    Гигантский стол. Начальник Службы Сборов,
    Поймав двух мух, покуда дела нет,
    Пытается определить на свет,
    Какого пола жертвы острых взоров.
    
    Внизу в прихожей бывший гимназист
    Стоит перед швейцаром без фуражки.
    Швейцар откормлен, груб и неречист:
    "Ведь грамотный, поди, не трубочист!
    "Нет мест" - вон на стене висит бумажка".


    <1909>

    Снежная баба

    Воробьи в кустах дерутся,
    Светит солнце, снег, как пух.
    В васильковом небе вьются
    Хороводы снежных мух.
    Гриша - дома, у окошка.
    Скучно в комнате играть!
    Даже, вон, - лентяйка кошка
    С печки в сад ушла гулять.
    Мама гладит в кухне юбку...
    "Гриша, Гриша, - ты куда?"
    Влез он в валенки и шубку,
    Шапку в руки - и айда!
    Руки в теплых рукавичках,
    Под лопатой снег пищит...
    Снег на лбу и на ресничках,
    Снег щекочет, смех смешит...
    Вырос снег копной мохнатой,
    Гриша бегает кругом,
    То бока побьет лопатой,
    То, пыхтя, катает ком...
    Фу, устал. Еще немножко!
    Брови - два пучка овса,
    Глазки - угли, нос - картошка,
    А из елки - волоса.
    Вот так баба! Восхищенье.
    Гриша пляшет. "Ай-да-да!"
    Воробьи от удивленья
    Разлетелись, кто куда.
    
    В тихой детской так тепло.
    Стекла снегом замело.
    Синеглазая луна
    Вылезает из окна..
    Ветер прыгает по крыше...
    Отчего не спится Грише?
    Встал с кроватки босиком
    (Ай, как скользко на полу!)
    И по комнате бегом
    Поскорей - скорей к стеклу:
    За окном - сосульки льду...
    Страшно холодно в саду!
    Баба, бедная, не спит,
    Посинела и дрожит...
    Раз! Одеться Грише - миг:
    В угол - шмыг,
    Взял в охапку
    Кофту, дедушкину шапку,
    Старый коврик с сундука,
    Два платка,
    Чью-то юбку из фланели.
    (Что тут думать, в самом деле!)
    И скорей - скорее в сад...
    Через бревна и ухабы,
    Через дворницкую Шавку,
    Через скользкую канавку,
    Добежал - и сел у бабы:
    "Вот! Принес тебе наряд...
    Одевайся... Раз и раз!
    Десять градусов сейчас".
    
    Ветер смолк. В саду светло.
    Гриша бабу всю закутал.
    Торопился - перепутал,
    Все равно ведь ей тепло:
    Будет юбка на груди
    Или кофта позади...
    "До свиданья! Спи теперь".
    Гриша марш домой и в дверь,
    Пробежал вдоль коридора,
    Вмиг разделся, скоро-скоро,
    И довольный - хлоп в кровать, -
    Спать!


    Совершенно веселая песня

          (Полька)
    
    Левой, правой, кучерявый,
    Что ты ерзаешь, как черт?
    Угощение на славу,
    Музыканты - первый сорт.
    	Вот смотри:
    	Раз, два, три.
    Прыгай, дрыгай до зари.
    
    Ай, трещат мои мозоли
    И на юбке позумент!
    Руки держит, как франзоли,
    А еще интеллигент.
    	Ах, чудак,
    	Ах, дурак!
    Левой, правой, - вот так-так!
    
    Трим-ти, тим-ти - без опаски,
    Трим-тим-тим - кружись вперед!
    Что в очки запрятал глазки?
    Разве я, топ-топ, урод?
    	Топ-топ-топ,
    	Топ-топ-топ...
    Оботри платочком лоб.
    
    Я сегодня без обеда,
    И не надо - ррри-ти-ти.
    У тебя-то, буквоеда,
    Тоже денег не ахти?
    	Ну и что ж -
    	Наживешь.
    И со мной, топ-топ, пропьешь.
    
    Думай, думай - не поможет!
    Сорок бед - один ответ:
    Из больницы на рогоже
    Стащат черту на обед.
    	А пока,
    	Ха-ха-ха,
    Не толкайся под бока!
    
    Все мы люди-человеки...
    Будем польку танцевать.
    Даже нищие-калеки
    Не желают умирать.
    	Цок-цок-цок
    	Каблучок,
    Что ты морщишься, дружок?
    
    Ты ли, я ли - всем не сладко,
    Знаю, котик, без тебя.
    Веселись же хоть украдкой,
    Танцы - радость, книжки - бя.
    	Лим-тим-тись,
    	Берегись.
    Думы к черту, скука - брысь!


    <1910>

    Солнце

    Всю зиму нормандская баба,
    Недвижнее краба,
    В корсете — кирасой
    Сидела за кассой.
    И вот сегодня очнулась.
    Оправила бюст, улыбнулась,
    Сквозь очки
    Вонзила свои водяные зрачки
    В кипящую солнцем панель,
    Отпустила мне фунт монпасье,
    И, словно свирель,
    Прошептала: «Месье...
    Какая сегодня погода!»
    
    И рядом сапожник,—
    Качая свой жесткий треножник
    И сунув в ботинок колодку,—
    Веселым аллегро в подметку
    Стал гвозди вбивать.
    Янтарный огонь,— благодать!—
    На лысине вдруг заплясал...
    Витрина — искристый опал...
    В вышине
    Канарейка в окне,
    Как влюбленная дура, трещала прилежно.
    Мои каблуки
    Осмотрел он с улыбкою нежной
    И сказал, оскалив клыки:
    «Какая сегодня погода!»
            ______
    
    В витрине аптеки графин
    Пылал, как солнце в июле.
    Над прилавком сухой господин
    Протянул мне пилюли.
    Солидно взглянул на часы,
    Завил сосиски-усы,
    Посмотрел за порог,
    Где огромный, взволнованный дог
    Тянулся в солнечном блеске
    К застенчивой таксе,
    И изрек раздельно и веско
    (Взяв за пилюли по таксе):
    «Какая сегодня погода!»
    
    И даже хромой гробовщик,
    Красноглазый старик,
    Отставив игриво бедро,
    Стоял у входа в бюро
    И кричал, вертя подагрическим пальцем,
    Подбежавшей с развальцем
    Газетчице, хлипкой старушке,
    С вороньим гнездом на макушке:
    «Какая сегодня погода!»
    
    Лишь вы, мой сосед,
    Двадцатипятилетний поэт,
    На солнце изволите дуться.
    Иль мир — разбитое блюдце?
    Весною лирическим мылом
    Веревку намыливать глупо...
    Рагу из собачьего трупа,
    Ей-Богу, всем опостыло!
    Пойдемте-ка к Сене...
    Волна полощет ступени,—
    Очнитесь, мой друг,
    Смахните платочком презренье с лица:
    Бок грязной купальни — прекрасней дворца,
    Даль — светлый спасательный круг...
    Какая сегодня погода!


    1932

    Споры

    Каждый прав и каждый виноват.
    Все полны обидным снисхожденьем
    И, мешая истину с глумленьем,
    До конца обидеться спешат.
    
    Эти споры - споры без исхода,
    С правдой, с тьмой, с людьми, с самим собой,
    Изнуряют тщетною борьбой
    И пугают нищенством прихода.
    
    По домам бессильно разбредаясь,
    Мы нашли ли собственный ответ?
    Что ж слепые наши "да" и "нет"
    Разбрелись, убого спотыкаясь?
    
    Или мысли наши - жернова?
    Или спор - особое искусство,
    Чтоб, калеча мысль и теша чувство,
    Без конца низать случайные слова?
    
    Если б были мы немного проще,
    Если б мы учились понимать,
    Мы могли бы в жизни не блуждать,
    Словно дети в незнакомой роще.
    
    Вновь забытый образ вырастает:
    Притаилась Истина в углу,
    И с тоской глядит в пустую мглу,
    И лицо руками закрывает...


    <1908>

    Стилизованный осел

    (Ария для безголосых)
    
    Голова моя - темный фонарь с перебитыми стеклами,
    С четырех сторон открытый враждебным ветрам.
    По ночам я шатаюсь с распутными, пьяными Феклами,
    По утрам я хожу к докторам.
    Тарарам.
    
    Я волдырь на сиденье прекрасной российской словесности,
    Разрази меня гром на четыреста восемь частей!
    Оголюсь и добьюсь скандалёзно-всемирной известности,
    И усядусь, как нищий-слепец, на распутье путей.
    
    Я люблю апельсины и все, что случайно рифмуется,
    У меня темперамент макаки и нервы как сталь.
    Пусть любой старомодник из зависти злится и дуется
    И вопит: "Не поэзия - шваль!"
    
    Врешь! Я прыщ на извечном сиденье поэзии,
    Глянцевито-багровый, напевно-коралловый прыщ,
    Прыщ с головкой белее несказанно-жженой магнезии,
    И галантно-развязно-манерно-изломанный хлыщ.
    
    Ах, словесные, тонкие-звонкие фокусы-покусы!
    Заклюю, забрыкаю, за локоть себя укушу.
    Кто не понял - невежда. К нечистому! Накося - выкуси.
    Презираю толпу. Попишу? Попишу, попишу...
    
    Попишу животом, и ноздрей, и ногами, и пятками,
    Двухкопеечным мыслям придам сумасшедший размах,
    Зарифмую все это для стиля яичными смятками
    И пойду по панели, пойду на бесстыжих руках...


    <1909>

    Теленок сосет

    Пришла во двор корова:
    - Му! я здорова,
    Раздуты бока, -
    Кому молока? -
    Прибежал теленок.
    Совсем ребенок:
    Лбом вперед,
    Мордой в живот,
    Ножками пляшет,
    Хвостиком машет...
    Сосет!
    То мимо, то в рот.
    Недовольна корова,
    Обернулась к нему
    И смотрит сурово:
    - Му-у!
    Куда ты спешишь,
    Глупыш?...


    1921

    * * *

    Тех, кто страдает гордо и угрюмо,
    Не видим мы на наших площадях:
    Задавлены случайною работой
    Таятся по мансардам и молчат...
    Не спекулируют, не пишут манифестов,
    Не прокурорствуют с партийной высоты,
    И из своей больной любви к России
    Не делают профессии лихой...
    Их мало? Что ж... Но только ими рдеют
    Последние огни родной мечты.
    Я узнаю их на спектаклях русских
    И у витрин с рядами русских книг -
    По строгому, холодному обличью,
    По сдержанной печали жутких глаз...
    В Америке, в Каире иль в Берлине
    Они одни и те же: боль и стыд.
    Они - Россия. Остальное - плесень:
    Валюта, декламация и ложь,
    Развязная, заносчивая наглость,
    Удобный символ безразличных - "наплевать",
    Помойка сплетен, купля и продажа,
    Построчная истерика тоски
    И два десятка эмигрантских анекдотов.....


    Между 1920 и 1923

    Трагедия

       К вопросу о «кризисе современной русской литературы»
    
    Рожденный быть кассиром в тихой бане
    Иль агентом по заготовке шпал,
    Семен Бубнов вне всяких ожиданий
    Игрой судьбы в редакторы попал.
    
    Огромный стол. Перо и десть бумаги —
    Сидит Бубнов, задравши кнопку-нос...
    Не много нужно знаний и отваги.
    Чтоб ляпать всем: «Возьмем», «Не подошло-с!»
    
    Кто в первый раз — скостит наполовину,
    Кто во второй — на четверть иль на треть...
    А в третий раз — пришли хоть требушину,
    Сейчас в набор, не станет и смотреть!
    
    Так тридцать лет чернильным папуасом
    Четвертовал он слово, мысль и вкус,
    И наконец, опившись как-то квасом,
    Икнул и помер, вздувшись, словно флюс.
    
    В некрологах, средь пышных восклицаний,
    Никто, конечно, вслух не произнес,
    Что он, служа кассиром в тихой бане,
    Наверно, больше б пользы всем принес.


    1912

    Трубочист

    Кто пришел? – трубочист.
    Длы чего? – чистить трубы.
    Чернощекий, белозубый,
    А в руке – огромный хлыст.
     
    Сбоку ложка, как для супа…
    Кто наврал, что он злодей,
    В свой мешок кладет детей?
     
    Разве мальчики – творог?
    Разве девочки – картошка?
    Видишь, милый, даже кошка
    У его курлычет ног.
     
    Он совсем, совсем не страшный.
    Сажу высыпал на жесть,
    Бублик вытащил вчерашний –
    Будет есть.
     
    Рано утром на рассвете,
    Он встает и кофе пьет,
    Чистит пятна на жилете,
    Курит трубку и поет.
     
    У него есть сын и дочка, –
    Оба беленькие, да.
    Утром спят они всегда
    На печи, как два комочка.
     
    Выйдет в город трубочист –
    И скорей на крыши, к трубам,
    Где играет ветер с чубом,
    Где грохочет старый лист…
     
    Чистит, чистит целый день,
    А за ним коты гурьбою
    Мчатся жадною толпою,
    Исхудалые, как тень.
     
    Рассказать тебе, зачем
    Он на завтрак взял печенку?
    Угостил одну кошчонку,
    Ну – а та сболтнула всем…
     
    Видишь, вот он взял уж шапку.
    Улыбнулся… видишь, да?
    Дай ему скорее лапку,
    Сажу смоешь – не беда.


    1917

    У Сены

    В переулок — к бурлящей Сене,
    Где вода, клокоча, омывает ступени,
    Заливая берег пологий,—
    Все приходят люди в тревоге:
    Рабочий хмурый,
    Конторщик понурый,
    Озябший старик с ребенком,
    Девушка с рыжим котенком...
    Слушают грозный гул
    Воды, встающей горбом у лапы моста.
    У откоса последняя грива куста
    Опрокинулась в мутный разгул...
    К берегу жмется мертвый буксир,
    Бревна несутся в лоснящейся мгле перевалов...
    Дойдет ли вода до подвалов?
    Хлынет ли в окна мирных квартир?
    Поправив пенсне, какой-то седой господин
    Отметил мелом на стенке грань колыханий...
                 ________
    
    Ты, мутное лоно грядущих годин!
    Мел мой в руке — но черта роковая в тумане.


    1930

    Уговор

    Еж забрался в дом из леса!
    Утром мы его нашли -
    Он сидел в углу за печкой
    И чихал в густой пыли.
    Подошли мы - он свернулся.
    Ишь как иглами оброс.
    Через пять минут очнулся,
    Лапки высунул и нос.
    Почему ты к нам забрался -
    Мы не спросим, ты пойми:
    Со своими ли подрался,
    Захотел ли жить с людьми...
    Поживи... у нас неплохо.
    Только раньше уговор:
    Будешь ты чертополохом
    Называться с этих пор!
    Ты не должен драться с кошкой
    И влезать к нам на кровать,
    Потому что ты колючий,
    Можешь кожу ободрать...
    За день будешь получать ты
    По три блюдца молока,
    А по праздникам - ватрушку
    И четыре червяка.
    Днем играть ты должен с нами,
    По ночам - ловить мышей,
    Заболеешь - скажем маме,
    Смажем иодом до ушей.
    Вот и все, теперь подумай.
    Целый день ведь впереди...
    Если хочешь - оставайся,
    А не хочешь - уходи!


    1921

    Уличная выставка

    Трамваев острые трели...
    Шипение шин, завыванье гудков...
    По краю панели
    Ширмы из старых мешков.
    На ширмах натыканы плотно
    Полотна:
    Мыльной пеной цветущие груши,
    Корабли, словно вафли со взбитыми сливками,
    Першеронов ватные туши,
    Волны с крахмальными гривками
    И красавицы в позах французского S,—
    Не тела, а дюшес...
    Над собачьего стиля буфетом-чудовищем,—
    Над домашним своим алтарем
    Повесишь такое чудовище,—
    Глаза волдырем!
               _____
    
    У полочек, расправивши галстуки-банты,
    Дежурят Рембрандты,—
    Старик в ватерпруфе затертом
    Этаким чертом
    Вал бороды зажимает в ладонь.
    Капюшон — пузырем за спиной,
    Войлок — седою копной,
    В глазах угрюмый и тусклый огонь...
    Рядом — кургузый атлет:
    Сорок пять лет,
    Косые табачные бачки,
    Шотландские брючки,
    Детский берет,—
    Стоит часовым у нормандских своих деревень,
    Равнодушный, как пень,
    У крайних щитов
    Средь убого цветистых холстов,
    Как живая реклама,
    Свирепо шагает художница-дама:
    Охра плоских волос,
    Белилами смазанный нос,
    Губы — две алые дыньки,
    Веки в трагической синьке,—
    Сорок холстов в руках,
    А обед в облаках...
           _________
    
    Но прохожие воблою вялой
    Сквозь холщовый текут коридор.
    То какой-нибудь плотный малый
    В першеронов направит взор...
    То старушка, нежное сердце,
    Вдруг приклеит глаза к холсту:
    На подносе три алые перца
    К виноградному жмутся листу...
    Но никто — собаки!— не купит,
    Постоят и дальше в кафе,—
    И художник глаза лишь потупит,
    Оттопырив мешком галифе...
    Лишь один господин солидный
    С худосочною килькой-женой —
    Уж совсем, совсем очевидно —
    Выбрал нимфу с жирной спиной,
    Но увидел цифру «сто двадцать»,
    (А ведь рама без малого сто!)
    И не стал даже, пес, торговаться,—
    Отошел, запахнувши пальто...


    <1932>

    Утешение (Жизнь бесцветна?..)

    Жизнь бесцветна? Надо, друг мой,
    Быть упорным и искать:
    Раза два в году ты можешь,
    Как король, торжествовать...
    
    Если где-нибудь случайно,-
    В маскараде иль в гостях,
    На площадке ли вагона,
    Иль на палубных досках,-
    Ты столкнешься с человеком
    Благородным и простым,
    До конца во всем свободным,
    Сильным, умным и живым,
    Накупи бенгальских спичек,
    Закажи оркестру туш,
    Маслом розовым намажься
    И прими ликерный душ!
    Десять дней ходи во фраке,
    Нищим сто рублей раздай,
    Смейся в горьком умиленьи
    И от радости рыдай...
    
    Раза два в году - не шутка,
    А при счастье - три и пять.
    Надо только, друг мой бедный,
    Быть упорным и искать.


    <1922>

    Утром

            Бодрый туман, мутный туман
            Так густо замазал окно -
            А я умываюсь!
    Бесится кран, фыркает кран...
    Прижимаю к щекам полотно
    И улыбаюсь.
            Здравствуй, мой день, серенький день!
            Много ль осталось вас, мерзких?
            Все проживу!
    Скуку и лень, гнев мой и лень
    Бросил за форточку дерзко.
    Вечером вновь позову...


    <1910>

    Хлеб

    Мечтают двое...
    Мерцает свечка.
    Трещат обои.
    Потухла печка.
    
    Молчат и ходят...
    Снег бьет в окошко,
    Часы выводят
    Свою дорожку.
    
    "Как жизнь прекрасна
    С тобой в союзе!"
    Рычит он страстно,
    Копаясь в блузе.
    
    "Прекрасней рая..."
    Она взглянула
    На стол без чая,
    На дырки стула.
    
    Ложатся двое...
    Танцуют зубы.
    Трещат обои
    И воют трубы.
    
    Вдруг в двери третий
    Ворвался с плясом -
    Принес в пакете
    Вино и мясо.
    
    "Вставайте,черти!
    У подворотни
    Нашел в конверте
    Четыре сотни!!"
    
    Ликуют трое.
    Жуют, смеются.
    Трещат обои,
    И тени вьются...
    
    Прощаясь, третий
    Так осторожно
    Шепнул ей: "Кэти!
    Теперь ведь можно?"
    
    Ушел. В смущенье
    Она метнулась,
    Скользнула в сени
    И не вернулась...
    
    Улегся сытый.
    Зевнул блаженно
    И, как убитый,
    Заснул мгновенно.


    Храбрецы

    У пруда по мягкой травке
    Ходит маленький Васюк.
    Ходит - смотрит: здесь паук,
    Там дерутся две козявки,
    Под скамейкой красный гриб,
    На мостках сидят лягушки,
    А в воде так много рыб
    Мельче самой мелкой мушки.
    Надо все пересмотреть,
    Перетрогать, повертеть...
    Ведь лягушки не кусают?
    Пусть попробуют... Узнают!
    
    А лягушки на мостках
    Не спускают глаз с мальчишки:
    Страшный, толстый...
    Прут в руках,
    Ярко-красные штанишки...
    Из-под шапочки крючком
    Вьется, пляшет чубик рыжий...
    Сам к мосткам бочком, бочком,
    Подбирается все ближе.
    Ведь мальчишки не кусают?
    Пусть попробует... Узнает!


    Хрюшка

    "Хавронья Петровна, как ваше здоровье?"
    - "Одышка и малокровье..."
    - "В самом деле?
    А вы бы побольше ели!..."
    - "Хрю-хрю! нет аппетита...
    Еле доела шестое корыто:
          
    Ведро помоев,
    Решето с шелухою,
    Пуд вареной картошки,
    Миску окрошки,
          
    Полсотни гнилых огурцов,
    Остатки рубцов,
    Горшок вчерашней каши
    И жбан простокваши".
          
    - "Бедняжка!
    Как вам, должно быть, тяжко!!!
    Обратитесь к доктору Ван-Дер-Флиту,
    Чтоб прописал вам капли для аппетиту!"


    1921

    Цензурная сатира

    Я видел в карете монаха,
    Сверкнула на рясе звезда...
    Но что я при этом подумал
    Я вам не скажу никогда!
    
    Иду- и наткнулся на шварца
    И в страхе пустился бежать...
    Ах, что я шептал по дороге -
    Я вам не решаюся сказать!
    
    Поднялся к знакомой курсистке.
    Усталый от всех этих дел,
    Я пил кипяченую воду,
    Бранился и быстро хмелел.
    
    Маруся! дай правую ручку...
    Жизнь - радость, страданье - ничто!
    И молча я к ней наклонился...
    Зачем? не скажу ни за что!
    


    Цирк

    Семейство мальчиков «вынь-глаз»,
    Известных в Амстердаме,
    Даст представление сейчас
    По мишкиной программе.
    Бум-бум! за вход пять рублей,
    А с мамы – две копейки…
    Сейчас начнем! оркестр, смелей!
    Галоп для галерейки.
     
    Вот перед вами Пупс–солист
    В мамашиной рубашке.
    Он храбро съест огромный лист
    Чернильной промокашки.
    Пупс не волшебник, господа, –
    Не бойтесь! он, понятно,
    Ее без всякого труда
    Сам выплюнет обратно.
     
    Алле! известный Куки-фокс
    И кошка, мисс морковка,
    Покажут нам английский бокс.
    Ужасно это ловко!
    Свирепый фокс не ел пять дней,
    А кошка – две недели.
    Все фоксы мира перед ней,
    Как кролики робели!
     
    А вот пред вами клоун Пик,
    Похрюкай, Пик, немножко…
    Сейчас издаст он адский крик
    И дрыгнет правой ножкой.
    Он может выть, как крокодил,
    И петь, как тетя нэта, –
    Король голландский подарил
    Ему часы за это.
     
    Я сам – известный рыцарь Му.
    Вес – пуд семь фунтов в латах,
    Зубами с пола подыму
    Двоюродного брата.
    Он очень толстый и живой.
    Прошу вас убедиться –
    Он может двигать головой,
    Пищать и шевелиться.
     
    Вниманье! девочка Тото
    Пропляшет вальс бандита.
    Она хоть девочка, зато
    Ужасно знаменита.
    Тото, не бойся, не беда!
    Так надо по программе.
    Ведь в львиной клетке ты всегда
    Плясала в Амстердаме.
     
    Вот дядя Гриша. Не визжать!
    Он ростом выше шкафа
    И очень любит представлять
    Алжирского
    Жирафа.
    Гоп, дядя Гриша, на дыбы!
    Бей хвостиком по тальме!
    Он может кончиком губы
    Рвать финики на пальме…
     
    Эй, там, на сцене, все назад –
    От кресла до кроватки.
    Смотрите! это акробат
    «Вынь-глаз, стальные пятки».
    Он хладнокровен, словно лед!
    Он гибче шведской шпаги!
    Он ходит задом наперед
    В корзинке для бумаги…
     
    Конец! артисты, вылезай –
    Морковка, Пупс и Куки.
    В четверг мы едем в порт Ай-яй
    Показывать там штуки…
    Бей дядя Гриша крепче в таз,
    Тото, не смей щипатьтся…
    Семейство мальчиков «вынь-глаз»
    Уходит раздеваться.


    1917

    Чепуха

    Трепов - мягче сатаны,
    Дурново - с талантом,
    Нам свободы не нужны,
    А рейтузы с кантом.
    
    Сослан Нейдгарт в рудники,
    С ним Курлов туда же,
    И за старые грехи -
    Алексеев даже...
    
    Монастырь наш подарил
    Нищему копейку,
    Крушеван усыновил
    Старую еврейку...
    
    Взял Линевич в плен спьяна
    Три полка с обозом...
    Умножается казна
    Вывозом и ввозом.
    
    Витте родиной живет
    И себя не любит.
    Вся страна с надеждой ждет,
    Кто ее погубит...
    
    Разорвался апельсин
    У Дворцова моста...
    Где высокий гражданин
    Маленького роста?
    
    Самый глупый человек
    Едет за границу;
    Из Маньчжурии калек
    Отправляют в Ниццу.
    
    Мучим совестью, Фролов
    С горя застрелился;
    Губернатор Хомутов
    Следствия добился.
    
    Безобразов заложил
    Перстень с бриллиантом...
    Весел, сыт, учен и мил,
    Пахарь ходит франтом.
    
    Шлется Стесселю за честь
    От французов шпага;
    Манифест - иначе есть
    Важная бумага...
    
    Интендантство, сдав ларек,
    Все забастовало,
    А Суворин-старичок
    Перешел в "Начало".
    
    Появился Серафим -
    Появились дети.
    Папу видели за сим
    В ложе у Неметти...
    
    В свет пустил святой синод
    Без цензуры святцы,
    Витте-граф пошел в народ...
    Что-то будет, б р а т ц ы?..
    
    Высшей милостью труха
    Хочет общей драки...
    Все на свете - чепуха,
    Остальное - враки...


    <1905>

    Честь

    Когда раскроется игра -
    Как негодуют шулера!
    И как кричат о чести
    И благородной мести!


    <1910>

    Чижик

    "Чижик, Чижик, где ты был?"
    У Катюши кофе пил,
    С булкой, с маслом, с молоком
    И с копченым языком.
    
    А потом мы на шкапу
    С ней плясали "Ки-ка-пу"...
    Ножки этак, так и сяк,
    А животики - вот так.
    
    А потом я на окне
    Спел ей песню о весне:
    Кот мурлыкал, пес ворчал,
    Ветер шторку колыхал.
    
    А потом, потом, потом
    Дал коту я в глаз хвостом,
    Поднял крылья, клюнул пса
    И умчался в небеса!


    Читатель

    Я знаком по последней версии
    С настроением Англии в Персии
            И не менее точно знаком
    С настроеньем поэта Кубышкина,
    С каждой новой статьей Кочерыжкина
            И с газетно-журнальным песком.
    
    Словом, чтенья всегда в изобилии —
    Недосуг почитать лишь Вергилия,
            Говорят: здоровенный талант!
    Да еще не мешало б Горация —
    
    Тоже был, говорят, не без грации...
            А Шекспир, а Сенека, а Дант?
    
    Утешаюсь одним лишь — к приятелям
    (Чрезвычайно усердным читателям)
            Как-то в клубе на днях я пристал:
    «Кто читал Ювенала, Вергилия?»
    Но, увы (умолчу о фамилиях),
            Оказалось — никто не читал!
    
    Перебрал и иных для забавы я:
    Кто припомнил обложку, заглавие,
            Кто цитату, а кто анекдот,
    Имена переводчиков, критику...
    Перешли вообще на пиитику —
            И поехали. Пылкий народ!
    
    Разобрали детально Кубышкина,
    Том шестой и восьмой Кочерыжкина,
            Альманах «Обгорелый фитиль»,
    Поворот к реализму Поплавкина
    И значенье статьи Бородавкина
    «О влиянье желудка на стиль»...
    
    Утешенье, конечно, большущее...
    Но в душе есть сознанье сосущее,
            Что я сам до кончины моей,
    Объедаясь трухой в изобилии,
    
    Ни строки не прочту из Вергилия
            В суете моих пестреньких дней!


    1911

    Что кому нравится

    "Эй, смотри - у речки
    Сняли кожу человечки!" -
    Крикнул чижик молодой.
    Подлетел и сел на вышке, -
    Смотрит: голые детишки
    С визгом плещутся водой.
          
    Чижик клюв раскрыл в волненьи,
    Чижик полон удивленья:
    "Ай, какая детвора!
    Ноги - длинные болталки,
    Вместо крылышек - две палки,
    Нет ни пуха, ни пера!"
          
    Из-за ивы смотрит заяц
    И качает, как китаец
    Удивленной головой:
    "Вот умора! вот потеха!
    Нет ни хвостика, ни меха...
    Двадцать пальцев! боже мой..."
          
    А карась в осоке слышит,
    Глазки выпучил и дышит:
    "Глупый заяц, глупый чиж!...
    Мех и пух, скажи пожалуй...
    Вот чешуйки б не мешало!
    Без чешуйки, брат, шалишь!"


    1921

    * * *

    Что ты тискаешь утенка?
    Он малыш, а ты - большой.
    Ишь, задравши головенку,
    Рвется прочь он всей душой...
    
    Ты представь такую штуку -
    Если б толстый бегемот
    Захотел с тобой от скуки
    Поиграть бы в свой черед?
    
    Взял тебя бы крепко в лапу,
    Языком бы стал лизать.
    Ух, как стал бы звать ты папу,
    И брыкаться, и кричать!..
    
    Ты снеси утенка к утке,
    Пусть идет купаться в пруд.
    Лапы мальчика не шутки,
    Чуть притиснешь - и капут.


    Штиль

        Из Гейне
    
    Море дремлет... Солнце стрелы
    С высоты свергает в воду.
    И корабль в дрожащих искрах
    Гонит хвост зеленых борозд.
    
    У руля на брюхе боцман
    Спит и всхрапывает тихо.
    Весь в смоле, у мачты юнга,
    Скорчась, чинит старый парус.
    
    Сквозь запачканные щеки
    Краска вспыхнула, гримаса
    Рот свела, и полон скорби
    Взгляд очей - больших и нежных.
    
    Капитан над ним склонился,
    Рвет и мечет, и бушует:
    "Вор и жулик! Из бочонка
    Ты, злодей, стянул селедку!"
    
    Море дремлет... Из пучины
    Рыбка-умница всплывает,
    Греет голову на солнце
    И хвостом игриво плещет.
    
    Но из воздуха, как камень,
    Чайка падает на рыбку -
    И с добычей легкой в клюве
    Вновь в лазурь взмывает чайка.


    <1911>

    Экзамен

    Из всех билетов вызубрив четыре,
    Со скомканной программою в руке,
    Неся в душе раскаянья гири,
    Я мрачно шел с учебником к реке.
    
    Там у реки блондинка гимназистка
    Мои билеты выслушать должна.
    Ах, провалюсь! Ах, будет злая чистка!
    Но ведь отчасти и ее вина...
    
    Зачем о ней я должен думать вечно?
    Зачем она близка мне каждый миг?
    Ведь это, наконец, бесчеловечно!
    Конечно, мне не до проклятых книг.
    
    Ей хорошо: по всем - двенадцать баллов,
    А у меня лишь по закону пять.
    Ах, только гимназистки без скандалов
    Любовь с наукой могут совмещать!
    
    Пришел. Навстречу грозный голос Любы:
    "Когда Лойола орден основал?"
    А я в ответ ее жестоко в губы,
    Жестоко в губы вдруг поцеловал.
    
    "Не сметь! Нахал! Что сделал для науки
    Декарт, Бэкон, Паскаль и Галилей?"
    А я в ответ ее смешные руки
    Расцеловал от пальцев до локтей.
    
    "Кого освободил Пипин Короткий?
    Ну, что ж? Молчишь! Не знаешь ни аза?"
    А я в ответ почтительно и кротко
    Поцеловал лучистые глаза.
    
    Так два часа экзамен продолжался.
    Я получил ужаснейший разнос!
    Но, расставаясь с ней, не удержался
    И вновь поцеловал ее взасос.
    
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    
    Я на экзамене дрожал как в лихорадке,
    И вытащил... второй билет! Спасен!
    Как я рубил! Спокойно, четко, гладко...
    Иван Кузьмич был страшно поражен.
    
    Бегом с истории, ликующий и чванный,
    Летел мою любовь благодарить...
    В душе горел восторг благоуханный.
    Могу ли я экзамены хулить?


    Экспромт

    И мы когда-то, как Тиль-Тиль,
    Неслись за Синей птицей!
    Когда нам вставили фитиль -
    Мы увлеклись синицей.
    
    Мы шли за нею много миль -
    Вернулись с Черной птицей!
    Синицу нашу ты, Тиль-Тиль,
    Не встретил за границей?


    <1909>

    * * *

        Из Гейне
    
    Этот юноша любезный
    Сердце радует и взоры.
    То он устриц мне подносит,
    То мадеру, то ликеры.
    
    В сюртуке и модных брючках,
    В модном бантике кисейном,
    Каждый день приходит утром,
    Чтоб узнать, здоров ли Гейне?
    
    Льстит моей широкой славе,
    Грациозности и шуткам,
    По моим делам с восторгом
    Всюду носится по суткам.
    
    Вечерами же в салонах
    С вдохновенным выраженьем
    Декламирует девицам
    Гейне дивные творенья.
    
    О, как радостно и ценно
    Обрести юнца такого!
    В наши дни ведь джентельмены
    Стали редки до смешного.


    <1911>

    Юмористическая артель

    Все мозольные операторы,
    Прогоревшие рестораторы,
    Остряки — паспортисты,
    Шато-куплетисты и бильярд-оптимисты
    Валом пошли в юмористы.
    Сторонись!
    
    Заказали обложки с макаками,
    Начинили их сорными злаками:
    Анекдотами длинно-зевотными,
    Остротами скотными,
    Зубоскальством
    И просто нахальством.
    Здравствуй, юмор российский,
    Суррогат под английский!
    Галерка похлопает,
    Улица слопает...
    Остальное — неважно.
    
    Раз-раз!
    В четыре странички рассказ —
    Пожалуйста, смейтесь:
    Сюжет из пальца,
    Немножко сальца,
    Психология рачья,
    Радость телячья,
    Штандарт скачет,
    Лейкин в могиле плачет:
    Обокрали, канальи!
    
    Самое время для ржанья!
    Небо, песок и вода,
    Посреди — улюлюканье травли...
    Опостыли исканья,
    Павлы полезли в Савлы,
    Страданье прокисло в нытье,
    Безрыбье — в безрачье...
    Положенье собачье!
    Чем наполнить житье?
    Средним давно надоели
    Какие-то (черта ль в них!) цели —
    Нельзя ли попроще: театр в балаган,
    Литературу в канкан.
    Ры-нок тре-бу-ет сме-ха!
    
    С пылу, с жару,
    Своя реклама,
    Побольше гама
    (Вдруг спрос упадет!),
    Пятак за пару —
    Держись за живот:
    Пародии на пародии,
    Чревоугодие,
    Комический случай в Батуме,
    Самоубийство в Думе,
    Случай в спальне —
    Во вкусе армейской швальни,
    Случай с пьяным в Калуге,
    Измена супруги.
    Самоубийство и Дума...
    
    А жалко: юмор прекрасен —
    Крыловских ли басен,
    Иль чеховских «Пестрых рассказов»,
    Где строки, как нити алмазов,
    Где нет искусства смешить
    До потери мысли и чувства,
    Где есть... просто искусство
    В драгоценной оправе из смеха.
    
    Акулы успеха!
    Осмелюсь спросить —
    Что вы нанизали на нить?
    Картонных паяцев. Потянешь — смешно,
    Потом надоест — за окно.
    Ах, скоро будет тошнить
    От самого слова «юмор»!..
    


    1911



    Всего стихотворений: 190



  • Количество обращений к поэту: 7058







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия