Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Павел Николаевич Шубин

Павел Николаевич Шубин (1914-1950)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Азовская весна

    Летит казара, тараторя, 
    И вроде сквозного шатра 
    На берег Азовского моря 
    Туманы ложатся с утра. 
    
    Ещё косяками тарани 
    Зелёный простор не прошит, 
    И крыгами байды таранит, 
    И мокрым снежком порошит, 
    
    А мачты уже, как занозы, 
    Маячат, туман проколов, 
    Как чайки, рыбачьи колхозы 
    С утра вылетают на лов. 
    
    Чуть ветер подует - и гайда! - 
    Торопятся в море, как в дом, 
    За байдой пузатая байда, 
    Смолёный дубок за дубком. 
    
    И ночь отгремит. И на рани, 
    К жилью завернув на часок, 
    Живым серебром поморяне 
    Сырой засыпают песок. 
    
    Плащи их от моря, от пота - 
    Грубей лубяных коробков, 
    Горячая, злая работа, 
    Как спирт, веселит рыбаков. 
    
    Им снова с моряною свежей 
    И ночь ночевать и дневать. 
    И с завистью смотрит приезжий: 
    Куда ему руки девать?!
    
    Крыги - льдины.


    1947

    В Киркенесе

    Был дом. Была с наивной верой
    Подкова врезана в порог.
    Но пал на камни пепел серый,
    А дом бегущий немец сжёг.
    
    Рыбачья грубая бахила
    Валяется… Хозяев нет.
    А может, это их могила —
    Из щебня холмик без примет?
    
    Лишь у рябины обгорелой,
    Над вечной, медленной водой
    Сидит один котёнок белый…
    Не белый, может, а седой?
    
    На стуже не задремлешь, нежась,
    Но он не дрогнул, как ни звал, —
    А может, всё-таки — норвежец —
    По-русски он не понимал?
    
    Или безумье приковало
    Его к скале? Он всё забыл.
    И только помнит, что, бывало,
    Хозяин с моря приходил.
    


    Во славу разведчиков

    Врастая с костями в домашние вещи,
    На пуховиках от озноба дрожа,
    Немало поэтов прилично клевещут
    На всех, теплотою квартир дорожа:
    «Как будто зовущи
    Зелёные пущи,
    Земной тихоход на свободу отпущен;
    Ему, как немногим,
    В глухие отроги
    И к сердцу земному открыты дороги.
    Всего: поступиться
    Периной да шпицем
    И книзу с четвёртой площадки спуститься,
    Минуя свой дворик,
    Где воздух так горек,
    Где дремлет в тулуп упакованный дворник.
    На волю! И сразу,
    Доступная глазу,
    Стозвёздная полночь легла бы рассказом,
    Как шлях, по пути
    В Кременчуг и Путивль,
    Как песня, которой конца не найти.
    Сквозь ветер, сквозь ливень,
    В тяжёлом наливе
    Хлеба зашумели б с Полтавы до Ливен,
    И, хору их вторя,
    На гулком просторе
    Вздохнули бы степи от моря до моря
    Под клекот орлов,
    Под посвист ветров
    Ночами скитаний, стоянок, костров,
    Глухим океаном,
    Где жить великанам…
    Но мы — тихоходы, земля велика нам.
    И где нам до страсти
    Рискованных странствий —
    Нас солнце не греет, нас душит пространство,
    Нам буря грозна,
    Словно волчья грызня,
    И ветер палящий — не ветер — сквозняк.
    Просторы пустуют,
    Закрыты вчистую».
    Неправда, товарищи! Я протестую!
    Отряды уже
    До глухих рубежей
    Идут по дорогам былых мятежей,
    По снежным заносам,
    По дикому ворсу
    Травы — за Чапаем, за пламенным Щорсом;
    Плывут корабли
    В полуночной дали
    Сквозь льды, сквозь туманы до края земли;
    Удар принимая
    В открытые груди,
    Ведут их бесстрашные, гордые люди.
    Они не забыли
    Недавние были:
    Отцы наши кровью за землю платили,
    Чтоб дети, как в сказке,
    Смогли, осмелев,
    Стоять по-хозяйски
    На этой земле.
    А если меж старых,
    Семейственных, ярых
    Реликвий живут ещё люди в футлярах,
    То разве для них,
    Погребённых в пыли,
    Весельем наполнена чаша земли?..


    Другу

    Помнишь, в детстве снились нам с тобою 
    Выгнутые крылья парусов, 
    Волны океанского прибоя, 
    Вольное дыхание лесов. 
    
    Там всегда стреляли ружья верно, 
    Побеждали храбрые в бою… 
    Мальчики Майн Рида и Жюль Верна 
    Жили в том несбыточном краю. 
    
    А у нас ивняк на косогоре, 
    Тина полувысохшей реки; 
    Вместо тигров на степном просторе 
    Жили толстопузые сурки. 
    
    Тишина уездная, степная, 
    Вечеров вишнёвых забытье… 
    - Где она, страна чудес? 
    - Не знаю… 
    Может быть, и вовсе нет её. 
    
    Только нам запомнился надолго 
    Детский сон о сказке наяву. 
    И когда заполыхала Волга 
    Нефтью, подожжённой на плаву, 
    
    И когда, наглей и оголтелей 
    Яростной заморской саранчи, 
    Воющие «юнкерсы» летели 
    Дьяволами чёрными в ночи, - 
    
    Нам она была светлее рая - 
    Отчая, родимая земля. 
    К ней мы прижимались, умирая, 
    Только об одном её моля: 
    
    - Дай нам силы, помоги подняться, 
    Вырваться из предмогильной тьмы, 
    Дай нам насмерть повалить германца: 
    Пусть фашист погибнет, а не мы! 
    
    И уже не в сказке, - 
    Достоверно 
    И у нас в степи, как в том краю, 
    Нарезные ружья били верно, 
    Побеждали храбрые в бою. 
    
    Вот стоим мы. В сини поднебесной - 
    Балочки, поля да ковыли… 
    Нет любимей, не сыскать чудесней 
    Этой отвоёванной земли! 
    
    А за синью - дальние границы, 
    А за ними, ростом - великан, - 
    Меж камней, хитрее кружевницы 
    Вяжет пену Тихий океан. 
    
    Лёгкий парус, выгнувшийся гордо, 
    И - леса из наших детских снов; 
    Тигр ведёт усатой хитрой мордой, 
    Чуя запах диких кабанов… 
    
    Вот она, большая доля наша! 
    Долог будет встречи этой час - 
    Морем 
    Неба яшмовая чаша 
    До краёв наполнена за нас!


    Жена приехала на фронт

    Гуляла стужа-именинница
    По одиночкам-номерам,
    Тюрьмоподобная гостиница
    Без ламп сдавалась вечерам.
    
    Шли сапоги, шуршали валенцы,
    В кромешной тьме стучали лбы,
    Дрались неведомые пьяницы,
    Летела сажа из трубы.
    
    Толпилась очередь у нужника,
    Ворчали краны без воды,
    И хвост крысиный из отдушника
    Свисал с сознаньем правоты.
    
    Но — бог свидетель — я не сетую,
    Благословляя в сотый раз
    Окно, закрытое газетою,
    Кровати ржавый тарантас;
    
    И стол с базарною закускою,
    И — в заоконочье — ледок,
    Зимой просёлочною, русскою
    Заполонённый городок…
    
    На спинке стула платье синее
    Всю ледяную ночь цвело
    Той васильковою Россиею,
    Где нам с тобой всегда светло!
    


    * * *

    Кажется, и двух-то слов не скажешь
    О такой суровой и простой.
    Вот ты вся здесь: меловые кряжи,
    Дальний лог, забытый и пустой,
    Тихие купальщицы-ракиты,
    Травами заполонённый дол, —
    Всё, что здесь бездомным и забытым
    В босоногом детстве я прошёл,
    Всё, что нёс, как дорогую память,
    Вынянчив и выстрадав сполна…
    …Вот опять стоят перед глазами:
    Жёлтые пески за плывунами,
    Поле с лебедой и васильками,
    Летняя багровая луна.
    Что я видел здесь? — Кривую хату,
    Животы, набухшие водой,
    Голод, злобу… И над всем распятый
    Грозный крест на церкви золотой.
    Мать молилась: «Не карай! Помилуй!»
    Миловал — и мёрли сыновья.
    Миловал — гуляли воротилы,
    Слава поднималася твоя,
    Вольный, знаменитый Дон Иваныч
    (Тонкий колокольчик под дугой),
    Из конца в конец — голодный, рваный,
    Славный балыками и ухой.
    Тихий! Так ли? В чьих же это сказах,
    В чьих же песнях и до наших дней, —
    Триста лет спустя бунтует Разин
    Силой непокорною своей.
    Он прошёл грозой сквозь все туманы…
    «Тихий, Тихий», — врало вороньё, —
    Это низовые атаманы
    Хоронили прошлое твоё,
    Чтобы ты глядел в лицо усадьбам
    Самой верноподданной рекой:
    Это — то, что в памятном двадцатом
    Навсегда рассеял Примаков,
    Уводя отряды в дымных травах
    Умирать за новые края…
    Вот откуда поднималась слава,
    Радостная молодость твоя,
    Чтоб садов твоих надречных свежесть
    Здесь не увядала никогда,
    Чтобы шли по синему безбрежью
    С яровой пшеницей поезда,
    Чтобы там, где навсегда бездомным
    Сгибло детство горькое моё,
    Выносили липецкие домны
    Золотое, тяжкое литьё.


    * * *

    Как хорошо, прижавшись тесно,
    За столько лет вдвоём молчать:
    Всё этой тишине известно,
    На что не надо отвечать.
    
    Мы выстояли в поединке,
    Но с нами старые бои,
    В них первые твои сединки
    И шрамы первые мои.
    
    И столько порознь дней тревожных
    Пришлось нам с этим днём связать,
    Что только сердцем сердцу можно
    Об этом молча рассказать.


    Ленинград

    Этот город бессонный, похожий на сон,
    Где сияющий шпиль до звезды вознесён,
    Город башен и арок и улиц простых,
    Полуночный, прозрачный, как пушкинский стих,
    Снова он возникает из мглы предо мной,
    До безумия — прежний, до горя — иной.
    
    Перерублен садовых решёток узор,
    Под ногами валяется бронзовый сор,
    Вечный мрамор Атлантов в подъезде дворца
    Перемолот, дымится под ветром пыльца;
    И на жгучую, смертную рану похож
    Жаркий бархат оглохших Михайловских лож.
    
    Что мне делать теперь? Как войти мне теперь
    В этот раненый дом, в незакрытую дверь?
    Здесь глаза мне повыколют жилы антенн,
    Паутиной обвисшие с треснувших стен,
    Онемят фотографии мёртвых родных
    И задушит зола недочитанных книг.
    
    Ничего, я стерплю. Ничего, я снесу
    Огневую — от бешеной боли — слезу.
    На крестах площадей, на могилах друзей,
    Всей безжалостной силой и верою всей,
    Молча, зубы до хруста сжимая, клянусь:
    — Ленинград, я к тебе по-иному вернусь!
    
    По степям и болотам не кончен поход,
    Над землёю проносится огненный год,
    На обломках Берлина ему затухать,
    На развалинах Пруссии нам отдыхать,
    И да будет, ржавея на наших штыках,
    Кровь врага оправданием нашим в веках.
    
    Там, в проулках чужих городов-тайников,
    В час расплаты отыщут своих двойников
    Каждый дом, каждый листик с чугунных оград,
    Каждый камень твоих мостовых, Ленинград!
    Кто посмеет упрёком нас остановить,
    Нас, из братских могил восстающих, чтоб мстить?
    
    Слишком мало обратных дорог у солдат,
    Но возникнешь пред тем, кто вернётся назад,
    Воплощением наших надежд и страстей,
    Ты — внезапный и вечный в своей красоте,
    Как бессмертная сказка на снежной земле,
    Как мгновенный узор на морозном стекле.


    На Рыбачьем

    Ветрами выбитый, рябой
    Пятиаршинный снег,
    Как бурей вспененный прибой,
    Остановивший бег,
    
    Он пожелтел, окаменев,
    Как Мамонтова кость,
    В нём всех морозов тёмный гнев
    И всех метелей злость.
    
    И одинокий гул морей —
    Пространств бездомных весть,
    И равнодушье дикарей,
    И ненависть в нём есть.
    
    Сугробы словно сундуки
    С кащеевой казной,
    Но вот встают из них дымки
    И отдают сосной.
    
    И звякает во тьме ведро,
    Скрипит отвесный трап;
    В землянке, вырытой хитро,
    Домашний тёплый храп.
    
    Сейчас — подъём, и самовар
    Заплачет на столе,
    Как в детстве, как в саду — комар,
    Как где-нибудь в Орле,
    
    Где дом шиповником пропах,
    Где рожь и васильки…
    Живут в сугробах, как в домах,
    Орловцы-моряки.
    
    Так кто сказал, что злобен снег,
    Неласковы края?
    Нет, врёшь, я — русский человек,
    Здесь — Родина моя!
    


    Ночь

    Луны в августе над Окою
    Красноваты и широки.
    В голубином ночном покое
    Чуть колышутся тростники.
    Пахнут хмелем сухим баштаны,
    Мятой сонною, луговой.
    Звёзды, синие, как тюльпаны,
    Низко-низко над головой.
    Слышно: вышел с разъезда скорый,
    Шпалы стонут под изволок.
    Замирает у семафора
    Дальний стрелочника рожок.
    В крайних улицах — тихо, пусто…
    Ночь пробродишь всю напролёт,
    Сам не зная, какое чувство
    И зачем, и куда зовёт.
    Разметавшись по всем дорогам,
    В тёплом сне молодых ракит,
    Над Рязанью и Таганрогом
    Вот такая же ночь стоит.
    И такие ж, как я, ребята
    Провожают подруг, не спят.
    Так и надо им… Ну а я-то?
    Что мне — горе чужих ребят?
    Я не думаю о подруге.
    …Спотыкаясь впотьмах, шепчу:
    «Что мне девушки всей округи, —
    Я и видеть их не хочу!
    Я — такой… Я совсем не лирик.
    Да!»
    …А звёзд бесконечный шлях
    Всё светлей на ночных лугах.
    
    У заставы бродячий лирник
    Спит, раскинувшись в лопухах.
    
    Я ему говорю, вздыхая:
    «Дед, а я вот хожу… ищу…
    Может, всё-таки есть такая,
    О которой теперь грущу?
    С ней одной повстречаться мне бы…
    Чем я хуже других ребят?..»
    
    Лирник спит. Розовеет небо.
    Тише тополи говорят.


    Осень

    Мне хочется писать стихи
    О том, как улицы тихи,
    Как, выряженные в закат,
    Стареют клёны у оград,
    И светлы линзы луж литых,
    И дно в пластинах золотых,
    И городок до самых крыш
    Опущен в голубую тишь,
    Где, небо постелив на дно,
    Бездонно каждое окно
    И дремлет тихая заря
    В хрустальном кубке октября.
    Как бы струясь из-под воды, —
    Бесшумны лёгкие сады.
    И, зажжены неярким днём,
    Кипят огнём и серебром,
    Вплывая лопуху под ласт,
    Кудрявые кораллы астр.
    
    Пойди туда, где берег прост
    И море видно во весь рост.
    В библейской простоте песка —
    Пространств бездомная тоска,
    И каменные лишаи
    В копейках рыбьей чешуи.
    Там вечный бой и древний зов
    Летящих в бездну парусов,
    Скитальцев грозная купель —
    Могила их и колыбель,
    И Млечного Пути покров
    Над лёгкой Розою Ветров.
    
    И сердце обожжёт тоской
    Безродной вольницы морской,
    У мыса Горн кровавый вал
    Расколется на зубьях скал,
    И дюны Огненной Земли
    Тебе покажутся вдали.
    Тысячелетний бой — не сон:
    Ты — Одиссей, и ты — Язон,
    Всех парусов свистящий бег
    Тебе знаком, ты — Человек,
    Ты всё стерпел, чтоб жить в дому,
    Там, где велел ты быть ему.
    
    Пойдём! Твой дом перед тобой —
    Оранжевый и голубой,
    В осенних, гаснущих огнях,
    В проспектах, парках, пристанях,
    С листвой по лестницам крутым,
    С луной над Рогом Золотым.


    Пакет

    Не подвигались стрелки «мозера». 
    И ЗИС, казалось, в землю врос. 
    И лишь летело мимо озера 
    Шоссе с откоса на откос. 
    
    От напряжения, от страха ли - 
    Шофёр застыл, чугунным став, 
    А за спиной снаряды крякали, 
    На полсекунды опоздав. 
    
    Прижавшись к дверце липкой прядкою, 
    Чтобы шофёру не мешать, 
    Фельдъегерь всхлипывал украдкою 
    И вновь переставал дышать. 
    
    И из виска, совсем беззвучная, 
    Темно-вишнёвая на цвет, 
    Текла, текла струя сургучная 
    На штемпелёванный пакет.


    Август 1945, Харбин

    Разведчик

    Он оседал. Дыханье под усами
    В оскале рта рвалось, проклокотав…
    Он трое суток уходил лесами,
    Ищеек финских в доску измотав,
    
    И здесь — упал. На солнце — золотая
    Сосна стояла. Рядом. В трёх шагах.
    Горячим ртом морозный снег глотая,
    Он к ней подполз рывками, на локтях.
    
    К её коре сухой, по-лисьи рыжей,
    Щекой прижался, бледен, полужив.
    Потом он сел и на сугробе лыжи
    Перед собой крест-накрест положил
    
    И два тяжёлых диска автоматных
    На них пристроил. И закрыл глаза.
    И белый наст в зелёных зыбких пятнах
    Пополз сквозь тьму, в беспамятство скользя.
    
    Заснуть, заснуть… Ценою жизни целой
    Купить минуту сна!.. Но он поднял
    Замёрзшим пальцем веко и в прицеле
    Увидел в глубину пространство дня;
    
    И в нём — себя, бегущего лесами, —
    Нет, не от смерти, нет!.. Но если смерть, —
    Он вновь непримиримыми глазами
    До смерти будет ей в лицо смотреть…
    
    А там, в снегу, бежит, петляет лыжня,
    И ясный день так солнечен и тих,
    Что как-то вдруг непоправимо лишне
    Враги мелькнули в соснах золотых.
    
    О, у него терпения хватило,
    Он выждал их и подпустил в упор,
    И автомата яростная сила
    Вступила с целой полусотней в спор.
    
    Он не спешил. Отрывисто и скупо
    Свистел свинец его очередей.
    И падали в халатах белых трупы,
    Похожие на птиц и на людей.
    
    Его убили выстрелом в затылок.
    И ночь прошла. У раненой сосны
    Он так лежал, как будто видел сны,
    И ясная заря над ним всходила.
    
    Вкруг головы, сугробы прожигая,
    Горел в снегу кровавый ореол.
    Он вольный день встречал и, как орёл,
    Глядел на солнце. Прямо. Не мигая.
    


    Солдат (Зелёной ракетой)

    Зелёной ракетой 
    Мы начали ту 
    Атаку 
    На дьявольскую высоту. 
    
    Над сумрачной Лицей 
    Огонь закипел, 
    И ты распрямиться 
    Не смог, не успел. 
    
    Но взглядом неробким 
    Следил, неживой, 
    Как бился на сопке 
    Отряд штурмовой, 
    
    Как трижды катились 
    С вершины кривой, 
    Как трижды сходились 
    Опять в штыковой: 
    
    Удар и прыжок - 
    На вершок, 
               на аршины, 
    И рваный флажок 
    Заалел над вершиной. 
    
    В гранитной могиле, 
    Сухой и крутой, 
    Тебя мы зарыли 
    Под той высотой. 
    
    На той высоте 
    До небес взнесена 
    Во всей красоте 
    Вековая сосна. 
    
    Ей жить - охранять 
    Твой неначатый бой, 
    Иголки ронять, 
    Горевать над тобой. 
    
    А мне не избыть, 
    Не забыть до конца 
    Твою 
         не убитую 
    Ярость бойца. 
    
    В окопе холодном, 
    Безмолвный уже, 
    Ты всё на исходном 
    Лежишь рубеже. 
    
    И, сжатый в пружину, 
    Мгновенья, года 
    Готов - на вершину, 
    В атаку, туда, 
    
    Где в пламя рассвета, 
    Легка и грустна, 
    Зелёной ракетой 
    Взлетает сосна.


    1945

    * * *

    Стоял сентябрь в аллеях Петергофа,
    И где-то в травах, слышимый едва,
    Дышал прибой, опять слагая в строфы
    Веками позабытые слова.
    
    Всё было сном: фонтаны и трава,
    Леса в огне, подобные закату.
    Лишь яхта, убегавшая к Кронштадту,
    Крылатая, одна была жива.
    
    И я тогда подумал о тебе,
    Единственной и в радости и в горе,
    Что стало так, — и ты в моей судьбе —
    Как эта яхта в предвечернем море,
    Совсем одна живёшь…
    
    Но целый свет
    Мне повторяет голос твой стоусто,
    Пока ты — здесь, уйдёшь — и станет пусто,
    Как там, где — помнишь? — парус был и — нет…


    * * *

    Страна, страна! Не мне права
    Воспеть тебя даны;
    Я слишком беден на слова,
    А те, что есть, бледны.
    
    И мне в углу не день, не час —
    Сто лет пером скрипеть, —
    Не перечесть твоих богатств,
    Границ не осмотреть.
    
    Мне б стать высокой тучею,
    Чтобы твою красу
    Весеннюю, цветущую
    Увидеть сразу всю;
    
    Мне б в хлебном поле вырастать,
    Мне б полыхать огнём,
    Водить в тумане поезда
    В безбрежии твоём;
    
    В Магнитогорске лить чугун,
    Лететь сквозь ночь к звезде…
    И горько мне, что не могу
    Я сразу быть везде!


    * * *

    Тихие ветры гуляют над степью,
    В жёлтой пыли угасают следы.
    Душному, сонному великолепью
    Трав и садов не хватает воды.
    Жалобный голос телка с огорода,
    Пчёлы, и мёд — как размякшая медь…
    Так одомашнена эта природа,
    Что и кузнечики бросили петь.
    
    Мне ни к чему годовые запасы:
    Небо не всунешь в заплечный мешок…
    
    Этот телёнок — ходячее мясо,
    Тихой судьбой приготовлен в горшок;
    Это рябая жена счетовода,
    В сахаре выварив с вишен оброк,
    Словно телятину хочет природу
    Высушить, законсервировать впрок.
    Глупая!.. Если б к тебе мимоходом
    Сад протянул не листву, не цветы, —
    Банку плодов, засиропленных мёдом,
    Как бы была осчастливлена ты!
    И в тайниках коммунальной квартиры,
    Зависть угрюмых соседей будя,
    Жили бы летних степей сувениры —
    Без ветерков, без грозы, без дождя.
    Ну а ко мне равнодушны соседи;
    Комната. Окна. За окнами — тьма.
    Ворсом морозной и нищенской седи
    В них с октября поселится зима.
    И ленинградское хмурое утро
    Будет следить, как, ровняя уток,
    Ткёт тишина равнодушно и мудро
    Тёплых снегов оренбургский платок.
    Что я, влюблённый в рождение жизни,
    В каменной изморози отыщу?
    Солнце не выглянет, дождик не брызнет,
    Песню-коленце не выведет щур…
    Но у меня неотцветших черёмух
    Гроздья походная папка хранит.
    Тронь! — и раскатами первого грома
    Даль предвечерняя заговорит.
    Тронь! — и ветрами скитаний и странствий,
    Плеском, прозрачною песней дрозда
    Хлынут в лицо грозовые пространства,
    Тенями вдаль проскользнут поезда.
    Но у меня, поведённые болью,
    Сокол упругие крылья простёр…
    
    Знала ли ты поднебесную волю,
    Душу, летящую в ясный простор?
    
    Твой обиход установлен и прочен:
    Трезвая жизнь, с лебедями кровать.
    Благо — сосед беспокоен не очень,
    Заперты двери… О чём горевать?
    
    Но благоденствия сытую силу,
    Ровный покой от еды до еды
    Вешняя ночь от меня уносила,
    В лазах звериных теряла следы…
    
    Радуйся! — Гор родниковые кряжи,
    Лес, начинающий лосем трубить, —
    Кажется, я ничего здесь не нажил,
    Кроме уменья живое любить;
    Радуйся! — ты домовита. Но снова,
    Трижды голодный, покинув жильё,
    Только на отблеск костра путевого
    И променяю довольство твоё,
    
    И при кончине моей на рассвете
    Встретит не узкий бревенчатый сруб —
    Небо, бездонное небо и ветер —
    Шёпот моих остывающих губ.


    Товарищ

    Слабоголосый, маленького роста, 
    На постаменте он расправил плечи, 
    И - бронзовый - он был уже не просто 
    Бесстрашен или яростен, но - вечен. 
    
    Корреспонденты, разложив блокноты, 
    О бое том расспрашивали нас, 
    Как будто сами не имели глаз. 
    - Чего им надо? Он из нашей роты!


    Маньчжурия, 1945

    Трое

    Когда бойцы прорвались к сердцу боя,
    Где, шевелясь и плача, как живой,
    Снег превратился в месиво рябое,
    Размолотый волною огневой,
    
    Из скрытого в седом сугробе дзота,
    В затылок им, исподтишка, в упор
    Хлестнули три немецких пулемёта,
    Тупые рыла высунув из нор.
    
    Какой-то миг — и взвод поляжет строем,
    Как березняк, погубленный в грозу.
    Какой-то миг!.. Но — яростные — трое
    Уже рванулись к щелям амбразур!
    
    Замолкни, смерть! В глаза твои пустые,
    Где навсегда остановилась тьма,
    Глядят большевики как жизнь — простые,
    Бессмертные, как Партия сама!
    
    Здесь, заслонив друзей живою стенкой,
    Руками обхватив концы стволов,
    Легли Красилов и Герасименко,
    Упал — на третий — грудью Черемнов.
    
    Они стволы закрыли и телами
    Прижались к ним, прицел перекосив,
    В стволах свинец расплавленный и пламя
    Своей горячей кровью погасив.
    
    О Родина! Они тобою жили,
    Тебе клялись сквозь тьму, сквозь немоту,
    Они тебе и мёртвые служили
    И, отслужив, остались на посту!
    
    Не просто гнев иль мужество, велели
    Им головой ответить за других, —
    Нет, ясное сознанье высшей цели
    На эту смерть благословило их!
    
    И называя лучших поимённо
    И в горести, и в гордости своей,
    Земля родная, преклони знамёна
    Перед бессмертной славой сыновей.


    * * *

    Ты думаешь, что я - простак, 
    И жизнь поэта - трын-трава… 
    Наверное, всё это так, 
    И ты, по-своему, права. 
    
    Есть ярость женская в тебе, 
    А я уже устал, - прости, 
    Мне нечем хвастаться в судьбе 
    И защищаться на пути. 
    
    Хотелось просто видеть дом, 
    Тебя и сына, и сказать: 
    - Всё, что добуду я трудом, 
    Бери и правь семьёю, мать! 
    
    Вот ты и сын, 
    Расти его, 
    А мне не надо ничего.


    * * *

    У меня жена была —
    Настоящая пила.
    День и ночь она, бывало,
    Мне покоя не давала:
    
    То зачем я тихо сплю,
    То зачем во сне храплю,
    Почему стоптал ботинки,
    Почему усатый морж —
    Тот, что в книжке на картинке, —
    На меня весьма похож?..
    
    Бросил я свою жену
    И уехал на войну.
    
    Ну уж, думаю, в лесу-то,
    При условии войны,
    Я в любое время суток
    Буду счастлив без жены.
    
    Только я подумал это,
    Только я засел в блиндаж,
    Как ко мне подходит некто,
    Вынимает карандаш.
    
    И быстрей, чем говорится,
    Отдаёт такой приказ:
    — Надо Вам, Гвоздёв, побриться,
    Это — раз!
    
    Сапоги текут-тоскуют,
    Пуговки висят едва,
    Значит, надо в мастерскую,
    Это — два.
    
    Мыться можете без риска
    От зари и до зари,
    Вот для бани Вам записка,
    Это — три!
    
    Отвечаю по уставу:
    — Есть, товарищ старшина!
    Поворачиваюсь вправо, —
    Повернитесь-ка ещё
    Через левое плечо…
    
    Брился в бане,
    Мылся в чане,
    Сапоги расчистил в дым,
    Но по части замечаний
    Старшина неистощим.
    
    В этом смысле старшина
    Даже хуже, чем жена.
    
    Я теперь красив ужасно:
    И в работе, и в бою
    Вымыт — красно,
    Выбрит — ясно,
    Сам себя не узнаю!
    И всего тому вина —
    Наш товарищ старшина.
    …Я такого старшину
    Не сменяю на жену!
    


    Эстафета

    Всадник скрылся в пшенице
    Возле низких ракит,
    Только шапка, как птица,
    Над пшеницей летит.
    
    И погоня от брода
    По летящей, по ней,
    Бьёт, не спешившись, с ходу,
    С запалённых коней.
    
    Как сквозь дымку всё это,
    Как во сне оживёт:
    Степь Задонская. Лето.
    Восемнадцатый год.
    
    И высокий, сутулый,
    С тёмной мукой в глазах,
    Навзничь брошенный пулей,
    Неизвестный казак.
    
    С боязливою лаской —
    Чувством тёплым одним —
    Два дружка, два подпаска
    Наклонились над ним.
    
    Смерть его распростёрла,
    Словно крест, у межи,
    Кровь толчками из горла
    С тихим свистом бежит;
    
    И не слышно ни слова,
    И дыхания нет,
    Лишь из пальцев лиловых
    Чайкой рвётся пакет.
    
    А куда его надо
    И кому передать?
    Не случилось ребятам
    Научиться читать.
    
    Но сияние алой
    На папахе звезды
    Больше слов рассказало
    Пастухам молодым.
    
    И, дорогу срезая
    По широкой кривой,
    Старший, набок сползая,
    Поскакал к Таловой.
    
    Там за волю сражаться,
    Как своих сыновей,
    Вёл полки богучарцев
    Василенко Матвей.
    
    Ой вы, дальние дали,
    Ветра вольного гик!
    …А второго пытали
    Лютой пыткой враги.
    
    Рыжий сотник глумился:
    «Что ж ты, милый, молчишь?
    Где товарищ твой скрылся?
    Не видал, говоришь?»
    
    И нагайка, змеёю
    Завиваясь к концу,
    Била, бешено воя,
    По глазам, по лицу…
    
    И ни слова, ни знака.
    Сотник вскинул клинок:
    «Что же, скажешь, собака?»
    Но молчал паренёк.
    
    Словно в поле ромашка
    Под свистящей косой,
    Пал он, срезанный шашкой,
    Непокрытый, босой…
    
    Гей вы, степи, далече
    Ваш дымится восход!
    Смертною пулею мечен
    Восемнадцатый год.
    
    Таловая и Лиски,
    Воронцовка, Бахмут!
    Поимённые списки
    Павших не перечтут.
    
    Но об этом подпаске
    Есть: «Погиб за народ
    Васька Савинков. Ваське
    Шёл пятнадцатый год».


    * * *

    Я думал, что, в атаках выжив,
    К земле обугленной вернусь,
    И по-иному мир увижу,
    И ничему не удивлюсь.
    
    И вот в ночном морозном русле —
    Дорога звёзд, заря во льду,
    И дровни, звонкие, как гусли,
    Поют и плачут на ходу.
    
    И что-то, жгучее на пробу,
    От горла хлынуло к глазам,
    Когда медведем из сугроба
    Дом вывернулся к подрезам.
    
    Как ни мели метели дружно, —
    Он дышит мирно и тепло,
    И отсвет печи добродушно
    Подмигивает сквозь стекло.
    
    И не бывал я на чужбине,
    И на висках не седина,
    А только иней, лёгкий иней, —
    Январских далей тишина.
    
    Я изумлённо снова вижу
    Серебряный — на синем — сад,
    Звезду, присевшую на крышу,
    Как миг, как жизнь тому назад.
    
    Таинственны и непонятны
    Следов вороньих письмена,
    И снежной крыши пряник мятный
    В дымке младенческого сна.


    * * *

    Я люблю тебя тою любовью, 
    Для которой все меры малы - 
    Дыба, 
    Плаха ли, 
    Пуля в межбровье, 
    На ногах - 
    До костей - 
    Кандалы. 
    
    И во имя ликующей муки - 
    На поруки? - 
    Не надо! Назад - 
    В ад, 
    За тихий твой, 
    За близорукий, 
    Словно только приснившийся 
    Взгляд. 
    
    Что мне делать 
    Без этой неволи, 
    Где и чем 
    Свою душу согреть? - 
    Нет, когти моё сердце 
    До боли, 
    Прикажи, 
    Повели умереть! 
    
    Так и лягу, 
    Не муж и не мальчик, 
    Отщепенец, 
    Простак и мудрец, 
    Помыканием 
    Тысячи мачех 
    Изуродованный вконец. 
    
    Но тебя, 
    Как Спаситель Иуду 
    За терновый венец и за кровь, 
    Никогда, никогда не забуду, 
    Моя злая, 
    Земная любовь!




    Всего стихотворений: 24



  • Количество обращений к поэту: 4347







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия