Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Василий Михайлович Кубанёв

Василий Михайлович Кубанёв (1921-1942)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    12 июля

    Облака и дрожь наполняли тишину.
    Тишина и горячие руки.
    Неразрывные руки. Юные руки.
    Взвилось солнце, махая яркими крыльями,
    Сильными и горячими, как юные руки.
    
    Руки слив, идти по косогорам,
    По безвестным, непривычным местам идти,
    Идти и идти, ни о чем не думать, ничего не желать,
    Только одного желать — идти,
    Дальше идти, дальше идти.
    
    Просторы горделивые и пугающие,
    Непогодь безалаберная, зловредная смерть —
    Все отступает и рассыпается
    Перед этим союзом рук,
    Своей смелостью побеждающих смерть.
    
    Кровь, выплескивающаяся из сокровенных глубин
    Мятущихся, нежных сердец,
    Переливается через руки
    Из сердца друга в сердце друга
    И переносит с собою в сохранности
    Особенности обоих сердец.
    
    Мир, отраженный в этих сердцах,
    Растекается вместе с кровью,
    Заполняет собою все, все,
    И нельзя разобрать, где кончается мир
    И начинается человек, ограниченный кровью.
    
    Упрямо и легко идут двое,
    Идем двое,
    Осененные радостью близости и соединенности.
    Да здравствует вечный сплав
    Волнующихся рук,
    Устремленных к свету каждым движением,
    Каждым невидимым порывом!


    Анекдот

    У одного моего знакомого —
    Представьте себе! — заболели зубы,
    Он стал лечить их — хи-хих-хи — водкой
    И сделался — ха-ха-ха — пьяницей,
    Вот — гог-го-го — и все!
    А вот — хе-хе-хе — еще фактик…


    Бал

    Ослепительные шепоты,
    Тра-ля-ля,
    тра-ля-ля.
    Сердце красавицы —
    тра-ля, тра-ля.
    Кривые ноги —
    тра-ля-ля-ля.
    Потрясающая придурь.


    Бессмертие

    Мороз дает зерну ростки
    И прививает гибель.
    Зерно сгнивает, а ростки,
    Созрев, выводят зерна.


    Библиотека

    Шеренги глаз, впитавших мирозданье
    И, может быть, друг друга,
    смирно стынут.
    Из отдаленья, обратившись к ним,
    Я вижу скопище планет и слез,
    Порой неотличимых друг от друга.
    А подобравшись ближе — узнаю,
    Как в океане шумном и блестящем,
    Себя, свои привычки и черты,
    И вижу, как кричат мои глаза.


    Благородство

    Мне кажется —
    Лучший из всех друзей —
    Мой ненавистный,
    Мой нежный недруг.
    Он хлещет истиной
    По щекам.
    И я не хочу
    Шелохнуться от счастья.
    Я подожду,
    Пока выкрепнет он.
    Тогда я вступлю с ним
    В открытую битву.
    Он — самый чуткий
    Из всех людей.
    Он — самый отъявленный
    Мой наследник…


    Брат

    Шли мы улицей и вот 
    Разговоры начали. 
    «А братуху моего 
    В летчики назначили».  
      
    Потому-то Мишка весел, 
    Потому-то Мишка рад. 
    Нам отлично был известен 
    Самый старший Мишкин брат.  
      
    Расстегнув рубашки ворот, 
    Со значками на груди, 
    Он не раз нас в лес за город 
    И на озеро водил.  
      
    И когда набросил вечер 
    Покрывало темноты, 
    Понесли ему навстречу 
    Мы пахучие цветы.  
      
    Будто в горле стала глыба: 
    Мы молчим, и он молчит. 
    Наконец он нам «спасибо», 
    Улыбаясь, говорит.  
      
    «Пусть, за спину руки спрятав, 
    Точит враг свои ножи, 
    Я подарок ваш, ребята, 
    Постараюсь заслужить».


    В дни разлуки

    Исходи весь город
    Поперек и вдоль —
    Не умолкнет сердце,
    Не утихнет боль.
    
    В чьих-то узких окнах
    Стынет звон и свет,
    А со мною рядом
    Больше друга нет.
    
    Сколько не досказано
    Самых нежных слов!
    Сколько не досмотрено
    Самых нужных снов!
    
    Если б сил хватило,
    Можно закричать:
    На конверте белом
    Черная печать.
    
    И знакомый почерк
    Поперек и вдоль.
    Чем письмо короче,
    Тем длиннее боль.
    
    В дни разлуки дальней
    Письменная весть —
    Самое большое
    Из всего, что есть.


    Война

    Опускается занавес.
    Люстры развенчаны.
    Лицедеи раздеты.
    Бокалы гремят.
    Распоясался фарс.
    Кто героя разыгрывал вечером,
    Кувыркается поземи,
    рванью костюмной примят.
    Но приверженность к жестам,
    ролями положенным,
    Пробивается
    телом сквозь продранный плащ.
    Даже кровь, как вино, —
    откровенная,
    вольная,
    ложная.
    И одно только правильно:
    плач.


    Время

    Календарь шелести. Я мечусь. И, однако.
    Все — как прежде. И я говорить не устал:
    Я — однажды, один, одинок, одинаков,
    Я — плацдарм, я — властитель, я — пленный, я — стан.
    Где мой враг, где я сам, и куда сторониться?
    Убегать ли от рук, от колен, от лица?
    И опять к ним стучаться, и в них хорониться,
    А беду переждав, снова их отрицать?
    Отрицать отрицанье, лукавить и клясться,
    Проклинать, заклинать и на ложное весть —
    Или сдаться, расплыться, расплакаться кляксой,
    Запыленным, угрюмым бурьяном зацвесть,
    В наказанье себе, в назиданье небывшим?..
    Нет, не выйдет. Как гляну в глаза я траве?
    Если б можно подняться потише, повыше
    На одно лишь мгновенье и — сгинуть навек.
    Нет, навек — это страшно, и это — иное.
    Надо сразу подняться, и этот подъем
    Пусть меня обессилит, отнимет мне ноги,
    Все отнимет, и я упаду в забытье.
    А спросонок — нечаянно б выйти на стужу,
    Встать на холод и, до основанья простыв,
    Все в себе разморозив, собраться потуже,
    Стать действительно и первобытно простым.
    Чтобы в голую сущность, в живую реальность
    Через время и место уметь проникать,
    Прекратить нестепенный дурацкий диагноз
    Над зеркальностью собственного двойника,
    Жить и жить, не слезясь
    в мировеющий космос.
    Чем он лучше тех кузниц,
    что рядом стучат,
    Тех домов, что огнятся
    так скромно и поздно,
    Тех костров, что дымят
    в разноцветных ночах?
    Жить — пока не задушит, пока не раздавит,
    Жить — и это не выхитр, не выход, а ход.
    Пусть же вечностью меряется мирозданье.
    А для нас единица движения — год.
    Как ее увеличить, оставив такой же?
    Как двоенья избечь, одинокость избыть?
    Как с словесностью разом, без крови, покончить?
    Как пройти через стены старинной избы?
    Как увидеть без краски и без одеянья
    Существующих сущностей существо?
    Как на деле действительным сделать деянье?
    Как достичь и постигнуть себя самого?
    Ничего не понять без движенья, но как же
    Влить себя в этот вихрь, лед роднящий с огнем?
    Кто задание даст мне, кто путь мне покажет?
    Кто не даст мне ненужно расплавиться в нем?
    Кто возьмет перемены в хорошие руки?
    Я расту. Обиход мой давно устарел.
    Очень близкие, очень далекие звуки
    Умирают и бредят на свежем столе:
    Деньги, зеркало, блюдце с водою и просо.
    Каждый день, каждый день
    для меня коляда.
    Я сижу. Надо мною сердито и просто
    Неживою листвой шелестит календарь.


    Гуманность

    Длинная, вялая собака
    Лежала на улице, около лужи,
    Под ней копошились, радостно пища,
    Бессмысленные, подслеповатые комочки.
    Я хотел пожалеть собаку,
    Прикрыть и согреть ее своим телом…
    Собака меня укусила за палец,
    Из пальца выпала светлая капля.
    Я хотел проклясть собаку,
    Но вместо проклятья кинул ей хлеб.
    Я ж знаю: она меня ущипнула,
    Чтоб сохранить свои бессмысленные комочки.


    Друг

    Я значительно меньше тебя, 
    Я, как в море, вручьяюсь в тебя. 
    Но не брезгуй водиться со мной, 
    Не спеши разлучаться со мной. 
    Поднимай своим взглядом меня, 
    Освещай своим сердцем меня — 
    Хоть за то, что я меньше тебя. 
    Я значительно меньше тебя.  
      
    Мне не нужно себя без тебя. 
    Без тебя — все равно без себя. 
    Я хочу, чтоб берег ты себя, 
    Чтоб меня ты любил для себя 
    И держался ровнею со мной, 
    Если можно — то только со мной. 
    Я люблю тебя, мученик мой, 
    Мой мучитель. Скажи, что ты мой, 
    Береги и бери ты меня, 
    И своим называй ты меня 
    Хоть за то, что я меньше тебя. 
    Я значительно меньше тебя.


    * * *

    Если нету на сердце печали
    Отличишь ли осень от весны?..
    Помню: в детстве снились мне ночами
    Сказочные, розовые сны.
    
    Я теперь умею слышать жалость
    Даже в щебетании лесном,
    А тогда мне жизнь еще казалась
    Радостным, неповторимым сном.
    
    Отзвенело детство золотое,
    Смолк и смех, и песни ранних лет.
    И во сне мне видится иное,
    Да и в жизни прежнего уж нет.
    
    В жгучей, неосознанной обиде
    Об ушедшем с болью я кричу.
    Навсегда рассыпалась обитель
    Детских снов, мечтаний и причуд.
    
    Из обломков рухнувшего храма
    Вынес я к шестнадцати годам
    Теплое, большое слово мама
    Да под бровью неглубокий шрам…


    Идут в наступление строки

    Стихоплет,
    довольствующийся поэзии задами,
    Копающийся
    в мусоре древних куч,
    Как куренок дождя,
    страшится заданий
    И прячется
    в сумрак
    лирических кущ.
    И рифмует
    изысканно шевелюристый
    лирик:
    «Счастье — ненастье,
    Пегас — Парнас».
    Но чёрта ли в ней,
    в этой самой лире,
    Если она
    не поет про нас!
    Выйдите к небу,
    оградки сломав,
    Здесь
    ветер истории дует,
    Здесь жизнь
    своим языком
    сама
    Заданья
    поэтам диктует.
    Ее ли прививок,
    ее ли тревог,
    Ее ли уроков
    бояться?
    Неужто приятней
    глядеться в трюмо
    Публично-приличным паяцем?
    Лицо как яйцо:
    ни глаз, ни рта.
    Сплошная белесая круглота.
    Откуда страстям
    в нем явиться?
    Ну разве он сможет
    заставить атаку
    Жарче и крепче литься?
    Ну разве он может
    быть для меня
    Наставником,
    спутником,
    лекарем?
    Ну разве ж он в силах
    меня поднять
    Своим залихватским теканьем?..
    Не стану вымучивать
    зряшных словес.
    Пусть сами
    чувством выводятся.
    Стихи —
    не ватага нарядных повес.
    Стихи — это грозное воинство,
    Одним устремленьем,
    истоком одним
    Сплоченное
    в тесную лаву,
    Спешащее ринуться
    в грохот и дым,
    Нигде не спрокинувшись
    набок.
    На их оснащение
    мне не жалка
    Любая сердечная трата.
    Пусть в буквах таится,
    как сила в штыках,
    Несносная острая правда.
    Пусть лоском не ластится
    стих мой к глазам,
    Не блещет
    красивостью вышитой —
    Зато
    все то,
    что я сказал,
    Из самого сердца выжато.
    Пусть шагом
    спокойно широким, —
    От мощи своей легки, —
    Идут в наступление
    строки,
    Как праведные полки.


    К ногтю!

    На каждой улице, в каждом доме:
    «Севастополь»,
    «Каунас»,
    «Киев»,
    «Житомир».
    Земля
    Немало видала злодеев,
    Злодеям привычно
    сидеть за кустом.
    Но эти,
    на нас нападенье затеяв,
    Пред нами умильно виляли хвостом.
    И вот продажных клятв цена:
    Бокалы банкетов посольских
    оттренькали,
    Над нами сброшена война
    С хищных крыльев
    германских «хейнкелей».
    Еще от Франции рук не вытерев,
    Европу в тюрьму заперев на замок,
    Осатанелые, дикие гитлеры
    Над нами свой заносят сапог.
    Но мы под чужую черную силу
    Не склоним гордой своей головы.
    Вы ищете места себе под могилу?
    Ну что ж!
    Это место получите вы.
    Сперва картежник
    всегда божится,
    А если станет
    явной ложь
    И не удается добром поджиться,
    Он в дело пускает
    разбойничий нож.
    У берлинских игроков
    Стиль игры точь-в-точь таков.
    Но, выбив нож
    из звериной руки
    Зарвавшегося бандита,
    Мы скажем:
    «Довольно играть, игроки!
    Ваша карта бита!»


    Кандидату

    Никогда
    не вернуться
    минувшим векам.
    Нет места в сердце
    страданьям и бедам.
    Сегодня
    Наш народ-великан
    Подводит итог
    своим победам.
    Сегодня,
    грядущее видя свое,
    Полный силы, ума и страсти,
    Рукой победителя
    он кует
    Железное сердце
    народной власти.
    Неповторимы
    и величавы,
    В вихре песен,
    улыбок,
    знамен
    Сверкают
    в сияньи любви и славы
    Буквы
    родных и близких имен.
    Нынче радость
    светла и густа,
    И сердце
    радостью нынче богато.
    Имя твое —
    на наших устах,
    Имя
    нашего кандидата.
    Дети
    приносят тебе
    цветы,
    Поэты
    песен бросают горсти.
    В каждой нашей квартире
    ты
    Будешь всегда
    желанным гостем.
    Все мы —
    единого класса люди,
    Мы вместе с тобою
    горели в борьбе.
    Как будущность нашу,
    тебя мы любим,
    Как сыну родному,
    мы верим тебе.
    Мы знаем
    стремленья твои
    и дела.
    Мы шлем тебя
    Родиной нашей
    править.
    Чтоб наша страна молодела,
    цвела
    И крепла
    в силе,
    в довольстве
    и славе.


    Ленинград

    Сперва сквозь езду, сквозь окно, сквозь сон 
    Несся сосен черный сонм, 
    Столбы застылые по струнам расселись, 
    И сеялся на землю снег, каруселясь. 
    Потом заметались в сыром окне 
    Хитрые, желтые мухи огней. 
    И поезд, завидев дом — вокзал, 
    Стрелками стрекотал, тормоза терзал. 
    Каплями копилась толпа на досках. 
    Узлы тяжелились неудобные, как тоска. 
    К проходу хлынули капли ливнем. 
    Был путь этот больше дорожного длинен 
    К часам, к дверям, огромным и рыжим, 
    К звону, к снегу, к небу, к крышам! 
    Выплыли. Нет, не выплыли — вплыли. 
    Пыли нету, но — не продохнёшь от пыли. 
    Пыль веков. Живая. Глазей. 
    Каждый камень — редкость, каждый угол — музей. 
    И, пыли не видя, каждый из толпы 
    Думает: «Не я ли эта пыль?»


    Ленин

    Он в мир наш
    неслышными входит стопами
    Вместе
    с первой нежностью
    к матерям;
    И образ его
    вживается в память,
    Телесной зримости
    не утеряв.
    Каждое имя для нас не пусто!
    Но он
    в нас будит не просто любовь.
    Он стал нашей совестью,
    нашим чувством,
    Таким же живым,
    как восторг или боль.
    Мы люди.
    Присущи нам гнев и горе, —
    Мы в боль свое сердце
    привыкли рядить.
    Когда наши чувства
    находятся в споре,
    Когда их не может
    наш ум рассудить,
    Тогда он,
    как солнце,
    из тьмы вырастает
    И льет повсюду
    свой ласковый свет.
    И, смешные,
    испуганно улетают
    Маленькие призраки
    горь и бед.
    Мечте моей
    видится
    даже рожденье
    Мыслей,
    которые смерти сильней,
    Которые мир приводят в движенье
    Огневою силою своей.
    Я вижу
    родные бессонные руки,
    Берущие голову
    в ласковый плен,
    Усталость в глазах
    и неновые брюки,
    Немножко растянутые
    у колен.
    Рыданье дождя
    в полусонном рассвете,
    Калоши,
    чернеющие в уголке,
    Чернильные брызги
    на свежей газете
    И круг от лампы
    на потолке.
    Часы,
    говорящие мерно и веско,
    К окошку придвинутый
    низенький стол,
    Немножко
    отдернутую занавеску
    И пачку
    исписанных мелко
    листов.
    И еще:
    колыханье знамен
    и винтовок
    В тишине,
    ожидающей
    и голубой,
    И,
    каждый миг
    взбушеваться готовый,
    Неудержимый
    людской
    прибой.
    И он,
    и радуясь
    и негодуя,
    Выходит
    на серый
    апрельский песок.
    Я вижу походку
    его молодую
    И увлажненный потом
    висок.
    Я вижу
    кепку
    в правом кармане,
    И руку,
    протянутую в века,
    И пятна факелов
    в мокром тумане,
    И дрожь
    ползущего броневика.
    Я вижу,
    как высится все прямее
    Голов неколеблемая гряда
    Народа,
    который и в скорби
    и в гневе
    Хранит единенье
    в своих рядах.


    Ложь

    Чего тебе не спится?
    Что мучает тебя?
    Спи,
    а то прибредет волчица
    И слопает тебя.
    Чего тебе не сидится?
    Что мучает тебя?
    Сиди,
    а то притолкнется волчица
    И слопает тебя.
    Чего тебе так спится?
    Что мучает тебя?
    Не спи,
    а то прикрадется волчица
    И слопает тебя.
    Я боюсь волчицы.
    Я боюсь тебя.
    Злющая волчица
    Добрее тебя…


    Маяковский

    Множество
    разнообразных побасок
    Сложат про него
    досужие века.
    Он в них
    из летосчисления рвался,
    Тянул календарь
    и людей закликал.
    Он в них летел
    угорелым галопом,
    Сбивался,
    срывался с дороги подчас,
    Но с равным усердием
    ухал и топал,
    По лужам,
    буграм
    и ухабам мчась.
    Стремясь напролом,
    вопреки полустанкам,
    Столбами вгоняемый
    в ярость и в раж,
    Он был
    ломовым, мускулистым
    мустангом,
    Впряженным в поэзию,
    как в экипаж.
    Она колыхалась порой катафалком,
    Порою пролеткой —
    доехал и слазь!
    Порою арбою тащилась вразвалку,
    Порою простыми дровнями неслась.
    А он,
    чтоб не падала
    скорость движенья,
    Чтоб даль
    с одинаковой силой плыла,
    Тем большее прилагал напряженье,
    Чем туже натягивались удила,
    Чем больше положено всякого груза.
    Не медли,
    вези как можно скорей,
    Не глядя на то,
    что стеснительно узок
    Размер
    искривленных, избитых колей.
    Во время оно
    здесь кто-то первым
    Проволокся
    и путь проложил,
    А ты изводи отчаяньем нервы,
    Стараясь жить,
    как умерший жил.
    На кой ему
    это безвольное деланье?
    Он сам не кукла,
    он смыслит сам.
    И вот тарахтит
    его жизнь оголтелая,
    И ливень часов
    шелестит по глазам.
    Чуждаясь трусцы
    и рысцы игривой,
    Он прыгал с размаху,
    гибок и крут,
    Всем телом чуя
    над крупом,
    над гривой
    Спешащих событий
    свистящий кнут.
    Он мчался
    крупным, решительным почерком,
    Напропалую,
    в трам-тарарам,
    И встречные
    свертывали к обочинам,
    И рощи шарахались по сторонам.
    В искусстве
    искренность слита с риском.
    Проехаться хошь —
    на скаку вскочи.
    Это не то, что,
    сподобившись кискам,
    Хватать втихомолку с печи калачи,
    Это не то, что читать
    между прочим
    Кровью исчерканные листы,
    Потягивать кофе,
    поругивать почерк,
    Посвистывать
    посвистом холостым.
    Упреки, укоры, наветы, насмешки
    К нему мошкарой налипали в пути.
    И он разгонялся,
    пищанием взбешен,
    И рвался вперед,
    чтоб скорее уйти.
    Он сызмалу стал и ретив, и упорен,
    И храбр, если надо,
    и нежен, и груб.
    И он не боялся ни битв, ни боен,
    Как дрессировщик — тигриных губ.
    Грядущих явлений густое сукно
    Он голосом
    навкось порол и резал.
    Желая одно:
    чтоб в него,
    чтоб в окно
    Целил враг из обреза.
    Он чувств
    никогда не считал
    на костяшки,
    Даже средь самых несносных годин.
    Если не было пристяжки,
    Он воз свой вез один.
    Какие массивы
    прорваны, пройдены,
    Как трудно давалась
    победная новь!
    За это он ждал,
    как зарплату от Родины,
    Не званье, не славу,
    а просто любовь.
    Слава — призрак, слава — помеха,
    Слава — пустая, красивая грусть.
    Но если разносятся щепки
    от смеха,
    Но если учат стихи наизусть,
    И если рабочие,
    как пословицей,
    Кроют мерзавцев
    его строфой —
    Этим не имя его славословится,
    Этим он сам остается живой.
    Пером воскрешая
    давнишние диспуты,
    Размахивая беспокойной рукой,
    Он с нами шагает
    на новые приступы
    И спорит каждой своей строкой.
    Он к нашим мненьям
    и к нашим думам
    Без лживых ужимок,
    без поз напускных
    Встает и идет нестихающим шумом
    С листвы
    своих рослых и свежих книг.
    Они тебя до крови исполосуют —
    Попробуй только
    их книзу прижать.
    Он думал об этом,
    любуясь лазурью,
    Перед тем,
    как курок нажать.
    Выстрел грянет
    звоном соборным
    В эту галчиную, мутную тишь,
    Где позабытые по заборам
    Мечутся клочья
    вчерашних афиш.
    Слегка ухмыльнувшись,
    он четко представил
    Оторопь,
    похороны,
    родню.
    Он много должен
    и много оставил
    Навязчивому земному дню.
    В письме получилось
    шутейней и проще,
    А в биографиях этот скачок
    Займет
    непомерно огромную площадь
    И стягивать сплетни
    к себе начнет.
    Толпу поклонников
    растолкавши,
    Приклюнется критик,
    болтун-коновал,
    Присядет на цыпки,
    Привстанет и скажет:
    «Да, много надежд
    он еще подавал!»
    Умолкни, валух!
    Его ли удали
    Крестами поблескивать
    по куполам!
    Довольно
    его вы дразнили и путали,
    Довольно
    клубящаяся кабала
    Условностей ваших
    катилась и ныла,
    Как шина,
    треснувшая на ходу!
    Заткнись,
    и замкнись,
    и заквасься уныло,
    Когда своей строчкой
    в тебя попаду.
    Я встречусь с тобой
    и, не давши раздеться,
    Согну тебя правдою
    напополам.
    Помимо поэм,
    от поэта в наследство
    Повадки его
    оставляются нам.
    Ни надобности, ни отрады нет
    Живучей душе
    в панихидном хныканье.
    Он реет, как знамя,
    над уймою лет,
    У всех на виду,
    у ветров навыкате.
    Такие
    в церковных мощах
    не хранятся.
    Такие сами
    сгорают огнем,
    Чтоб всякий
    выравниваться и равняться,
    Блукая во мраке,
    мог по нем.
    Чтоб был он заметен,
    пригожий собою,
    Из всех закоулков,
    со всех дорог,
    Своею особенною судьбою
    Дающий людям
    открытый урок.


    * * *

    Мой детский разум неразлучен 
    С тоской, рожденной им самим. 
    Сомненьем тягостным томим, 
    Брожу средь жизненных излучин. 
    От вековых однообразий 
    Стремлюсь укрыться в мир иной — 
    Неощутимый, неземной, 
    В мир вдохновений, в мир фантазий, 
    Чтоб мир земной извне постигнуть 
    И, не покорствуя судьбе, 
    Как вечный памятник себе, 
    Святую истину воздвигнуть...  
      
    Тогда встает передо мной 
    Воздушный, чистый, невесомый 
    Ваш облик, взгляду незнакомый, 
    Но сердцу близкий и родной. 
    И в это жуткое мгновенье 
    В кровоточащем сердце вдруг 
    Родится радостный испуг 
    И угасает вдохновенье.  
      
    И облик ваш, такой простой, 
    Тоску безумную смиряет 
    И ярким светом озаряет 
    Мир безотрадный и пустой. 
    Как новы, как приятны мне 
    Земные краски, страсти, звуки! 
    Мир после длительной разлуки 
    Душе дороже стал вдвойне.  
      
    И снова землю я пою 
    В ее цветенье первородном, 
    И в ликовании народном 
    Свою судьбу я узнаю.  
      
    С наивной детскостью поэта 
    Гляжу, краснея и скорбя; 
    Как мог я разлюбить тебя, 
    Моя зеленая планета?!  
      
    Как ты могла мне в блеске дня 
    Казаться грязной и постылой?! 
    Какой неведомою силой 
    Чаруешь нынче ты меня?.. 
    Не я ль, мятежный, выходил 
    За обыденную ограду? 
    Не я ли горькую усладу 
    В своих мечтаньях находил?  
      
    Но, сделав вольную мечту 
    Своей послушною рабою, 
    Ваш облик заслонил собою 
    Миражных замков красоту. 
    И молодеющую землю 
    Я в этом облике одном — 
    И незнакомом и родном — 
    С восторгом трепетным приемлю.  
      
    Безумствуй, сердце, рвись и падай! 
    Когда же смерть тебя смирит — 
    Пусть истина твоя горит 
    Неугасимою лампадой.


    Мужество

    Когда ребенок ходит —
    Разве страшно
    Ему шагнуть,
    А если надо —
    прыгнуть!
    Ему стоять на месте —
    Тяжелее,
    Чем проноситься
    Сквозь густую заросль.


    * * *

    Не говори ни слова!
    Наша в молчаньи честь.
    Разве сумеет слово
    Этот огонь донесть?
    
    Вылетит слово дымом,
    Пустится наискоски
    И пронесется мимо,
    Порванное в куски.
    
    И в синеве растает,
    Кинувшись через лес,
    Пашнями и мостами
    Поезду надеререз.
    
    He говори ни слова!
    Не разобрать все равно.
    Вижу, словно с перрона,
    Через сырое окно:
    
    Губ твоих внятный ропот,
    Рук твоих ясный плеск,
    Дум твоих тайный шепот,
    Глаз твоих близкий блеск.


    Одиночество

    Весь мир во мне.
    Я весь заполнен им.
    Весь мир во мне.
    Я навсегда один.
    Я в мире, мир во мне,
    и я один.
    Весь мир во мне.
    Я весь растянут им.


    Осень

    Озноб осенний землю жжет,
    Гудят багровые дубравы,
    Горят их яркие обновы,
    И вот уж лес, как глина, желт.
    
    Расшибла буря гнезд венцы,
    В лепешку смяв в припадке диком.
    Несутся птахи с хриплым криком,
    Покинув милые дворцы.
    
    То в высоту, то с высоты
    Летят с закрытыми глазами,
    Ломая крылья вдруг кустами,
    Ломая крыльями кусты.
    
    А полымя взахлест летит,
    Обгладывая жадно кроны.
    Пылает каждый клок зеленый,
    И каждый лист горит, горит…


    * * *

    От дождей, летящих мимо,
    От невидных пирамид
    Опьянело пианино,
    В раму жимолость стучит.
    Разгибает и сжимает,
    Отшибает от стола
    Холостая, неживая
    Трубяная фистула.
    Заглуши ее с размаху,
    Легким свистом побори,
    Чтоб рассыпалось со смаком
    Удалое попурри,
    Разломи постель, и скройся,
    И прижухнись, не дыша.
    Слышишь, осень? Это осень,
    А не страх и не душа.
    Ты, как это пианино,
    Сходишь от ночей с ума.
    Спи. Они промчатся мимо.
    Лампа выгорит сама.


    Памятник

    Он стоит 
    как центр, 
    как узел, 
    Всех окружных 
    струн 
    и спешек. 
    Он несется — 
    горд 
    и грузен, 
    Он своим недвижьем 
    взбешен. 
    Он ни жив 
    ни мертв от топа, 
    Что кругом 
    так четко 
    льется. 
    Он внизу 
    кишащим 
    толпам 
    Чуть игриво 
    признается 
    В том, 
    что он 
    отец их 
    качеств, 
    Их сомнений, 
    их попыток. 
    День сверкает, 
    всадник скачет, 
    Мальчик 
    трогает копыто.


    Погост

    Здесь все живет
    торжественно и грустно
    И каждый камень,
    каждый тяжкий куст
    Наполнен оживленным чувством,
    Прозрачным призраком
    умерших чувств.


    * * *

    Помимо книжек и афиш,
    Есть рынок яростный и грязный.
    Туда свой скарб разнообразный
    Чуть свет разменивать спешишь.
    
    И хризантемы, и дрова,
    И простокваша, и картины —
    Здесь все равны и все едины,
    Здесь вещь — не шутка, а товар.
    
    Чем больше силы у людей,
    Тем несуразней с каждым годом
    Растет запальчивость к доходам,
    Тем предприимчивость лютей.
    
    Сживая лавошный порядок,
    Я б торжище обгородил,
    Чтоб там никто не проходил,
    Кроме отпетых спекулянток,
    
    Чтоб ты, обзаведясь заботой,
    Могла свободно миновать
    Тот круг, в котором торговать
    Привыкли с замкнутой зевотой,
    
    Чтоб никогда в своей судьбе
    Ты не коснулись даже краем
    Того, что им казалось раем
    И стало б пыткою тебе.
    
    Не знаю, как пребуду сам:
    Отдам ли дань насмешке желчной,
    Иль проповеди неумолчной,
    Иль сожалеющим слезам, —
    
    Не так уж важно. Лишь бы ты
    Свои уберегла повадки
    И сохранила, как тетрадки,
    Свои надежды и мечты.
    
    Не знаю, долго ль будет мир
    В рублевых ерзать рукавицах,
    Пока во всех земных столицах
    Один воссядет командир.
    
    Не знаю, долго ли. Но пусть
    В тебе уверенность пылает
    И окруженье озаряет
    И начисто сжигает грусть.
    
    Когда потребуюсь — зови,
    Делись сомненьями своими,
    Хотя бы попросту во имя
    Непонимаемой любви.
    
    Я верю: быту вопреки
    Ты, распрямляясь от усилья,
    Пройдешь через его засилье
    Напропалую, напрямки.
    
    Его угроз не принимая,
    Его на взоры разменяв,
    Его условья осмеяв,
    Заманчивая и немая.
    
    А он, неся свой прежний облик,
    Как неудобный смертный крест,
    Одновременно с многих мест
    Поднимет на тебя оглобли.
    
    И перекупщики, воспрянув,
    Затараторят, как грачи.
    Но ты иди, но ты молчи,
    Хотя бы весь базар нагрянул
    
    К тебе, пытаясь затянуть
    В спою лихую перепалку.
    В свою мошенничью смекалку,
    В свою разымчивую муть.
    
    Не бойся их. И, как наградой,
    Ты неприязнью их гордись.
    Меж ними и тобой ограда —
    Твоя же собственная жизнь.


    Пушкин в ссылке

    Неужели и ты вдруг стал
    Благопристоен и стар?
    Твой тоскою искусанный мозг
    Наплывает слезой к очам,
    Словно этот вот постный воск,
    Словно эта слепая свеча.
    Вьюга воет и ставни рвет,
    Пушкин ворот руками рвет,
    Пушкин в пальцы перо берет,
    Пишет — черкает, пишет — рвет.
    
    Если б этот вот скрип пера
    (Он похож на сердечный стон)
    Вьюга вынесла со двора
    И до всех донесла сторон.
    Если б в грозный рев перерос
    Этот сдавленный скрип пера
    И до всех бы людей донес,
    Что чему-то пришла пора!
    Если б этот вот стон пера
    Обратился в набатный звон,
    Возвестил бы, что встать пора,
    И стряхнуть с себя слабый сон,
    И рассеять постыдный гнет…
    Пушкин думает, мажет, рвет.
    
    Неужели взаправду стар
    Ты, мой буйный увалень, стал?
    А в младенчестве как была
    Снеговая гора крута!
    Сани сами — без крыла —
    Вылетали за ворота
    И летели наперекор
    Перевалам высоких гор,
    И нечаянностью вдруг
    Перехватывало дух.
    Так зачем же, зачем же он,
    Тот мальчишеский разворот,
    Превратился в застольный стон!..
    Пушкин лист исписанный рвет…
    Через определенный срок —
    Ну хотя б, например, через век,
    Кто узнает, каких же строк
    Не сберег этот человек?
    Но затем-то и надо жить,
    Но затем и годы прошли,
    Чтобы те, кому после быть,
    Уничтоженное прочли
    В том, что к ним сквозь лета дойдет…
    Пушкин пишет, пишет и рвет…


    Размышление

    Напрасной жаждой полыхаю я,
    Я ненасытно испиваю вещи.
    Но жадный жар неугасимо вечен,
    И, стало быть, бессмертна скорбь моя.
    Чем больше пью живой напиток я
    И все вбираю с безразличьем
    страстным, —
    Тем нестерпимей тяга к видам разным,
    И, стало быть, несносна страсть моя.
    От переклички чуть не глохну я,
    От тяготений чуть не разорвусь я,
    Но стягиваюсь в неподкупный узел,
    И, стало быть, прекрасна жизнь моя.


    Смысл жизни

    Если б не было пальцев —
    как жили бы мы?
    Если б не было писем —
    чем жили бы мы?
    Значит, смысл человеческой жизни —
    в письме?
    Да, вся жизнь человека,
    как в пальце, в письме,
    В обращенном к кому-то,
    пылающем, бледном письме.


    Солнце

    Ты — спутник мой,
    Я — спутник твой.
    Чем безысходней тухнешь ты,
    Тем ярче напрягаюсь я.
    Я — спутник твой.
    Ты — спутник мой.


    Старики

    У советского народа — 
    Богатырская порода.  
      
    Человек живет два века 
    И пройдет огонь с водой, 
    А душа у человека 
    Остается молодой. 
    Кто герой, так сразу вот он, 
    У артели на виду. 
    И деды дают работу 
    С молодыми наряду.  
      
    Руки, ноги не ослабли: 
    Хоть сейчас в шеренгу стать, 
    И опять рванутся сабли 
    Над противником свистать. 
    Старых схваток не забыли: 
    Разметайтесь, вороны! 
    Так кололи, так рубили! — 
    Только щепки в стороны!  
      
    Храбрость — сложная наука. 
    Мы детей вскормили рать. 
    Ну а дети храбрость внукам 
    Постарались передать. 
    А теперь настало время 
    Постоять за честь земли, 
    В бой выходит наше племя, 
    Как и мы когда-то шли.  
      
    Только — сразу видно — ныне 
    Не минувшие лета: 
    Сами стали мы иные, 
    Да и армия не та. 
    Не с дубинкой в перебранки 
    Станет войско наше лезть — 
    Самолеты, пушки, танки, 
    Корабли у войска есть.  
      
    И пехота, взвив знамена, 
    В бой идет за рядом ряд. 
    Никакие легионы 
    Перед ней не устоят. 
    Будет нужно, мы в охоту 
    Стариной в бою тряхнем. 
    А покуда на работу 
    Поприлежней налегаем.  
      
    Нам ни хлеба, ни снарядов 
    У соседей не просить. 
    На своих харчах ребята 
    Вышли ворога косить. 
    Мы тут тоже не зеваем: 
    Кормим скот и косим хлеб, 
    Чтоб бойцы нужды не знали, 
    Чтобы фронт все время креп.  
      
    Будет вдоволь мяса, масла, 
    Вдоволь сала и муки. 
    Наша сила не погасла, 
    И легки в руках крюки.  
      
    Молодцы, старики!


    * * *

    Ты думаешь, мне каска не к лицу
    И плотная шинель не по плечу?
    Ты думаешь, что я в прямом строю
    Сутуловатость окажу свою?
    
    Тебе порой бывает невдомек,
    Как от бумаги легкой я далек.
    Ты думаешь, что я не запою
    Отдельным голосом в густом строю?
    
    На первый взгляд, затем ли надо жить,
    Чтобы ружье, как греческий, зубрить?
    Ты думаешь, в стреляющем строю
    Я не сломлю застенчивость свою?
    
    Тебе тревожно: все, чем сам я жил,
    Распотрошит казарменный режим.
    Ты думаешь, что в боевом строю
    Я разверну несдержанность свою?
    
    Ты думаешь, насильственный расчет
    Мою раскидистость перетолчет?
    Ты думаешь, в шагающем строю
    Я позабуду выдумку свою?
    
    Не беспокойся.
    Разве можно
    жить
    И насовсем о будущем забыть?
    Поверь, мой друг,
    в решительном строю
    Я выявлю запальчивость свою.
    Я вспомню то, что дома за столом
    Кропал своим бесхитростным пером.
    Мой друг,
    и ручку и тетрадь свою
    Держать с собою стану я в строю,
    Чтоб помнить всюду,
    до какой строки
    Дописаны заветные стихи,
    Чтобы спокойным выстрелом в бою
    Закончить песню новую свою.


    Улица

    Так завлекательна зима!
    Так эта улица понятна!
    Она не очень-то пряма
    И неопрятна, но приятна.
    Она всем существом своим
    Распространяется и длится,
    Протягивается, стоит,
    Обозначается и мглится,
    Выстраивается, струится,
    Мелькает, высится, летит.
    
    Она от всех своих подруг
    Отлична, как от птицы птица,
    И в слове должен отразиться,
    Запечатлиться и развиться
    Ее неповторимый дух.
    Чтобы приезжий ночью, днем,
    Стиху, как справочнику, вверясь,
    Нашел без мальчиков ее
    И заключил: «Стихи — не ересь!»
    
    Пока ж, не сделавшись присловьем
    И указателем, они
    На практике не жаркой крови,
    А школьным красочкам сродни.
    Пусть станет до конца понятна
    Поэзия — для всех, сама.
    Как эта улица занятна,
    Как замечательна зима!
    
    Но, между нами говоря,
    Здесь это «как» изрядно зря!


    * * *

    Щедрин вовсю живехонек,
    И бодр, и не сутулится.
    Вышучивает походя
    За шторками, на улице.
    
    Годочков через тысячу
    Померкнут книжек тысячи,
    А он все будет выситься,
    Из дел и плоти высечен.
    
    Сколько б дрянья ни вымелось,
    А чуточку останется.
    Пока старье не вывелось —
    Сатирики не старятся.


    Я человечествую

    Поэма)
    
    Вере Клишиной —
    человеку, начинающему жизнь.
    
    Звучаньем переполненная видимость
    От зримых грохотов неотделима.
    Клокочет мир в себе,
    собою грезит,
    Собою отрицается
    и кружится
    Безостановочно и неразумно…
    Соприкасаясь с общей колготою,
    Он все желает притянуть и поглотить
    И ко всему приблизиться стремится.
    Он развивается
    в противоборстве сил
    И, обнажаясь,
    облипает новым,
    Становится увесистей и крепче,
    И нет конца
    разматыванью быстрому,
    Нет удержу
    несносному размаху.
    Идет сраженье.
    Время всемогущее
    Развертывает яростно событья,
    Как ветер разволнованного зала
    В момент,
    предустановленный заранее,
    Сам
    чудом
    раскрывает партитуру.
    На помост
    незаметный и торжественный,
    Набухшей тишиною возведенный,
    Я светом взглядов чьих-то озарен,
    Я изнемог от легкости,
    влекущей
    К отрыву
    и ко взлету безраздумному.
    Я вниз смотрю,
    чтоб не подняться кверху.
    Я поднимаю руки.
    Все
    молчанием
    Захлебывается.
    Оно горланит
    Еще упорней и звончей,
    чем прежде,
    Но я и сам кричу
    и этим начисто
    Все остальные звуки
    заглушаю.
    Неповторимый трепет разлетается
    И застывает,
    все обдав собою,
    И исчезает,
    все обняв собою.
    Я умолкаю.
    Все ревет сияюще,
    Истомлено
    охотой подчиниться.
    Я руки
    в стороны разбрасываю,
    И чем встает заметней
    невозможность
    Отъединить их от себя,
    отринуть —
    Тем я неистовей махаю ими.
    Всего себя хочу разбить на клеточки
    И по миру
    раздуть,
    разнесть,
    рассеять,
    Чтоб к каждому,
    кто существует на земле,
    Прилипла часть меня,
    и я мог всюду
    Присутствовать,
    и находить себя,
    И все переносить,
    и все изведывать,
    И все вмещать
    в свой небольшой размер.
    Но я прислушиваюсь
    к шуму сложному
    И замечаю,
    как он изменился
    От моего самораспепеленья.
    Он стройным стал,
    в нем виден смысл
    знакомый мне.
    Свои движенья
    в нем опознаю я,
    По воле
    поворотов,
    взмахов,
    выдержек
    Моих
    он перекличку производит
    Могучую и смелую,
    как буря,
    И, как травинка,
    свежую и складную.
    Я звуками
    командую ретиво.
    Я придаю им
    собственную слаженность.
    Я разбираю их
    и собираю
    И направляю рваться
    по пределам,
    Мне надобным
    и мною установленным.
    Все служит мне,
    и я служу всему.
    Я знаю:
    стоит мне остановиться,
    Утихомириться,
    застыть недвижно —
    Мир станет адом,
    вой закуролесит,
    Я снова
    криком схвачусь,
    как пламенем,
    И сгину
    неизбежно и бесследно.
    Один исход —
    изматываться заживо
    В ожесточенном руководстве
    пеньем
    Измученного,
    радостного мира.
    Я судорогами
    с ним навеки связан,
    Как пасмами
    неразличимых нитей.
    Я миром одержим,
    как лихорадкою.
    Я вижу мир,
    над пультом возвышаясь.
    Я слышу мир.
    Я управляю миром.
    Мир управляет мною.
    Я блаженствую,
    Я исхитряюсь,
    слабну,
    умираю.
    Чужая партитура
    перелистана,
    И переиграна,
    и пережита.
    Все корчится
    в открытом изумленье.
    Но нет,
    я не прельщусь
    аплодисментами,
    Я не остановлюсь,
    не поклонюсь.
    Как только перестану я размахивать —
    Я сразу же исчезну
    навсегда.
    Назло себе и злу
    я сочиняю,
    Да, сочиню —
    сейчас, без перерыва —
    И заодно
    исполню напоказ
    Свое происхожденье позабытое,
    Свое предчувствие
    того, что будет,
    Свою сродненность
    с будущим и прошлым,
    Свою соединенность и единственность,
    Свое истолкованье бытия.
    В мое
    произведенье безыскусное
    И несколько внезапное
    влюблен я
    Уже задолго до его рожденья.
    В нем будут
    все созвучья
    расположены
    По моему разумному приказу.
    Вселенная себя
    в нем будет созерцать,
    И ликовать
    от жуткого восторга,
    И звезды лить обильно,
    словно слезы.
    Я буду
    наблюдать в себе
    Вселенную
    И восхищаться буду
    вместе с ней.
    Мне ясно:
    мой удел,
    мое призвание —
    Вселенную вселенной забавлять,
    Себя собою измывать усердно,
    Стремиться
    изнутри разнесться вдребезги,
    И тонких жалоб
    не произносить.
    Пока успокоенье
    не допущено,
    Пока глаголят
    вместо глотки
    руки —
    Могу я заявить:
    я всюду есмь,
    Все мне внимает
    с кротостью обманчивой,
    Во всем
    я признаю свою родню,
    Все радо покоряться
    духу сильному,
    Взлелеянному дивами мирскими,
    Похожему на них
    в своих обычьях.
    Я чувствую
    отчетливые позывы
    В себе, во всем
    к взаимному согласью.
    Оно прибудет, может быть, со временем.
    Его приход
    свершится в бурный день.
    Лишь для него
    я здесь изнемогаю
    На перекрестке
    всех страстей и говоров,
    На перепалке
    сущностей земных.
    Одним лишь обстоятельством встревожен я:
    Кто должность заступить мою
    решится,
    Когда иссякнут соки в голове,
    Когда из сердца
    смертный вопль исторгнется,
    И руки свянут,
    и я молча грохнусь?
    Не жить я не страшусь.
    Мне суждено
    Во всем запечатлеться и остаться.
    Я не умру,
    я умереть не в силах.
    Я перестану произвольно двигаться,
    Но быть не перестану никогда.
    Мне завещать и некому и нечего.
    Я — все мое богатство и наследство.
    Прощаясь с светом,
    я произнесу:
    Пусть все старается
    быть посговорчивей,
    Пусть это не в ущерб ему пойдет,
    Пусть человек
    возлюбит человечество,
    Пусть ни на миг не остывает схватка
    Цепляющейся единичной воли
    С природою
    в ее многообразии,
    В ее капризности
    и красоте.
    Пусть сочиняются безостановочно
    Все новые и новые мотивы
    И сочетанья разнородных звуков.
    Пусть все поет
    своим особым голосом
    О том, о чем поют
    и все другие.




    Всего стихотворений: 38



  • Количество обращений к поэту: 3717







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия