Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Анна Андреевна Ахматова

Анна Андреевна Ахматова (1889-1966)


  • Биография

    Все стихотворения Анны Ахматовой на одной странице


    27 января 1944 года

    И в ночи январской, беззвездной,
    Сам дивясь небывалой судьбе,
    Возвращенный из смертной бездны,
    Ленинград салютует себе.


    1944

    8 ноября 1913 года

    Солнце комнату наполнило
    Пылью желтой и сквозной.
    Я проснулась и припомнила:
    Милый, нынче праздник твой.
    
    Оттого и оснеженная
    Даль за окнами тепла,
    Оттого и я, бессонная,
    Как причастница спала.


    8 ноября 1913

    9 декабря 1913 года

    Самые темные дни в году
    Светлыми стать должны.
    Я для сравнения слов не найду -
    Так твои губы нежны.
    
    Только глаза подымать не смей,
    Жизнь мою храня.
    Первых фиалок они светлей,
    А смертельные для меня.
    
    Вот поняла, что не надо слов,
    Оснеженные ветки легки...
    Сети уже разостлал птицелов
    На берегу реки. 


    1913, Царское село

    In memoriam

    А вы, мои друзья последнего призыва!
    Чтоб вас оплакивать, мне жизнь сохранена.
    Над вашей памятью не стыть плакучей ивой,
    А крикнуть на весь мир все ваши имена!
    Да что там имена!
           Ведь все равно — вы с нами!..
    Все на колени, все!
              Багряный хлынул свет!
    И ленинградцы вновь идут сквозь дым
                                  рядами —
    Живые с мертвыми: для славы мертвых нет.


    Август 1942, Дюрмень

    Nox: Статуя «Ночь» в Летнем саду

    Ноченька!
    В звездном покрывале,
    В траурных маках, с бессонной совой.
    Доченька!
    Как мы тебя укрывали
    Свежей садовой землей.
    Пусты теперь Дионисовы чаши,
    Заплаканы взоры любви...
    Это проходят над городом нашим
    Страшные сестры твои.


    30 мая 1942, Ташкент

    * * *

    А в книгах я последнюю страницу
    Всегда любила больше всех других,—
    Когда уже совсем неинтересны
    Герой и героиня, и прошло
    Так много лет, что никого не жалко,
    И, кажется, сам автор
    Уже начало повести забыл,
    И даже «вечность поседела»,
    Как сказано в одной прекрасной книге,
    Но вот сейчас, сейчас
    Всё кончится, и автор снова будет
    Бесповоротно одинок, а он
    Еще старается быть остроумным
    Или язвит — прости его Господь! —
    Прилаживая пышную концовку,
    Такую, например:
    ...И только в двух домах
    В том городе (название неясно)
    Остался профиль (кем-то обведенный
    На белоснежной извести стены),
    Не женский, не мужской, но полный тайны.
    И, говорят, когда лучи луны —
    Зеленой, низкой, среднеазиатской —
    По этим стенам в полночь пробегают,
    В особенности в новогодний вечер,
    То слышится какой-то легкий звук,
    Причем одни его считают плачем,
    Другие разбирают в нем слова.
    Но это чудо всем поднадоело,
    Приезжих мало, местные привыкли,
    И, говорят, в одном из тех домов
    Уже ковром закрыт проклятый профиль.


    25 ноября 1943, Ташкент

    * * *

                         Памяти Ал.Блока
    
    А Смоленская нынче именинница,
    Синий ладан над травою стелется,
    И струится пенье панихидное,
    Не печальное нынче, а светлое.
    И приводят румяные вдовушки
    На кладбище мальчиков и девочек
    Поглядеть на могилы отцовские,
    А кладбище — роща соловьиная,
    От сиянья солнечного замерло.
    Принесли мы Смоленской Заступнице,
    Принесли Пресвятой Богородице
    На руках во гробе серебряном
    Наше солнце, в муке погасшее,—
    Александра, лебедя чистого.


    Август 1921

    * * *

    А тебе еще мало по-русски,
    И ты хочешь на всех языках
    Знать, как круты подъемы и спуски
    И почем у нас совесть и страх.


    * * *

    А ты думал - я тоже такая,
    Что можно забыть меня,
    И что брошусь, моля и рыдая,
    Под копыта гнедого коня.
    
    Или стану просить у знахарок
    В наговорной воде корешок
    И пришлю тебе странный подарок -
    Мой заветный душистый платок.
    
    Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядом
    Окаянной души не коснусь,
    Но клянусь тебе ангельским садом,
    Чудотворной иконой клянусь,
    И ночей наших пламенным чадом -
    Я к тебе никогда не вернусь.


    Июль 1921, Царское Село

    * * *

    А ты теперь тяжелый и унылый,
    Отрекшийся от славы и мечты,
    Но для меня непоправимо милый,
    И чем темней, тем трогательней ты.
    
    Ты пьешь вино, твои нечисты ночи,
    Что наяву, не знаешь, что во сне,
    Но зелены мучительные очи,-
    Покоя, видно, не нашел в вине.
    
    И сердце только скорой смерти просит,
    Кляня медлительность судьбы.
    Всё чаще ветер западный приносит
    Твои упреки и твои мольбы.
    
    Но разве я к тебе вернуться смею?
    Под бледным небом родины моей
    Я только петь и вспоминать умею,
    А ты меня и вспоминать не смей.
    
    Так дни идут, печали умножая.
    Как за тебя мне Господа молить?
    Ты угадал: моя любовь такая,
    Что даже ты не смог ее убить.


    22 мая 1917, Слепнево

    * * *

    А умирать поедем в Самарканд,
    На родину предвечных роз...
    Ташкент, Ташми
    
    (в тифозном бреду)


    * * *

    ...А человек, который для меня
    Теперь никто, а был моей заботой
    И утешеньем самых горьких лет, —
    Уже бредет как призрак по окраинам,
    По закоулкам и задворкам жизни,
    Тяжелый, одурманенный безумьем,
    С оскалом волчьим...
    			Боже, Боже, Боже!
    Как пред тобой я тяжко согрешила!
    Оставь мне жалость хоть...


    13 января 1945

    * * *

    А я иду, где ничего не надо,
    Где самый милый спутник — только тень,
    И веет ветер из глухого сада,
    А под ногой могильная ступень.


    1964

    * * *

    А я уже стою на подступах к чему-то,
    Что достается всем, но разною ценой...
    На этом корабле есть для меня каюта
    И ветер в парусах - и страшная минута
    Прощания с моей родной страной.


    * * *

    А! Это снова ты. Не отроком влюбленным,
    Но мужем дерзостным, суровым, непреклонным
    Ты в этот дом вошел и на меня глядишь.
    Страшна моей душе предгрозовая тишь.
    Ты спрашиваешь, что я сделала с тобою,
    Врученным мне навек любовью и судьбою.
    Я предала тебя. И это повторять —
    О, если бы ты мог когда-нибудь устать!
    Так мертвый говорит, убийцы сон тревожа,
    Так ангел смерти ждет у рокового ложа.
    Прости меня теперь. Учил прощать Господь.
    В недуге горестном моя томится плоть,
    А вольный дух уже почиет безмятежно.
    Я помню только сад, сквозной, осенний, нежный,
    И крики журавлей, и черные поля...
    О, как была с тобой мне сладостна земля !


    1916

    Август 1940

    Когда погребают эпоху,
    Надгробный псалом не звучит.
    Крапиве, чертополоху
    Украсить ее предстоит.
    И только могильщики лихо
    Работают, дело не ждет.
    И тихо, так, Господи, тихо,
    Что слышно, как время идет.
    А после она выплывает,
    Как труп на весенней реке,
    Но матери сын не узнает,
    И внук отвернется в тоске.
    И клонятся головы ниже.
    Как маятник, ходит луна...
    Так вот - над погибшим Парижем
    Такая теперь тишина.


    5 авг. 1940

    Алиса

                        I
    
    Все тоскует о забытом,
    О своем весеннем сне,
    Как Пьеретта о разбитом
    Золотистом кувшине...
    
    Все осколочки собрала,
    Не умела их сложить...
    "Если б ты, Алиса, знала,
    Как мне скучно, скучно жить!
    
    Я за ужином зеваю,
    Забываю есть и пить,
    Ты поверишь, забываю
    Даже брови подводить.
    
    О Алиса! Дай мне средство,
    Что б вернуть его опять;
    Хочешь все мое наследство,
    Дом и платья можешь взять.
    
    Он приснился мне в короне,
    Я боюсь моих ночей!"
    У Алисы в медальоне
    Темный локон - знаешь чей?!
    
                        II
    
    - "Как поздно! Устала, зеваю..."
    "Миньона, спокойно лежи,
    Я рыжий парик завиваю
    Для стройной моей госпожи.
    
    Он будет весь в лентах зеленых,
    А сбоку жемчужный аграф;
    Читала записку: "У клена
    Я жду вас, таинственный граф!"
    
    Сумеет под кружевом маски
    Лукавая смех заглушить,
    Велела мне даже подвязки
    Сегодня она надушить".
    
    Луч утра на черное платье
    Скользнул, из окошка упав...
    "Он мне открывает объятья
    Под кленом, таинственный граф".


    * * *

    Ангел, три года хранивший меня,
    Вознесся в лучах и огне,
    Но жду терпеливо сладчайшего дня,
    Когда он вернется ко мне.
    
    Как щеки запали, бескровны уста,
    Лица не узнать моего;
    Ведь я не прекрасная больше, не та,
    Что песней смутила его.
    
    Давно на земле ничего не боюсь,
    Прощальные помня слова.
    Я в ноги ему, как войдет, поклонюсь,
    А прежде кивала едва.


    Античная страничка

    I. СМЕРТЬ СОФОКЛА
    
             Тогда царь понял, что умер Софокл.
                               Легенда
    
    На дом Софокла в ночь слетел с небес орел,
    И мрачно хор цикад вдруг зазвенел из сада.
    А в этот час уже в бессмертье гений шел,
    Минуя вражий стан у стен родного града.
    Так вот когда царю приснился странный сон:
    Сам Дионис ему снять повелел осаду,
    Чтоб шумом не мешать обряду похорон
    И дать афинянам почтить его отраду.
    
    1958-1961
    
    II. АЛЕКСАНДР У ФИВ
    
    Наверно, страшен был и грозен юный царь,
    Когда он произнес: «Ты уничтожишь Фивы».
    И старый вождь узрел тот город горделивый,
    Каким он знал его еще когда-то встарь.
    Все, всё предать огню! И царь перечислял
    И башни, и врата, и храмы — чудо света,
    Как будто для него уже иссякла Лета,
    Но вдруг задумался и, просветлев, сказал:
    «Ты только присмотри, чтоб цел был Дом Поэта».
    
    Октябрь 1961, Ленинград, Больница в Гавани


    1958-1961

    Б. Пастернаку (И снова осень валит Тамерланом)

    И снова осень валит Тамерланом,
    В арбатских переулках тишина.
    За поулстанком или за туманом
    Дорога непроезжая черна.
    Так вот она, последняя! И ярость
    Стихает. Все равно что мир оглох...
    Могучая евангельская старость
    И тот горчайший гефсиманский вздох.


    Б. Пастернаку (Словно дочка слепого Эдипа)

    Словно дочка слепого Эдипа,
    Муза к смерти провидца вела,
    А одна сумасшедшая липа
    В этом траурном мае цвела
    Прямо против окна, где когда-то
    Он поведал мне, что перед ним
    Вьется путь золотой и крылатый,
    Где он вышнею волей храним.


    Бежецк

    Там белые церкви и звонкий, светящийся лед.
    Там милого сына цветут васильковые очи.
    Над городом древним алмазные русские ночи
    И серп поднебесный желтее, чем липовый мед.
    
    Там строгая память, такая скупая теперь,
    Свои терема мне открыла с глубоким поклоном;
    Но я не вошла, я захлопнула страшную дверь...
    И город был полон веселым рождественским звоном.


    * * *

    Безвольно пощады просят
    Глаза. Что мне делать с ними,
    Когда при мне произносят
    Короткое, звонкое имя?
    
    Иду по тропинке в поле
    Вдоль серых сложенных бревен.
    Здесь легкий ветер на воле
    По-весеннему свеж, неровен.
    
    И томное сердце слышит
    Тайную весть о дальнем.
    Я знаю: он жив, он дышит,
    От смеет быть не печальным.


    Белой ночью

    Ах, дверь не запирала я,
    Не зажигала свеч,
    Не знаешь, как, усталая,
    Я не решалась лечь.
    
    Смотреть, как гаснут полосы
    В закатном мраке хвой,
    Пьянея звуком голоса,
    Похожего на твой.
    
    И знать, что все потеряно,
    Что жизнь - проклятый ад!
    О, я была уверена,
    Что ты придешь назад.


    6 февраля 1911, Царское Село

    Белый дом

    Морозное солнце. С парада
    Идут и идут войска.
    Я полдню январскому рада,
    И тревога моя легка.
    
    Здесь помню каждую ветку
    И каждый силуэт.
    Сквозь инея белую сетку
    Малиновый каплет свет.
    
    Здесь дом был почти что белый,
    Стеклянное крыльцо.
    Столько раз рукой помертвелой
    Я держала звонок-кольцо.
    
    Столько раз... Играйте, солдаты,
    А я мой дом отыщу,
    Узнаю по крыше покатой,
    По вечному плющу.
    
    Но кто его отодвинул,
    В чуткие унес города
    Или из памяти вынул
    Навсегда дорогу туда...
    
    Волынки вдали замирают,
    Снег летит, как вишневый цвет...
    И, видно, никто не знает,
    Что белого дома нет.
    


    * * *

    Бессмертник сух и розов. Облака
    На свежем небе вылеплены грубо.
    Единственного в этом парке дуба
    Листва еще бесцветна и тонка.
    
    Лучи зари до полночи горят.
    Как хорошо в моем затворе тесном!
    О самом нежном, о всегда чудесном
    Со мной сегодня птицы говорят.
    
    Я счастлива. Но мне всего милей
    Лесная и пологая дорога,
    Убогий мост, скривившийся немного,
    И то, что ждать осталось мало дней.


    Бессонница

    Где-то кошки жалобно мяукают,
    Звук шагов я издали ловлю...
    Хорошо твои слова баюкают:
    Третий месяц я от них не сплю.
    
    Ты опять, опять со мной, бессонница!
    Неподвижный лик твой узнаю.
    Что, красавица, что, беззаконница,
    Разве плохо я тебе пою?
    
    Окна тканью белою завершены,
    Полумрак струится голубой...
    Или дальней вестью мы утешены?
    Отчего мне так легко с тобой?


    * * *

    Бесшумно ходили по дому,
    Не ждали уже ничего.
    Меня привели к больному,
    И я не узнала его.
    
    Он сказал: "Теперь слава Богу", -
    И еще задумчивей стал.
    "Давно мне пора в дорогу,
    Я только тебя поджидал.
    
    Так меня ты в бреду тревожишь,
    Все слова твои берегу.
    Скажи: ты простить не можешь?"
    И я сказала: "Могу".
    
    Казалось, стены сияли
    От пола до потолка.
    На шелковом одеяле
    Сухая лежала рука.
    
    А закинутый профиль хищный
    Стал так страшно тяжел и груб,
    И было дыханья не слышно
    У искусанных темных губ.
    
    Но вдруг последняя сила
    В синих глазах ожила:
    "Хорошо, что ты отпустила,
    Не всегда ты доброй была".
    
    И стало лицо моложе,
    Я опять узнала его
    И сказала: "Господи Боже,
    Прими раба твоего".


    Библейские стихи: Рахиль

                И служил Иаков за Рахиль семь
         лет; и они показались ему за несколько
         дней, потому что он любил ее.
                  Книга Бытия
    
    И встретил Иаков в долине Рахиль,
    Он ей поклонился, как странник бездомный.
    Стада подымали горячую пыль,
    Источник был камнем завален огромным.
    Он камень своею рукой отвалил
    И чистой водой овец напоил.
    
    Но стало в груди его сердце грустить,
    Болеть, как открытая рана,
    И он согласился за деву служить
    Семь лет пастухом у Лавана.
    Рахиль! Для того, кто во власти твоей,
    Семь лет - словно семь ослепительных дней.
    
    Но много премудр сребролюбец Лаван,
    И жалость ему незнакома.
    Он думает: каждый простится обман
    Во славу Лаванова дома.
    И Лию незрячую твердой рукой
    Приводит к Иакову в брачный покой.
    
    Течет над пустыней высокая ночь,
    Роняет прохладные росы,
    И стонет Лаванова младшая дочь,
    Терзая пушистые косы,
    Сестру проклинает и Бога хулит,
    И Ангелу Смерти явиться велит.
    
    И снится Иакову сладостный час:
    Прозрачный источник долины,
    Веселые взоры Рахилиных глаз
    И голос ее голубиный:
    Иаков, не ты ли меня целовал
    И черной голубкой своей называл?


    25 декабря 1921

    * * *

    Божий Ангел, зимним утром
    Тайно обручивший нас,
    С нашей жизни беспечальной
    Глаз не сводит потемневших.
    
    Оттого мы любим небо,
    Тонкий воздух, свежий ветер
    И чернеющие ветки
    За оградою чугунной.
    
    Оттого мы любим строгий,
    Многоводный, темный город,
    И разлуки наши любим,
    И часы недолгих встреч.


    Сентябрь 1914, Петербург

    * * *

    Буду тихо на погосте
    Под доской дубовой спать,
    Будешь, милый, к маме в гости
    В воскресенье прибегать -
    Через речку и по горке,
    Так что взрослым не догнать,
    Издалека, мальчик зоркий,
    Будешь крест мой узнавать.
    Знаю, милый, можешь мало
    Обо мне припоминать:
    Не бранила, не ласкала,
    Не водила причащать.


    * * *

    Буду черные грядки холить,
    Ключевой водой поливать;
    Полевые цветы на воле,
    Их не надо трогать и рвать.
    
    Пусть их больше, чем звезд зажженных
    В сентябрьских небесах,—
    Для детей, для бродяг, для влюбленных
    Вырастают цветы на полях.
    
    А мои — для святой Софии
    В тот единственный светлый день,
    Когда возгласы литургии
    Возлетят под дивную сень.
    
    И, как волны приносят на сушу
    То, что сами на смерть обрекли,
    Принесу покаянную душу
    И цветы из Русской земли.


    Лето 1916, Слепнево

    * * *

    Бывало, я с утра молчу,
    О том, что сон мне пел.
    Румяной розе и лучу,
    И мне - один удел.
    С покатых гор ползут снега,
    А я белей, чем снег,
    Но сладко снятся берега
    Разливных мутных рек,
    Еловой рощи свежий шум
    Покойнее рассветных дум.


    1916

    * * *

    Был блаженной моей колыбелью
    Темный город у грозной реки
    И торжественной брачной постелью,
    Над которой лежали венки
    Молодые твои серафимы,-
    Город, горькой любовью любимый.
    
    Солеею молений моих
    Был ты, строгий, спокойный, туманный.
    Там впервые предстал мне жених,
    Указавши мой путь осиянный,
    И печальная Муза моя
    Как слепую водила меня.


    1914

    * * *

    Был он ревнивым, тревожным и нежным,
    Как божье солнце, меня любил,
    А чтобы она не запела о прежнем,
    Он белую птицу мою убил.
    
    Промолвил, войдя на закате в светлицу:
    «Люби меня, смейся, пиши стихи!»
    И я закопала веселую птицу
    За круглым колодцем у старой ольхи.
    
    Ему обещала, что плакать не буду,
    Но каменным сделалось сердце мое,
    И кажется мне, что всегда и повсюду
    Услышу я сладостный голос ее.


    Осень 1914

    * * *

    В каждом древе распятый Господь
    В каждом колосе Тело Христово,
    И молитвы пречистое слово
    Исцеляет болящую плоть.


    * * *

    В каждых сутках есть такой
    Смутный и тревожный час.
    Громко говорю с тоской,
    Не раскрывши сонных глаз.
    И она стучит, как кровь,
    Как дыхание тепла,
    Как счастливая любовь,
    Рассудительна и зла.


    1917

    В парке

    В тени елизаветинских боскетов
    Гуляют пушкинских красавиц внучки. -
    Все в скромных канотье, в тугих корсетах,
    И держат зонтик сморщенные ручки.
    Мопс на цепочке, в сумочке драже,
    И компаньонка с Жип или Бурже.


    * * *

    В последний раз мы встретились тогда
    На набережной, где всегда встречались.
    Была в Неве высокая вода,
    И наводненья в городе боялись.
    
    Он говорил о лете и о том,
    Что быть поэтом женщине - нелепость.
    Как я запомнила высокий царский дом
    И Петропавловскую крепость -
    
    Затем, что воздух был совсем не наш,
    А как подарок Божий - так чудесен,
    И в этот час была мне отдана
    Последняя из всех безумных песен.


    В разбитом зеркале

    Непоправимые слова
    Я слушала в тот вечер звездный,
    И закружилась голова,
    Как над пылающею бездной.
    И гибель выла у дверей,
    И ухал черный сад, как филин,
    И город, смертно обессилел,
    Был Трои в этот час древней,
    Тот час был нестерпимо ярок
    И, кажется, звенел до слез.
    Ты отдал мне не тот подарок,
    Который издалека вез.
    Казался он пустой забавой
    В тот вечер огненный тебе.
    И стал он медленной отравой
    В моей загадочной Судьбе.
    И он всех бед моих предтеча, -
    Не будем вспоминать о нем -
    Несостоявшаяся встреча
    Еще рыдает за углом.


    * * *

    В ремешках пенал и книги были,
    Возвращалась я домой из школы.
    Эти липы, верно, не забыли
    Нашу встречу, мальчик мой веселый.
    
    Только ставши лебедем надменным,
    Изменился серый лебеденок.
    А на жизнь мою лучом нетленным
    Грусть легла, и голос мой незвонок.


    В тифу

    Где-то ночка молодая,
    Звездная, морозная...
    Ой, худая, ой, худая
    Голова тифозная.
    Про себя воображает,
    На подушке мечется,
    Знать не знает, знать не знает,
    Что во всем ответчица,
    Что за речкой, что за садом
    Кляча с гробом тащится,
    Меня под землю не надо б,
    Я одна - рассказчица.


    * * *

    В тот давний год, когда зажглась любовь,
    Как крест престольный, в сердце обреченном,
    Ты кроткою голубкой не прильнула
    К моей груди; но коршуном когтила.
    Изменой первою, вином проклятья
    Ты напоила друга своего.
    Но час настал в зеленые глаза
    Тебе глядеться, у жестоких губ
    Молить напрасно сладостного дара
    И клятв таких, каких ты не слыхала,
    Каких еще никто не произнес.
    Так отравивший воду родника
    Для вслед за ним идущего в пустыне
    Сам заблудился и, возжаждав сильно,
    Источника во мраке не узнал.
    Он гибель пьет, прильнув к воде прохладной,
    Но гибелью ли жажду утолить?


    * * *

    В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,
    Светила нам только зловещая тьма,
    Свое бормотали арыки,
    И Азией пахли гвоздики.
    
    И мы проходили сквозь город чужой,
    Сквозь дымную песнь и полуночный зной,—
    Одни под созвездием Змея,
    Взглянуть друг на друга не смея.
    
    То мог быть Стамбул или даже Багдад,
    Но, увы! не Варшава, не Ленинград,
    И горькое это несходство
    Душило, как воздух сиротства.
    
    И чудилось: рядом шагают века,
    И в бубен незримая била рука,
    И звуки, как тайные знаки,
    Пред нами кружились во мраке.
    
    Мы были с тобою в таинственной мгле,
    Как будто бы шли по ничейной земле,
    Но месяц алмазной фелукой
    Вдруг выплыл над встречей-разлукой...
    
    И если вернется та ночь и к тебе
    В твоей для меня непонятной судьбе,
    Ты знай, что приснилась кому-то
    Священная эта минута.


    1959

    В Царском селе

             I
    
    По аллее проводят лошадок.
    Длинны волны расчесанных грив.
    О, пленительный город загадок,
    Я печальна, тебя полюбив.
    
    Странно вспомнить: душа тосковала,
    Задыхалась в предсмертном бреду.
    А теперь я игрушечной стала,
    Как мой розовый друг какаду.
    
    Грудь предчувствием боли не сжата,
    Если хочешь, в глаза погляди.
    Не люблю только час пред закатом,
    Ветер с моря и слово «уйди».
    
             II
    
    ...А там мой мраморный двойник,
    Поверженный под старым кленом,
    Озерным водам отдал лик,
    Внимает шорохам зеленым.
    
    И моют светлые дожди
    Его запекшуюся рану...
    Холодный, белый, подожди,
    Я тоже мраморною стану.
    
             III
    
    Смуглый отрок бродил по аллеям,
    У озерных грустил берегов,
    И столетие мы лелеем
    Еле слышный шелест шагов.
    
    Иглы сосен густо и колко
    Устилают низкие пни...
    Здесь лежала его треуголка
    И растрепанный том Парни.


    1911

    * * *

    Важно с девочками простились,
    На ходу целовали мать,
    Во все новое нарядились,
    Как в солдатики шли играть.
    Ни плохих, ни хороших, ни средних...
    Все они по своим местам,
    Где ни первых нет, ни последних...
    Все они опочили там.


    1943, Ташкент

    * * *

    Ведь где-то есть простая жизнь и свет,
    Прозрачный, теплый и веселый...
    Там с девушкой через забор сосед
    Под вечер говорит, и слышат только пчелы
    Нежнейшую из всех бесед.
    
    А мы живем торжественно и трудно
    И чтим обряды наших горьких встреч,
    Когда с налету ветер безрассудный
    Чуть начатую обрывает речь.
    
    Но ни на что не променяем пышный
    Гранитный город славы и беды,
    Широких рек сияющие льды,
    Бессолнечные, мрачные сады
    И голос Музы еле слышный.


    23 июня 1915, Слепнево

    * * *

    Веет ветер лебединый,
    Небо синее в крови.
    Наступают годовщины
    Первых дней твоей любви.
    
    Ты мои разрушил чары,
    Годы плыли, как вода.
    Отчего же ты не старый,
    А такой, как был тогда?
    
    Даже звонче голос нежный,
    Только времени крыло
    Осенило славой снежной
    Безмятежное чело.


    Венеция

    Золотая голубятня у воды,
    Ласковой и млеюще зеленой;
    Заметает ветерок соленый
    Черных лодок узкие следы.
    
    Сколько нежных, странных лиц в толпе.
    В каждой лавке яркие игрушки:
    С книгой лев на вышитой подушке,
    С книгой лев на мраморном столбе.
    
    Как на древнем, выцветшем холсте,
    Стынет небо тускло-голубое,
    Но не тесно в этой тесноте
    И не душно в сырости и зное.


    Вере Ивановой-Шварсалон

    Туманом легким парк наполнился,
    И вспыхнул на воротах газ.
    Мне только взгляд один запомнился
    Незнающих, спокойных глаз.
    
    Твоя печаль, для всех неявная,
    Мне сразу сделалась близка,
    И поняла ты, что отравная
    И душная во мне тоска.
    
    Я этот день люблю и праздную,
    Приду, как только позовешь.
    Меня, и грешную и праздную,
    Лишь ты одна не упрекнешь.


    * * *

    Вечерние часы перед столом,
    Непоправимо белая страница,
    Мимоза пахнет Ниццей и теплом,
    В луче луны летит большая птица.
    
    И, туго косы на ночь заплетя,
    Как будто завтра нужны будут косы,
    В окно гляжу я, больше не грустя,
    На море, на песчаные откосы.
    
    Какую власть имеет человек,
    Который даже нежности не просит...
    Я не могу поднять усталых век,
    Когда мое он имя произносит.
    
    


    Вечерняя комната

    Я говорю сейчас словами теми,
    Что только раз рождаются в душе.
    Жужжит пчела на белой хризантеме,
    Так душно пахнет старое саше.
    
    И комната, где окна слишком узки,
    Хранит любовь и помнит старину,
    А над кроватью надпись по-французски
    Гласит: "Seigneur, ayez pitie de nous»*.
    
    Ты сказки давней горестных заметок,
    Душа моя, не тронь и не ищи...
    Смотрю, блестящих севрских статуэток
    Померкли глянцевитые плащи.
    
    Последний луч, и желтый и тяжелый,
    Застыл в букете ярких георгин,
    И как во сне я слышу звук виолы
    И редкие аккорды клавесин.
    
    * Господи, смилуйся над нами (франц.).


    1912

    Вечером

    Звенела музыка в саду
    Таким невыразимым горем.
    Свежо и остро пахли морем
    На блюде устрицы во льду.
    
    Он мне сказал: "Я верный друг!"
    И моего коснулся платья.
    Так не похожи на объятья
    Прикосновенья этих рук.
    
    Так гладят кошек или птиц,
    Так на наездниц смотрят стройных...
    Лишь смех в глазах его спокойных
    Под легким золотом ресниц.
    
    А скорбных скрипок голоса
    Поют за стелющимся дымом:
    "Благослови же небеса -
    Ты в первый раз одна с любимым".


    1913

    * * *

    Взоры огненней огня
    И усмешка Леля...
    Не обманывай меня,
    Первое апреля!


    * * *

    Видел я тот венец златокованый...
    Не завидуй такому венцу!
    Оттого, что и сам он ворованный,
    И тебе он совсем не к лицу.
    Туго согнутой веткой терновою
    Мой венец на тебе заблестит.
    Ничего, что росою багровою
    Он изнеженный лоб освежит.


    * * *

    Вижу выцветший флаг над таможней
    И над городом желтую муть.
    Вот уж сердце мое осторожней
    Замирает, и больно вздохнуть.
    
    Стать бы снова приморской девчонкой,
    Туфли на босу ногу надеть,
    И закладывать косы коронкой,
    И взволнованным голосом петь.
    
    Все глядеть бы на смуглые главы
    Херсонесского храма с крыльца
    И не знать, что от счастья и славы
    Безнадежно дряхлеют сердца.


    Осень 1913

    * * *

    Вижу, вижу лунный лук
    Сквозь листву густых ракит,
    Слышу, слышу ровный стук
    Неподкованных копыт.
    
    Что? И ты не хочешь спать,
    В год не мог меня забыть,
    Не привык свою кровать
    Ты пустою находить?
    
    Не с тобой ли говорю
    В остром крике хищных птиц,
    Не в твои ль глаза смотрю
    С белых, матовых страниц?
    
    Что же крутишь, словно вор,
    У затихшего жилья?
    Или помнишь уговор
    И живую ждешь меня?
    
    Засыпаю. В душный мрак
    Месяц бросил лезвие.
    Снова стук. То бьется так
    Сердце теплое мое.
    


    * * *

    Вместо мудрости - опытность, пресное
    Неутоляющее питье.
    А юность была как молитва воскресная...
    Мне ли забыть ее?
    
    Сколько дорог пустынных исхожено
    С тем, кто мне не был мил,
    Сколько поклонов в церквах положено
    За того, кто меня любил...
    
    Стала забывчивей всех забывчивых,
    Тихо плывут года.
    Губ нецелованных, глаз неулыбчивых
    Мне не вернуть никогда.


    Вместо посвящения

    Вместо праздничного поздравленья
    Этот ветер жесткий и сухой
    Принесет вам только запах тленья,
    Привкус дыма и стихотворенья,
    Что моей написаны рукой.


    * * *

    Вновь подарен мне дремотой
    Наш последний звездный рай —
    Город чистых водометов,
    Золотой Бахчисарай.
    
    Там за пестрою оградой,
    У задумчивой воды,
    Вспоминали мы с отрадой
    Царскосельские сады
    
    И орла Екатерины
    Вдруг узнали — это тот!
    Он слетел на дно долины
    С пышных бронзовых ворот.
    
    Чтобы песнь прощальной боли
    Дольше в памяти жила,
    Осень смуглая в подоле
    Красных листьев принесла
    
    И посыпала ступени,
    Где прощалась я с тобой
    И откуда в царство тени
    Ты ушел, утешный мой.


    Октябрь 1916, Севастополь

    Воронеж

    И город весь стоит оледенелый.
    Как под стеклом деревья, стены, снег.
    По хрусталям я прохожу несмело.
    Узорных санок так неверен бег.
    А над Петром воронежским — вороны,
    Да тополя, и свод светло-зеленый,
    Размытый, мутный, в солнечной пыли,
    И Куликовской битвой веют склоны
    Могучей, победительной земли.
    И тополя, как сдвинутые чаши,
    Над нами сразу зазвенят сильней,
    Как будто пьют за ликованье наше
    На брачном пире тысячи гостей.
    
    А в комнате опального поэта
    Дежурят страх и Муза в свой черед.
    И ночь идет,
    Которая не ведает рассвета.
    


    Воспоминание

    Ты выдумал меня. Такой на свете нет,
    Такой на свете быть не может.
    Ни врач не исцелит, не утолит поэт, -
    Тень призрака тебя и день и ночь тревожит.
    
    Мы встретились с тобой в невероятный год,
    Когда уже иссякли мира силы,
    Все было в трауре, все никло от невзгод,
    И были свежи лишь могилы.
    
    Без фонарей как смоль был черен невский вал,
    Глухая ночь вокруг стеной стояла...
    Так вот когда тебя мой голос вызывал!
    Что делала - сама еще не понимала.
    
    И ты пришел ко мне, как бы звездой ведом,
    По осени трагической ступая,
    В тот навсегда опустошенный дом,
    Откуда унеслась стихов сожженных стая.


    * * *

    Вот она, плодоносная осень!
    Поздновато ее привели.
    А пятнадцать блаженнейших весен
    Я подняться не смела с земли. -
    Я так близко ее разглядела,
    К ней припала, ее обняла,
    А она в обреченное тело
    Силу тайную тайно лила.


    Вроде монолога

    Так вот он - тот осенний пейзаж
    Которого я так всю жизнь боялась:
    И небо как пылающая бездна,
    И звуки города, как с того света
    Услышанные, чуждые навеки.
    Как будто все, с чем я внутри себя
    Всю жизнь боролась, получило жизнь
    Отдельную и воплотилось в эти
    Слепые стены, в этот черный сад.
    .................................
    А в ту минуту за плечом моим
    Мой бывший дом еще следил за мною
    Прищуренным, неблагосклонным оком,
    Тем навсегда мне памятным окном.
    Пятнадцать лет - пятнадцатью веками
    Гранитными как будто притворились,
    Но и сама была я как гранит:
    Теперь моли, терзайся, называй
    Морской царевной. Все равно. Не надо...
    Но надо было мне себя уверить,
    Что это все случалось много раз,
    II не со мной одной - с другими тоже
    И даже хуже. Нет, не хуже - лучше.
    И голос мой - и это, верно, было
    Всего страшней - сказал из темноты:
    Пятнадцать лет назад ты песней
    Встречала этот день, ты небеса,
    И хоры звезд, и хоры вод молила
    Приветствовать торжественную встречу
    С тем, от кого сегодня ты ушла...
    ..................................
    Так вот твоя серебряная свадьба:
    Зови гостей, красуйся, торжествуй!"


    * * *

    Все мы бражники здесь, блудницы,
    Как невесело вместе нам!
    На стенах цветы и птицы
    Томятся по облакам.
    
    Ты куришь черную трубку,
    Так странен дымок над ней.
    Я надела узкую юбку,
    Чтоб казаться еще стройней.
    
    Навсегда забиты окошки:
    Что там, изморозь или гроза?
    На глаза осторожной кошки
    Похожи твои глаза.
    
    О, как сердце мое тоскует!
    Не смертного ль часа жду?
    А та, что сейчас танцует,
    Непременно будет в аду.


    1 января 1913

    * * *

    Все обещало мне его:
    Край неба, тусклый и червонный,
    И милый сон под Рождество,
    И Пасхи ветер многозвонный,
    
    И прутья красные лозы,
    И парковые водопады,
    И две большие стрекозы
    На ржавом чугуне ограды.
    
    И я не верить не могла,
    Что будет дружен он со мною,
    Когда по горным склонам шла
    Горячей каменной тропою.


    Октябрь 1916, Севастополь

    * * *

    Все опять возвратится ко мне:
    Раскаленная ночь и томленье,
    Словно Азия бредит во сне,
    Халимы соловьиное пенье,
    И кровавых тюльпанов цветенье.
    И незримое благословенье
    Ветерком шелестнет по стране.


    * * *

    Все отнято: и сила, и любовь.
    В немилый город брошенное тело
    Не радо солнцу. Чувствую, что кровь
    Во мне уже совсем похолодела.
    
    Веселой Музы нрав не узнаю:
    Она глядит и слова не проронит,
    А голову в веночке темном клонит,
    Изнеможенная, на грудь мою.
    
    И только совесть с каждым днем страшней
    Беснуется: великой хочет дани.
    Закрыв лицо, я отвечала ей...
    Но больше нет ни слез, ни оправданий.


    1916, Севастополь

    * * *

    Все, кого и не звали, в Италии,-
    Шлют с дороги прощальный привет.
    Я осталась в моем зазеркалии,
    Где ни Рима, ни Падуи нет.
    Под святыми и грешными фресками
    Не пройду я знакомым путем
    И не буду с леонардесками
    Переглядываться тайком.
    Никому я не буду сопутствовать,
    И охоты мне странствовать нет...
    Мне к лицу стало всюду отсутствовать
    Вот уж скоро четырнадцать лет.


    26 сентября 1957, 7 февраля 1958, Москва

    * * *

    Всем обещаньям вопреки
    И перстень сняв с моей руки,
    Забыл меня на дне...
    Ничем не мог ты мне помочь.
    Зачем же снова, в эту ночь
    Свой дух прислал ко мне?
    Он строен был, и юн, и рыж.
    Он женщиною был,
    Шептал про Рим, манил в Париж,
    Как плакальщица выл,
    Он больше без меня не мог...
    Пускай позор, пускай острог!
    Я без него могла.


    * * *

                         Н.В.Н.
    
    Всё мне видится Павловск холмистый,
    Круглый луг, неживая вода,
    Самый томный и самый тенистый,
    Ведь его не забыть никогда.
    
    Как в ворота чугунные въедешь,
    Тронет тело блаженная дрожь,
    Не живешь, а ликуешь и бредишь
    Иль совсем по-иному живешь.
    
    Поздней осенью свежий и колкий
    Бродит ветер, безлюдию рад.
    В белом инее черные елки
    На подтаявшем снеге стоят.
    
    И, исполненный жгучего бреда,
    Милый голос, как песня, звучит,
    И на медном плече Кифареда
    Красногрудая птичка сидит.


    Осень 1915, Царское Село

    * * *

                      Наталии Рыковой
    
    Всё расхищено, предано, продано,
    Черной смерти мелькало крыло,
    Все голодной тоскою изглодано,
    Отчего же нам стало светло?
    
    Днем дыханьями веет вишневыми
    Небывалый под городом лес,
    Ночью блещет созвездьями новыми
    Глубь прозрачных июльских небес,-
    
    И так близко подходит чудесное
    К развалившимся грязным домам...
    Никому, никому неизвестное,
    Но от века желанное нам.


    Июнь 1921

    Вторая годовщина

       (Простые рифмы)
    
    Нет, я не выплакала их. 
    Они внутри скипелись сами. 
    И все проходит пред глазами 
    Давно без них, всегда без них. 
    
    . . . . . . . . . . . . .
    Без них меня томит и душит 
    Обиды и разлуки боль. 
    Проникла в кровь — трезвит и сушит 
    Их всесжигающая соль. 
    
    Но мнится мне: в сорок четвертом, 
    И не в июня ль первый день, 
    Как на шелку возникла стертом 
    Твоя «страдальческая тень». 
    
    Еще на всем печать лежала 
    Великих бед, недавних гроз,—
    И я свой город увидала 
    Сквозь радугу последних слез.


    31 мая 1946, Ленинград

    * * *

    Выбрала сама я долю
    Другу сердца моего:
    Отпустила я на волю
    В Благовещенье его.
    Да вернулся голубь сизый,
    Бьется крыльями в стекло.
    Как от блеска дивной ризы,
    Стало в горнице светло.


    * * *

    Высокие своды костёла
    Синей, чем небесная твердь...
    Прости меня, мальчик весёлый,
    Что я принесла тебе смерть.-
    
    За розы с площадки круглой,
    За глупые письма твои,
    За то, что, дерзкий и смуглый,
    Мутно бледнел от любви.
    
    Я думала: ты нарочно -
    Как взрослые хочешь быть.
    Я думала: томно-порочных
    Нельзя, как невест, любить.
    
    Но всё оказалось напрасно.
    Когда пришли холода,
    Следил ты уже бесстрастно
    За мной везде и всегда,
    
    Как будто копил приметы
    Моей нелюбви. Прости!
    Зачем ты принял обеты
    Страдальческого пути?
    
    И смерть к тебе руки простерла...
    Скажи, что было потом?
    Я не знала, как хрупко горло
    Под синим воротником.
    
    Прости меня, мальчик весёлый,
    Совёнок замученный мой!
    Сегодня мне из костёла
    Так трудно уйти домой.


    Ноябрь 1913, Царское Село

    * * *

    Высоко в небе облачко серело,
    Как беличья расстеленная шкурка.
    Он мне сказал: "Не жаль, что ваше тело
    Растает в марте, хрупкая Снегурка!"
    
    В пушистой муфте руки холодели.
    Мне стало страшно, стало как-то смутно.
    О, как вернуть вас, быстрые недели
    Его любви, воздушной и минутной!
    
    Я не хочу ни горечи, ни мщенья,
    Пускай умру с последней белой вьюгой.
    О нем гадала я в канун крещенья.
    Я в январе была его подругой.


    1911

    * * *

    Высокомерьем дух твой помрачен,
    И оттого ты не познаешь света.
    Ты говоришь, что вера наша - сон
    И марево - столица эта.
    
    Ты говоришь - моя страна грешна,
    А я скажу - твоя страна безбожна.
    Пускай на нас еще лежит вина, -
    Все искупить и все исправить можно.
    
    Вокруг тебя - и воды, и цветы.
    Зачем же к нищей грешнице стучишься?
    Я знаю, чем так тяжко болен ты:
    Ты смерти ищешь и конца боишься.


    * * *

    "Где, высокая, твой цыганенок,
    Тот, что плакал под черным платком,
    Где твой маленький первый ребенок,
    Что ты знаешь, что помнишь о нем?"
    
    "Доля матери - светлая пытка,
    Я достойна ее не была.
    В белый рай растворилась калитка,
    Магдалина сыночка взяла.
    
    Каждый день мой - веселый, хороший,
    Заблудилась я в длинной весне,
    Только руки тоскуют по ноше,
    Только плач его слышу во сне.
    
    Станет сердце тревожным и томным,
    И не помню тогда ничего,
    Все брожу я по комнатам темным,
    Все ищу колыбельку его".


    Гибель

    Как будто страшной песенки
    Веселенький припев
    Идет по шаткой лесенке,
        Разлуку одолев.
    Не я к нему, а он ко мне -
        И голуби в окне...
        И двор в плюще,
        И ты в плаще
        По слову моему.
    Не он ко мне, а я к нему -
        Во тьму,
                      во тьму,
                                    во тьму.
    


    Говорят дети

    В садах впервые загорелись маки,
    И лету рад и вольно дышит город
    Приморским ветром, свежим и соленым.
    По рекам лодки пестрые скользят,
    И юных липок легонькие тени —
    Пришелиц милых на сухом асфальте,—
    Как свежая улыбка...
    Вдруг горькие ворвались в город звуки,
    Из хора эти голоса — из хора сирот,—
    И звуков нет возвышенней и чище,
    Не громкие, но слышны на весь мир.
    И в рупоре сегодня этот голос,
    Пронзительный, как флейта. Он несется
    Из-под каштанов душного Парижа,
    Из опустевших рейнских городов,
    Из Рима древнего.
                 И он доходчив,
    Как жаворонка утренняя песня.
    Он — всем родной и до конца понятный...
    О, это тот сегодня говорит,
    Кто над своей увидел колыбелью
    Безумьем искаженные глаза,
    Что прежде на него всегда глядели,
    Как две звезды,—
                    и это тот,
    Кто спрашивал:
                «Когда отца убили?»
    Ему никто не смеет возразить,
    Остановить его и переспорить...
    Вот он, светлоголовый, ясноглазый,
    Всеобщий сын, всеобщий внук.
                                  Клянемся,
    Его мы сохраним для счастья мира!


    1 июня 1950

    * * *

    Годовщину последнюю празднуй —
    Ты пойми, что сегодня точь-в-точь
    Нашей первой зимы — той, алмазной —
    Повторяется снежная ночь.
    
    Пар валит из-под царских конюшен,
    Погружается Мойка во тьму,
    Свет луны как нарочно притушен,
    И куда мы идем — не пойму.
    
    Меж гробницами внука и деда
    Заблудился взъерошенный сад.
    Из тюремного вынырнув бреда,
    Фонари погребально горят.
    
    В грозных айсбергах Марсово поле,
    И Лебяжья лежит в хрусталях...
    Чья с моею сравняется доля,
    Если в сердце веселье и страх.
    
    И трепещет, как дивная птица,
    Голос твой у меня над плечом.
    И внезапным согретый лучом
    Снежный прах так тепло серебрится.


    9-10 июля 1939

    Голос памяти

    О. А. Глебовой-Судейкиной
    
    Что ты видишь, тускло на стену смотря,
    В час, когда на небе поздняя заря?
    
    Чайку ли на синей скатерти воды,
    Или флорентийские сады?
    
    Или парк огромный Царского Села,
    Где тебе тревога путь пересекла?
    
    Иль того ты видишь у своих колен,
    Кто для белой смерти твой покинул плен?
    
    Нет, я вижу стену только - и на ней
    Отсветы небесных гаснущих огней.


    Городу Пушкина

               И царскосельские хранительные сени...
                                                  
                                                        Пушкин
    
                  1
    
    О, горе мне! Они тебя сожгли...
    О, встреча, что разлуки тяжелее!..
    Здесь был фонтан, высокие аллеи,
    Громада парка древнего вдали,
    Заря была себя самой алее,
    В апреле запах прели и земли,
    И первый поцелуй...
    
                  2
    
    Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли,
    Чтобы в строчке стиха серебриться свежее стократ.
    Одичалые розы пурпурным шиповником стали,
    А лицейские гимны все так же заздравно звучат.
    Полстолетья прошло... Щедро взыскана дивной судьбою,
    Я в беспамятстве дней забывала теченье годов.—
    И туда не вернусь! Но возьму и за Лету с собою
    Очертанья живые моих царскосельских садов.


    1957

    * * *

    Господь немилостив к жнецам и садоводам.
    Звеня, косые падают дожди
    И, прежде небо отражавшим, водам
    Пестрят широкие плащи.
    
    В подводном царстве и луга и нивы,
    А струи вольные поют, поют,
    На взбухших ветках лопаются сливы,
    И травы легшие гниют.
    
    И сквозь густую водяную сетку
    Я вижу милое твое лицо,
    Притихший парк, китайскую беседку
    И дома круглое крыльцо.


    1915

    Гости

    "...Ты пьян
    И все равно пора нах хауз..."
    Состарившийся Дон Жуан
    И вновь помолодевший Фауст
    Столкнулись у моих дверей
    Из кабака и со свиданья.
    Иль это было лишь ветвей
    Под черным ветром колыханье,
    Зеленой магией лучей,
    Как ядом залитых, и все же
    На двух знакомых мне людей
    До отвращения похожих.


    Гость

    Все как раньше: в окна столовой
    Бьется мелкий метельный снег,
    И сама я не стала новой,
    А ко мне приходил человек.
    
    Я спросила: "Чего ты хочешь?"
    Он сказал: "Быть с тобой в аду".
    Я смеялась: "Ах, напророчишь
    Нам обоим, пожалуй, беду".
    
    Но, поднявши руку сухую,
    Он слегка потрогал цветы:
    "Расскажи, как тебя целуют,
    Расскажи, как целуешь ты".
    
    И глаза, глядевшие тускло,
    Не сводил с моего кольца.
    Ни один не двинулся мускул
    Просветленно-злого лица.
    
    О, я знаю: его отрада -
    Напряженно и страстно знать,
    Что ему ничего не надо,
    Что мне не в чем ему отказать.


    1 января 1914

    * * *

                           А.Л.
    
    Да, я любила их, те сборища ночные,-
    На маленьком столе стаканы ледяные,
    Над черным кофеем пахучий, зимний пар,
    Камина красного тяжелый, зимний жар,
    Веселость едкую литературной шутки
    И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.


    5 января 1917, Слепнево

    * * *

    Дал Ты мне молодость трудную.
    Столько печали в пути.
    Как же мне душу скудную
    Богатой Тебе принести?
    Долгую песню, льстивая,
    О славе поет судьба.
    Господи! я нерадивая,
    Твоя скупая раба.
    Ни розою, ни былинкою
    Не буду в садах Отца.
    Я дрожу над каждой соринкою,
    Над каждым словом глупца.


    19 декабря 1912, Вечер

    Данте

          Il mio bel San Giovanni
                 Dante
    
    Он и после смерти не вернулся
    В старую Флоренцию свою.
    Этот, уходя, не оглянулся,
    Этому я эту песнь пою.
    Факел, ночь, последнее объятье,
    За порогом дикий вопль судьбы.
    Он из ада ей послал проклятье
    И в раю не мог ее забыть,—
    Но босой, в рубахе покаянной,
    Со свечой зажженной не прошел
    По своей Флоренции желанной,
    Вероломной, низкой, долгожданной...
    
    
    Il mio bel San Giovanni. Dante - Мой прекрасный святой Иоанн. Данте (итал.).


    17 августа 1936, Разлив

    Два стихотворения

            1
    
    Подушка уже горяча
    С обеих сторон.
    Вот и вторая свеча
    Гаснет и крик ворон
    Становится все слышней.
    Я эту ночь не спала,
    Поздно думать о сне...
    Как нестерпимо бела
    Штора на белом окне.
          Здравствуй!
    
            2
    
    Тот же голос , тот же взгляд,
    Те же волосы льняные.
    Все, как год тому назад.
    Сквозь стекло лучи дневные
    Известь белых стен пестрят...
    Свежих лилий аромат
    И слова твои простые.


    1909

    * * *

    Двадцать первое. Ночь. Понедельник.
    Очертанья столицы во мгле.
    Сочинил же какой-то бездельник,
    Что бывает любовь на земле.
    
    И от лености или со скуки
    Все поверили, так и живут:
    Ждут свиданий, боятся разлуки
    И любовные песни поют.
    
    Но иным открывается тайна,
    И почиет на них тишина...
    Я на это наткнулась случайно
    И с тех пор все как будто больна.


    Январь 1917, Петербург

    * * *

    Дверь полуоткрыта,
    Веют липы сладко...
    На столе забыты
    Хлыстик и перчатка.
    
    Круг от лампы желтый...
    Шорохам внимаю.
    Отчего ушел ты?
    Я не понимаю...
    
    Радостно и ясно
    Завтра будет утро.
    Эта жизнь прекрасна,
    Сердце, будь же мудро.
    
    Ты совсем устало,
    Бьешься тише, глуше...
    Знаешь, я читала,
    Что бессмертны души.


    1911

    Двустишие

    От других мне хвала - что зола,
    От тебя и хула - похвала.


    * * *

    Долгим взглядом твоим истомленная,
    И сама научилась томить.
    Из ребра твоего сотворенная,
    Как могу я тебя не любить?
    
    Быть твоею сестрою отрадною
    Мне завещано древней судьбой,
    А я стала лукавой и жадною
    И сладчайшей твоею рабой.
    
    Но когда замираю, смиренная,
    На груди твоей снега белей,
    Как ликует твое умудренное
    Сердце - солнце отчизны моей!


    25 сентября 1921

    * * *

    Долго шел через поля и села,
    Шел и спрашивал людей:
    "Где она, где свет веселый
    Серых звезд - ее очей?
    
    Ведь настали, тускло пламенея,
    Дни последние весны.
    Все мне чаще снится, все нежнее
    Мне о ней бывают сны!"
    
    И пришел в наш град угрюмый
    В предвечерний тихий час,
    О Венеции подумал
    И о Лондоне зараз.
    
    Стал у церкви темной и высокой
    На гранит блестящих ступеней
    И молил о наступленьи срока
    Встречи с первой радостью своей.
    
    А над смуглым золотом престола
    Разгорался Божий сад лучей:
    "Здесь она, здесь свет веселый
    Серых звезд - ее очей".


    * * *

    Дорогою ценой и нежданной
    Я узнала, что помнишь и ждешь.
    А быть может, и место найдешь
    Ты - могилы моей безымянной.


    Дорожная песенка

    Кто чего боится,
    То с тем и случится, -
    Ничего бояться не надо.
    Эта песня пета,
    Пета, да не эта,
    А другая тоже
    На нее похожа...
    Боже!


    * * *

    Древний город словно вымер,
    Странен мой приезд.
    Над рекой своей Владимир
    Поднял черный крест.
    
    Липы шумные и вязы
    По садам темны,
    Звезд иглистые алмазы
    К богу взнесены.
    
    Путь мой жертвенный и славный
    Здесь окончу я,
    Но со мной лишь ты, мне равный,
    Да любовь моя.


    1914, Киев

    Другая песенка

                Несказанные речи
                Я больше не твержу,
                Но в память той невстречи
                Шиповник посажу.
    
    Как сияло там и пело
    Нашей встречи чудо,
    Я вернуться не хотела
    Никуда оттуда.
    Горькой было мне усладой
    Счастье вместо долга,
    Говорила с кем не надо,
    Говорила долго.
    Пусть влюбленных страсти душат,
    Требуя ответа,
    Мы же, милый, только души
    У предела света.


    * * *

    Думали: нищие мы, нету у нас ничего,
    А как стали одно за другим терять,
    Так, что сделался каждый день
    Поминальным днем,-
    Начали песни слагать
    О великой щедрости Божьей
    Да о нашем бывшем богатстве. 


    12 апреля 1915, Троицкий мост

    * * *

    Если б все, кто помощи душевной
    У меня просил на этом свете:
    Все юродивые и немые,
    Брошенные жены и калеки,
    Каторжники и самоубийцы
    Мне прислали по одной копейке, -
    Стала б я - "богаче всех в Египте",
    Как говаривал Кузмин покойный.
    Но они не слали мне копейки,
    А своей со мной делились силой,
    И я стала всех сильней на свете,
    Так, что даже это мне не трудно.


    * * *

    Если плещется лунная жуть,
    Город весь в ядовитом растворе.
    Без малейшей надежды заснуть
    Вижу я сквозь зеленую муть
    И не детство мое, и не море,
    И не бабочек брачный полет
    Над грядой белоснежных нарциссов
    В тот какой-то шестнадцатый год...
    А застывший навек хоровод
    Надмогильных твоих кипарисов.


    1928

    * * *

    			Н.В.Н
    			
    Есть в близости людей заветная черта,
    Ее не перейти влюбленности и страсти,-
    Пусть в жуткой тишине сливаются уста
    И сердце рвется от любви на части.
    
    И дружба здесь бессильна и года
    Высокого и огненного счастья,
    Когда душа свободна и чужда
    Медлительной истоме сладострастья.
    
    Стремящиеся к ней безумны, а ее
    Достигшие - поражены тоскою...
    Теперь ты понял, отчего мое
    Не бьется сердце под твоей рукою.


    2 мая 1915, Петербург

    * * *

    Еще весна таинственная млела,
    Блуждал прозрачный ветер по горам
    И озеро глубокое синело -
    Крестителя нерукотворный храм.
    
    Ты был испуган нашей первой встречей,
    А я уже молилась о второй, -
    И вот сегодня снова жаркий вечер...
    Как низко солнце стало над горой...
    
    Ты не со мной, но это не разлука,
    Мне каждый миг - торжественная весть.
    Я знаю, что в тебе такая мука,
    Что ты не можешь слова произнесть.


    * * *

    Ждала его напрасно много лет.
    Похоже это время на дремоту.
    Но воссиял неугасимый свет
    Тому три года в Вербную субботу.
    Мой голос оборвался и затих -
    С улыбкой предо мной стоял жених.
    
    А за окном со свечками народ
    Неспешно шел. О, вечер богомольный!
    Слегка хрустел апрельский тонкий лед,
    И над толпою голос колокольный,
    Как утешенье вещее, звучал,
    И черный ветер огоньки качал.
    
    И белые нарциссы на столе,
    И красное вино в бокале плоском
    Я видела как бы в рассветной мгле.
    Моя рука, закапанная воском,
    Дрожала, принимая поцелуй,
    И пела кровь: блаженная, ликуй!


    1916

    * * *

    Жить - так на воле,
    Умирать - так дома.
    Волково поле,
    Желтая солома.


    (День объявления войны), <1939>

    * * *

    За озером луна остановилась
    И кажется отворенным окном
    В притихший, ярко освещенный дом,
    Где что-то нехорошее случилось.
    
    Хозяина ли мертвым привезли,
    Хозяйка ли с любовником сбежала,
    Иль маленькая девочка пропала
    И башмачок у заводи нашли
    
    С земли не видно. Страшную беду
    Почувствовав, мы сразу замолчали.
    Заупокойно филины кричали,
    И душный ветер буйствовал в саду.
    


    * * *

    За такую скоморошину,
    Откровенно говоря,
    Мне свинцовую горошину
    Ждать бы от секретаря.


    1930-е гг.

    * * *

    Заболеть бы как следует, в жгучем бреду
    Повстречаться со всеми опять,
    В полном ветра и солнца приморском саду
    По широким аллеям гулять.
    
    Даже мертвые нынче согласны прийти,
    И изгнанники в доме моем.
    Ты ребенка за ручку ко мне приведи,
    Так давно я скучаю о нем.
    
    Буду с милыми есть голубой виноград,
    Буду пить ледяное вино
    И глядеть, как струится седой водопад
    На кремнистое влажное дно.


    Весна 1922

    * * *

    Забудут?— вот чем удивили!
    Меня забывали сто раз,
    Сто раз я лежала в могиле,
    Где, может быть, я и сейчас.
    А Муза и глохла и слепла,
    В земле истлевала зерном,
    Чтоб после, как Феникс из пепла,
    В эфире восстать голубом.


    21 февраля 1957, Ленинград

    Заклинание

    Из тюремных ворот,
    Из заохтенских болот,
    Путем нехоженым,
    Лугом некошеным,
    Сквозь ночной кордон,
    Под пасхальный звон,
    Незваный,
    Несуженый,—
    Приди ко мне ужинать.


    15 апреля 1936, Ленинград

    * * *

    Заплаканная осень, как вдова
    В одеждах черных, все сердца туманит...
    Перебирая мужнины слова,
    Она рыдать не перестанет.
    И будет так, пока тишайший снег
    Не сжалится над скорбной и усталой...
    Забвенье боли и забвенье нег —
    За это жизнь отдать не мало.


    15 сентября 1921, Царское Село

    Заре

         (с португальского)
    
    Тот счастлив, кто прошел среди мучений,
    Среди тревог и страсти жизни шумной,
    Подобно розе, что цветет бездумно,
    И легче по водам бегущей тени.
    
    Так жизнь твоя была чужда заботе,
    Как тонкий сон, но сладостный и нежный:
    Проснулась... улыбнулась... и небрежно
    Вернулась ты к нарушенной дремоте.


    * * *

    Заснуть огорченной,
    Проснуться влюбленной,
    Увидеть, как красен мак.
    Какая-то сила
    Сегодня входила
    В твое святилище, мрак!
    Мангалочий дворик,
    Как дым твой горек
    И как твой тополь высок...
    Шехерезада
    Идет из сада...
    Так вот ты какой. Восток!


    Апрель 1942

    Застольная песенка

    Под узорной скатертью
    Не видать стола.
    Я стихам не матерью,
    Мачехой была.
    Эх! - бумага белая,
    Строчек ровный ряд.
    Сколько раз глядела я,
    Как они горят,
    Сплетней изувечены,
    Биты кистенем,
    Мечены, мечены
    Каторжным клеймом.
    


    * * *

    Зачем вы отравили воду
    И с грязью мой смешали хлеб?
    Зачем последнюю свободу
    Вы превращаете в вертеп?
    За то, что я не издевалась
    Над горькой гибелью друзей?
    За то, что я верна осталась
    Печальной родине моей?
    Пусть так. Без палача и плахи
    Поэту на земле не быть.
    Нам покаянные рубахи,
    Нам со свечой идти и выть.


    1935

    * * *

    Зачем притворяешься ты
    То ветром, то камнем, то птицей?
    Зачем улыбаешься ты
    Мне с неба внезапной зарницей?
    
    Не мучь меня больше, не тронь!
    Пусти меня к вещим заботам...
    Шатается пьяный огонь
    По высохшим серым болотам.
    
    И Муза в дырявом платке
    Протяжно поет и уныло.
    В жестокой и юной тоске
    Ее чудотворная сила.


    Защитникам Сталина

    Это те, что кричали: "Варраву
    Отпусти нам для праздника", те,
    Что велели Сократу отраву
    Пить в тюремной глухой тесноте.
    
    Им бы этот же вылить напиток
    В их невинно клевещущий рот,
    Этим милым любителям пыток,
    Знатокам в производстве сирот.


    <1962?>

    * * *

    Здесь все то же, то же, что и прежде,
    Здесь напрасным кажется мечтать.
    В доме, у дороги непроезжей,
    Надо рано ставни запирать.
    
    Тихий дом мой пуст и неприветлив,
    Он на лес глядит одним окном,
    В нем кого-то вынули из петли
    И бранили мертвого потом.
    
    Был он грустен или тайно-весел,
    Только смерть — большое торжество.
    На истертом красном плюше кресел
    Изредка мелькает тень его.
    
    И часы с кукушкой ночи рады,
    Все слышней их четкий разговор.
    В щелочку смотрю я: конокрады
    Зажигают за холмом костер.
    
    И, пророча близкое ненастье,
    Низко, низко стелется дымок.
    Мне не страшно. Я ношу на счастье
    Темно-синий шелковый шнурок.


    Май 1912

    * * *

    Здесь девушки прелестнейшие спорят
    За честь достаться в жены палачам,
    Здесь праведных пытают по ночам
    И голодом неукротимых морят.


    1930-е гг.

    * * *

    Здравствуй! Легкий шелест слышишь
    Справа от стола?
    Этих строчек не допишешь -
    Я к тебе пришла.
    Неужели ты обидишь
    Так, как в прошлый раз,-
    Говоришь, что рук не видишь,
    Рук моих и глаз.
    У тебя светло и просто.
    Не гони меня туда,
    Где под душным сводом моста
    Стынет грязная вода.


    Октябрь 1913, Царское Село

    * * *

    Земная слава как дым,
    Не этого я просила.
    Любовникам всем моим
    Я счастие приносила.
    Один и сейчас живой,
    В свою подругу влюбленный,
    И бронзовым стал другой
    На площади оснеженной.


    1914

    * * *

    Земной отрадой сердца не томи,
    Не пристращайся ни к жене, ни к дому.
    У своего ребенка хлеб возьми,
    Чтобы отдать его чужому.
    
    И будь слугой смиреннейшим того,
    Кто был твоим кромешным супостатом.
    И назови лесного зверя братом,
    И не проси у Бога ничего.


    Декабрь 1921, Петербург

    * * *

    Знаешь сам, что я не стану славить
    Нашей встречи горчайший день.
    Что тебе на память оставить,
    Тень мою - на что тебе тень?
    Посвященье сожженной драмы,
    От которой и пепла нет?
    Или вышедший вдруг из рамы
    Новогодний страшный портрет?
    Или слышимый еле-еле
    Звон березовых угольков,
    Или то, что мне не успели
    Досказать про чужую любовь?


    * * *

    Знаю, знаю — снова лыжи
    Сухо заскрипят.
    В синем небе месяц рыжий,
    Луг так сладостно покат.
    
    Во дворце горят окошки,
    Тишиной удалены.
    Ни тропинки, ни дорожки,
    Только проруби темны.
    
    Ива, дерево русалок,
    Не мешай мне на пути!
    В снежных ветках черных галок,
    Черных галок приюти.


    Октябрь 1913, Царское Село

    * * *

    И было сердцу ничего не надо,
    Когда пила я этот жгучий зной...
    "Онегина" воздушная громада,
    Как облако, стояла надо мной.


    1962

    * * *

    И в памяти, словно в узорной укладке:
    Седая улыбка всезнающих уст,
    Могильной чалмы благородные складки
    И царственный карлик - гранатовый куст.


    * * *

    И в тайную дружбу с высоким,
    Как юный орел темноглазым,
    Я, словно в цветник предосенний,
    Походкою легкой вошла.
    Там были последние розы,
    И месяц прозрачный качался
    На серых, густых облаках...


    Июнь 1917, (вагон) Петербург

    * * *

    И вот одна осталась я
    Считать пустые дни.
    О вольные мои друзья,
    О лебеди мои!
    
    И песней я не скличу вас,
    Слезами не верну,
    Но вечером в печальный час
    В молитве помяну.
    
    Настигнут смертною стрелой,
    Один из вас упал,
    И черным вороном другой,
    Меня целуя, стал.
    
    Но так бывает раз в году,
    Когда растает лед,
    В Екатеринином саду
    Стою у чистых вод
    
    И слышу плеск широких крыл
    Над гладью голубой.
    Не знаю, кто окно раскрыл
    В темнице гробовой.


    1916

    * * *

                         В лесу голосуют деревья.
                                          (Н. Заболоцкий)
    
    
    И вот: наперекор тому,
    Что смерть глядит в глаза,
    Опять по слову твоему
    Я голосую за:
    
    То, чтоб дверью стала дверь,
    Звонок опять звонком,
    Чтоб сердцем стал угрюмый зверь
    В груди. А дело в том,
    
    Что суждено нам всем узнать,
    Что значит третий год не спать,
    Что значит утром узнавать
    О тех, кто в ночь погиб.


    * * *

    И когда друг друга проклинали
    В страсти, раскаленной добела,
    Оба мы еще не понимали,
    Как земля для двух людей мала,
    И, что память яростная мучит,
    Пытка сильных - огненный недуг! -
    И в ночи бездонной сердце учит
    Спрашивать: о, где ушедший друг?
    А когда, сквозь волны фимиама,
    Хор гремит, ликуя и грозя,
    Смотрят в душу строго и упрямо
    Те же неизбежные глаза.


    1909

    * * *

    И комната, в которой я болею,
    В последний раз болею на земле,
    Как будто упирается в аллею
    Высоких белоствольных тополей,
    А этот первый - этот самый главный,
    В величии своем самодержавный,
    Но как заплещет, возликует он,
    Когда, минуя тусклое оконце,
    Моя душа взлетит, чтоб встретить солнце,
    И смертный уничтожит сон.


    * * *

    И мальчик, что играет на волынке,
    И девочка, что свой плетет венок,
    И две в лесу скрестившихся тропинки,
    И в дальнем поле дальний огонек,-
    
    Я вижу все. Я все запоминаю,
    Любовно-кротко в сердце берегу.
    Лишь одного я никогда не знаю
    И даже вспомнить больше не могу.
    
    Я не прошу ни мудрости, ни силы.
    О, только дайте греться у огня!
    Мне холодно... Крылатый иль бескрылый,
    Веселый бог не посетит меня.


    1911

    * * *

    ...И мне показалось, что это огни
    Со мною летят до рассвета,
    И я не дозналась - какого они,
    Глаза эти странные, цвета.
    И все трепетало и пело вокруг,
    И я не узнала - ты враг или друг,
    Зима это или лето.


    * * *

    И мнится - голос человека
    Здесь никогда не прозвучит,
    Лишь ветер каменного века
    В ворота черные стучит.
    И мнится мне, что уцелела
    Под этим небом я одна -
    За то, что первая хотела
    Испить смертельного вина.


    Лето 1917, Слепнево

    * * *

    ...И на ступеньки встретить
    Не вышли с фонарем.
    В неровном лунном свете
    Вошла я в тихий дом.
    
    Под лампою зеленой,
    С улыбкой неживой,
    Друг шепчет: "Сандрильона,
    Как странен голос твой..."
    
    В камине гаснет пламя;
    Томя, трещит сверчок.
    Ах! кто-то взял на память
    Мой белый башмачок
    
    И дал мне три гвоздики,
    Не подымая глаз.
    О милые улики,
    Куда мне спрятать вас?
    
    И сердцу горько верить,
    Что близок, близок срок,
    Что всем он станет мерить
    Мой белый башмачок.


    * * *

    И увидел месяц лукавый,
    Притаившийся у ворот,
    Как свою посмертную славу
    Я меняла на вечер тот.
    Теперь меня позабудут,
    И книги сгниют в шкафу...
    Ахматовской звать не будут
    Ни улицу, ни строфу.


    * * *

    И целый день, своих пугаясь стонов,
    В тоске смертельной мечется толпа,
    А за рекой на траурных знаменах
    Зловещие смеются черепа.
    Вот для чего я пела и мечтала,
    Мне сердце разорвали пополам,
    Как после залпа сразу тихо стало,
    Смерть выслала дозорных по дворам.


    Лето 1917

    * * *

    И, как всегда бывает в дни разрыва,
    К нам постучался призрак первых дней,
    И ворвалась серебряная ива
    Седым великолепием ветвей.
    Нам, исступленным, горьким и надменным,
    Не смеющим глаза поднять с земли,
    Запела птица голосом блаженным
    О том, как мы друг друга берегли.
    


    Ива

         И дряхлый пук дерев.
               
                        Пушкин
    
    
    А я росла в узорной тишине,
    В прохладной детской молодого века.
    И не был мил мне голос человека,
    А голос ветра был понятен мне.
    Я лопухи любила и крапиву,
    Но больше всех серебряную иву.
    И, благодарная, она жила
    Со мной всю жизнь, плакучими ветвями
    Бессонницу овеивала снами.
    И — странно!— я ее пережила.
    Там пень торчит, чужими голосами
    Другие ивы что-то говорят
    Под нашими, под теми небесами.
    И я молчу... Как будто умер брат.


    18 января 1940, Ленинград

    * * *

    Из памяти твоей я выну этот день,
    Чтоб спрашивал твой взор беспомощно-туманный:
    Где видел я персидскую сирень,
    И ласточек, и домик деревянный?
    
    О, как ты часто будешь вспоминать
    Внезапную тоску неназванных желаний
    И в городах задумчивых искать
    Ту улицу, которой нет на плане!
    
    При виде каждого случайного письма,
    При звуке голоса за приоткрытой дверью
    Ты будешь думать: «Вот она сама
    Пришла на помощь моему неверью».


    4 апреля 1915, Царское Село

    Измена

    Не оттого, что зеркало разбилось,
    Не оттого, что ветер выл в трубе,
    Не оттого, что в мысли о тебе
    Уже чужое что-то просочилось, -
    Не оттого, совсем не оттого
    Я на пороге встретила его.


    Имя

    Татарское, дремучее
    Пришло из никогда.
    К любой беде липучее.
    Само оно - беда.


    * * *

    Истлевают звуки в эфире,
    И заря притворилась тьмой.
    В навсегда онемевшем мире
    Два лишь голоса: твой и мой.
    И под ветер незримых ладог,
    Сквозь почти колокольный звон,
    В легкий блеск перекрестных радуг
    Разговор ночной превращен.


    К стихам

    Вы так вели по бездорожью,
    Как в мрак падучая звезда.
    Вы были горечью и ложью,
    А утешеньем - никогда.


    Кавказское

    Здесь Пушкина изгнанье началось
    И Лермонтова кончилось изгнанье.
    Здесь горных трав легко благоуханье,
    И только раз мне видеть удалось
    У озера, в густой тени чинары,
    В тот предвечерний и жестокий час —
    Сияние неутоленных глаз
    Бессмертного любовника Тамары.


    Июль 1927, Кисловодск

    * * *

    Каждый день по-новому тревожен,
    Все сильнее запах спелой ржи.
    Если ты к ногам моим положен,
    Ласковой, лежи.
    
    Иволги кричат в широких кленах,
    Их ничем до ночи не унять.
    Любо мне от глаз твоих зеленых
    Ос веселых отгонять.
    
    На дороге бубенец зазвякал -
    Памятен нам этот легкий звук.
    Я спою тебе, чтоб ты не плакал,
    Песенку о вечере разлук.


    1913

    * * *

    Как белый камень в глубине колодца,
    Лежит во мне одно воспоминанье.
    Я не могу и не хочу бороться:
    Оно — веселье и оно — страданье.
    
    Мне кажется, что тот, кто близко взглянет
    В мои глаза, его увидит сразу.
    Печальней и задумчивее станет
    Внимающего скорбному рассказу.
    
    Я ведаю, что боги превращали
    Людей в предметы, не убив сознанья,
    Чтоб вечно жили дивные печали.
    Ты превращен в мое воспоминанье.


    5 июня 1916, Слепнево

    * * *

    Как в трапезной, скамейки, стол, окно
    С огромною серебряной луною.
    Мы кофе пьем и черное вино,
    Мы музыкою бредим - все равно...
    И зацветает ветка над стеною.
    В изгнаньи сладость острая была,
    Неповторимая, пожалуй, сладость.
    Бессмертных роз, сухого винограда
    Нам родина пристанище дала.


    * * *

    Как люблю, как любила глядеть я
    На закованные берега,
    На балконы, куда столетья
    Не ступала ничья нога.
    И воистину ты - столица
    Для безумных и светлых нас;
    Но когда над Невою длится
    Тот особенный, чистый час
    И проносится ветер майский
    Мимо всех надводных колонн,
    Ты - как грешник, видящей райский
    Перед смертью сладчайший сон...


    1916

    * * *

    Как невеста, получаю
    Каждый вечер по письму,
    Поздно ночью отвечаю
    Другу моему.
    
    «Я гощу у смерти белой
    По дороге в тьму.
    Зла, мой ласковый, не делай
    В мире никому».
    
    И стоит звезда большая
    Между двух стволов,
    Так спокойно обещая
    Исполненье снов.


    Октябрь 1915, Хювинккя

    * * *

    Как ни стремилась к Пальмире я
    Золотоглавой,
    Но суждено здесь дожить мне до
    Первой розы.
    Персик цветет, и фиалок дым
    Черно-лиловый...
    Кто мне посмеет сказать, что здесь
    Злая чужбина.


    * * *

    Как площади эти обширны,
    Как гулки и круты мосты!
    Тяжелый, беззвездный и мирный
    Над нами покров темноты.
    
    И мы, словно смертные люди,
    По свежему снегу идем.
    Не чудо ль, что нынче пробудем
    Мы час предразлучный вдвоем?
    
    Безвольно слабеют колени,
    И кажется, нечем дышать...
    Ты - солнце моих песнопений,
    Ты - жизни моей благодать.
    
    Вот черные зданья качнутся,
    И на землю я упаду, -
    Теперь мне не страшно очнуться
    В моем деревенском саду.


    1917

    * * *

    Как соломинкой, пьешь мою душу.
    Знаю, вкус ее горек и хмелен.
    Но я пытку мольбой не нарушу.
    О, покой мой многонеделен.
    
    Когда кончишь, скажи. Не печально,
    Что души моей нет на свете.
    Я пойду дорогой недальней
    Посмотреть, как играют дети.
    
    На кустах зацветает крыжовник,
    И везут кирпичи за оградой.
    Кто ты: брат мой или любовник,
    Я не помню, и помнить не надо.
    
    Как светло здесь и как бесприютно,
    Отдыхает усталое тело...
    А прохожие думают смутно:
    Верно, только вчера овдовела.


    1911

    * * *

    Как страшно изменилось тело,
    Как рот измученный поблек!
    Я смерти не такой хотела,
    Не этот назначала срок.
    
    Казалось мне, что туча с тучей
    Сшибется где-то в высоте
    И молнии огонь летучий
    И голос радости могучей,
    Как ангелы, сойдут ко мне.


    1913

    * * *

    Как ты можешь смотреть на Неву,
    Как ты смеешь всходить на мосты?..
    Я недаром печальной слыву
    С той поры, как привиделся ты.
    Черных ангелов крылья остры,
    Скоро будет последний суд,
    И малиновые костры,
    Словно розы, в снегу цветут.


    1914

    * * *

    Как у облака на краю,
    Вспоминаю я речь твою,
    
    А тебе от речи моей
    Стали ночи светлее дней.
    
    Так отторгнутые от земли,
    Высоко мы, как звезды, шли.
    
    Ни отчаянья, ни стыда
    Ни теперь, ни потом, ни тогда,
    
    Но живого и наяву,
    Слышишь ты, как тебя зову.
    
    И ту дверь, что ты приоткрыл,
    Мне захлопнуть не хватит сил.


    Клевета

    И всюду клевета сопутствовала мне.
    Ее ползучий шаг я слышала во сне
    И в мертвом городе под беспощадным небом,
    Скитаясь наугад за кровом и за хлебом.
    И отблески ее горят во всех глазах,
    То как предательство, то как невинный страх.
    Я не боюсь ее. На каждый вызов новый
    Есть у меня ответ достойный и суровый.
    Но неизбежный день уже предвижу я,-
    На утренней заре придут ко мне друзья,
    И мой сладчайший сон рыданьем потревожат,
    И образок на грудь остывшую положат.
    Никем не знаема тогда она войдет,
    В моей крови ее неутоленный рот
    Считать не устает небывшие обиды,
    Вплетая голос свой в моленья панихиды.
    И станет внятен всем ее постыдный бред,
    Чтоб на соседа глаз не мог поднять сосед,
    Чтоб в страшной пустоте мое осталось тело,
    Чтобы в последний раз душа моя горела
    Земным бессилием, летя в рассветной мгле,
    И дикой жалостью к оставленной земле.


    1922

    Клеопатра

                                           Александрийские чертоги
                                           Покрыла сладостная тень.
                                                                (А. С. Пушкин)
    
    
    Уже целовала Антония мертвые губы,
    Уже на коленях пред Августом слезы лила...
    И предали слуги. Грохочут победные трубы
    Под римским орлом, и вечерняя стелется мгла.
    И входит последний плененный ее красотою,
    Высокий и статный, и шепчет в смятении он:
    «Тебя — как рабыню... в триумфе пошлет пред собою...»
    Но шеи лебяжьей все так же спокоен наклон.
    А завтра детей закуют. О, как мало осталось
    Ей дела на свете — еще с мужиком пошутить
    И черную змейку, как будто прощальную жалость,
    На смуглую грудь равнодушной рукой положить.


    Клятва

    И та, что сегодня прощается с милым,-
    Пусть боль свою в силу она переплавит.
    Мы детям клянемся, клянемся могилам,
    Что нас покориться никто не заставит!


    Июль 1941, Ленинград

    * * *

    Когда в тоске самоубийства
    Народ гостей немецких ждал,
    И дух суровый византийства
    От русской церкви отлетал,
    
    Когда приневская столица,
    Забыв величие своё,
    Как опьяневшая блудница,
    Не знала, кто берёт ее,-
    
    Мне голос был. Он звал утешно,
    Он говорил: "Иди сюда,
    Оставь свой край, глухой и грешный,
    Оставь Россию навсегда.
    
    Я кровь от рук твоих отмою,
    Из сердца выну черный стыд,
    Я новым именем покрою
    Боль поражений и обид".
    
    Но равнодушно и спокойно
    Руками я замкнула слух,
    Чтоб этой речью недостойной
    Не осквернился скорбный дух.


    Осень 1917, Петербург

    * * *

    Когда о горькой гибели моей
    Весть поздняя его коснется слуха,
    Не станет он ни строже, ни грустней,
    Но, побледневши, улыбнется сухо.
    И сразу вспомнит зимний небосклон
    И вдоль Невы несущуюся вьюгу,
    И сразу вспомнит, как поклялся он
    Беречь свою восточную подругу.


    1917

    * * *

    Когда человек умирает,
    Изменяются его портреты.
    По-другому глаза глядят, и губы
    Улыбаются другой улыбкой.
    Я заметила это, вернувшись
    С похорон одного поэта.
    И с тех пор проверяла часто,
    И моя догадка подтвердилась.


    1940

    * * *

    Кого когда-то называли люди
    Царем в насмешку, Богом в самом деле,
    Кто был убит - и чье орудье пытки
    Согрето теплотой моей груди...
    
    Вкусили смерть свидетели Христовы,
    И сплетницы-старухи, и солдаты,
    И прокуратор Рима - все прошли.
    Там, где когда-то возвышалась арка,
    Где море билось, где чернел утес, -
    Их выпили в вине, вдохнули с пылью жаркой
    И с запахом бессмертных роз.
    
    Ржавеет золото и истлевает сталь,
    Крошится мрамор - к смерти все готово.
    Всего прочнее на земле печаль
    И долговечней - царственное слово.
    


    * * *

    Кое-как удалось разлучиться
    И постылый огонь потушить.
    Враг мой вечный, пора научиться
    Вам кого-нибудь вправду любить.
    
    Я-то вольная. Все мне забава,-
    Ночью Муза слетит утешать,
    А наутро притащится слава
    Погремушкой над ухом трещать.
    
    Обо мне и молиться не стоит
    И, уйдя, оглянуться назад...
    Черный ветер меня успокоит,
    Веселит золотой листопад.
    
    Как подарок, приму я разлуку
    И забвение, как благодать.
    Но, скажи мне, на крестную муку
    Ты другую посмеешь послать?


    29 августа 1921, Царское Село

    Колыбельная

    Далеко в лесу огромном,
    Возле синих рек,
    Жил с детьми в избушке темной
    Бедный дровосек.
    
    Младший сын был ростом с пальчик,-
    Как тебя унять,
    Спи, мой тихий, спи, мой мальчик,
    Я дурная мать.
    
    Долетают редко вести
    К нашему крыльцу,
    Подарили белый крестик
    Твоему отцу.
    
    Было горе, будет горе,
    Горю нет конца,
    Да хранит святой Егорий
    Твоего отца.


    1915, Царское Село

    Конец Демона

    Словно Врубель наш вдохновенный,
    Лунный луч тот профиль чертил.
    И поведал ветер блаженный
    То, что Лермонтов утаил.


    * * *

    Косноязычнный славивший меня
    Еще топтался на краю ээстрады.
    От дыма сизого и тусклого огня
    Мы све уйти, конечно, были рады.
    
    Но в путанных словах вопрос зажжен,
    Зачем не стала я звездой любовной,
    И стыдной болью был преображен
    Над нами лик жестокий и бескровный.
    
    Люби меня, припоминай и плачь.
    Все плачущие на равны ль пред богом.
    Прощай, прощай! меня ведет палач
    По голубым предутренним дорогам.


    Ленинград в марте 1941 года

    Cardan solaire* на Меньшиковом доме.
    Подняв волну, проходит пароход.
    О, есть ли что на свете мне знакомей,
    Чем шпилей блеск и отблеск этих вод!
    Как щелочка, чернеет переулок.
    Садятся воробьи на провода.
    У наизусть затверженных прогулок
    Соленый привкус — тоже не беда.
    
    * Солнечные часы (франц.).


    1941

    Летний сад

    Я к розам хочу, в тот единственный сад,
    Где лучшая в мире стоит из оград,
    
    Где статуи помнят меня молодой,
    А я их под невскою помню водой.
    
    В душистой тиши между царственных лип
    Мне мачт корабельных мерещится скрип.
    
    И лебедь, как прежде, плывет сквозь века,
    Любуясь красой своего двойника.
    
    И замертво спят сотни тысяч шагов
    Врагов и друзей, друзей и врагов.
    
    А шествию теней не видно конца
    От вазы гранитной до двери дворца.
    
    Там шепчутся белые ночи мои
    О чьей-то высокой и тайной любви.
    
    И все перламутром и яшмой горит,
    Но света источник таинственно скрыт.


    1959, Ленинград

    Лишняя песенка

    Тешил ужас, грела вьюга,
    Вел вдоль смерти мрак...
    Отняты мы друг у друга.
    Разве можно так?
    Если хочешь, расколдую,
    Доброй быть позволь.
    Выбирай себе любую,
    Но не эту боль.
    


    Лондонцам

               И сделалась война на небе.
                          Апок.
    
    Двадцать четвертую драму Шекспира
    Пишет время бесстрастной рукой.
    Сами участники чумного пира,
    Лучше мы Гамлета, Цезаря, Лира
    Будем читать над свинцовой рекой;
    Лучше сегодня голубку Джульетту
    С пеньем и факелом в гроб провожать,
    Лучше заглядывать в окна к Макбету,
    Вместе с наемным убийцей дрожать,—
    Только не эту, не эту, не эту,
    Эту уже мы не в силах читать!


    1940

    * * *

    Лучше б мне частушки задорно выкликать,
    А тебе на хриплой гармонике играть!
    
    И, уйдя, обнявшись, на ночь за овсы,
    Потерять бы ленту из тугой косы.
    
    Лучше б мне ребеночка твоего качать,
    А тебе полтинник в сутки выручать,
    
    И ходить на кладбище в поминальный день,
    Да смотреть на белую божию сирень.


    Июль 1914, Дарница

    Любовная песенка

    За тебя я заплатила
    Чистоганом,
    Ровно десять лет ходила
    Под наганом.
    Ни налево, ни направо
    Не глядела,
    А за мной худая слава
    Шелестела.


    * * *

    Любовь покоряет обманно,
    Напевом простым, неискусным.
    Еще так недавно-странно
    Ты не был седым и грустным.
    
    И когда она улыбалась
    В садах твоих, в доме, в поле
    Повсюду тебе казалось,
    Что вольный ты и на воле.
    
    Был светел ты, взятый ею
    И пивший ее отравы.
    Ведь звезды были крупнее,
    Ведь пахли иначе травы,
    Осенние травы.


    Осень 1911, Царское Село

    Любовь

    То змейкой, свернувшись клубком,
    У самого сердца колдует,
    То целые дни голубком
    На белом окошке воркует,
    
    То в инее ярком блеснет,
    Почудится в дреме левкоя...
    Но верно и тайно ведет
    От радости и от покоя.
    
    Умеет так сладко рыдать
    В молитве тоскующей скрипки,
    И страшно ее угадать
    В еще незнакомой улыбке.


    24 ноября 1911, Царское Село

    Майский снег

    Прозрачная ложится пелена
    На свежий дерн и незаметно тает.
    Жестокая, студеная весна
    Налившиеся почки убивает.
    И ранней смерти так ужасен вид,
    Что не могу на Божий дар глядеть я.
    Во мне печаль, которой царь Давид
    По-царски одарил тысячелетья.


    * * *

    Мальчик сказал мне: "Как это больно!"
    И мальчика очень жаль.
    Ещё так недавно он был довольным
    И только слыхал про печаль.
    
    А теперь он знает всё не хуже
    Мудрых и старых вас.
    Потускнели и, кажется, стали уже
    Зрачки ослепительных глаз.
    
    Я знаю: он с болью своей не сладит,
    С горькой болью первой любви.
    Как беспомощно, жадно и жарко гладит
    Холодные руки мои.


    Осень 1913

    Мартовская элегия

    Прошлогодних сокровищ моих
    Мне надолго, к несчастию, хватит,
    Знаешь сам, половины из них
    Злая память никак не истратит:
    Набок сбившийся куполок,
    Грай вороний и вопль паровоза,
    И как будто отбывшая срок
    Ковылявшая в поле береза,
    И огромных библейских дубов
    Полуночная тайная сходка,
    И из чьих-то приплывшая снов
    И почти затонувшая лодка...
    Побелив эти пашни чуть-чуть,
    Там предзимье уже побродило,
    
    Дали все в непроглядную муть
    Ненароком оно превратило.
    И казалось, что после конца
    Никогда ничего не бывает...
    Кто же бродит опять у крыльца
    И по имени нас окликает?
    Кто приник к ледяному стеклу
    И рукою, как веткою, машет?..
    А в ответ в паутинном углу
    Зайчик солнечный в зеркале пляшет.


    Маскарад в парке

    Луна освещает карнизы,
    Блуждает по гребням реки...
    Холодные руки маркизы
    Так ароматны-легки.
    
    «О принц! - улыбаясь, присела,
    В кадрили вы наш vis a vis»,*
    И томно под маской бледнела
    От жгучих предчувствий любви.
    
    Вход скрыл серебрящийся тополь
    И низко спадающий хмель.
    «Багдад или Константинополь
    Я вам завоюю, ma belle!**
    
    Как вы улыбаетесь редко,
    Вас страшно, маркиза, обнять?»
    Темно и прохладно в беседке,
    «Ну что же! пойдем танцевать?»
    
    Выходят. На вязах, на кленах
    Цветные дрожат фонари,
    Две дамы в одеждах зеленых
    С монахами держат пари.
    
    И бледный, с букетом азалий,
    Их смехом встречает Пьеро:
    «Мой принц! О, не вы ли сломали
    На шляпе маркизы перо?»
    
    * Визави (франц.).
    ** Моя красавица! (франц.).


    Маяковский в 1913 году

    Я тебя в твоей не знала славе,
    Помню только бурный твой расцвет,
    Но, быть может, я сегодня вправе
    Вспомнить день тех отдаленных лет.
    Как в стихах твоих крепчали звуки,
    Новые роились голоса...
    Не ленились молодые руки,
    Грозные ты возводил леса.
    Все, чего касался ты, казалось
    Не таким, как было до тех пор,
    То, что разрушал ты,- разрушалось,
    В каждом слове бился приговор.
    Одинок и часто недоволен,
    С нетерпеньем торопил судьбу,
    Знал, что скоро выйдешь весел, волен
    На свою великую борьбу.
    И уже отзывный гул прилива
    Слышался, когда ты нам читал,
    Дождь косил свои глаза гневливо,
    С городом ты в буйный спор вступал.
    И еще не слышанное имя
    Молнией влетело в душный зал,
    Чтобы ныне, всей страной хранимо,
    Зазвучать, как боевой сигнал.
    


    3-10 марта 1940

    Мелхола

                            Но Давида полюбила...
                            дочь Саула, Мелхола.
                            Саул думал: отдам ее за него,
                            и она будет ему сетью.
    
                            Первая книга Царств.
    
    
    И отрок играет безумцу царю,
    И ночь беспощадную рушит,
    И громко победную кличет зарю,
    И призраки ужаса душит.
    И царь благосклонно ему говорит:
    "Огонь в тебе, юноша, дивный горит,
    И я за такое лекарство
    Отдам тебе дочку и царство".
    А царская дочка глядит на певца,
    Ей песен не нужно, не нужно венца,
    В душе ее скорбь и обида,
    Но хочет Мелхола - Давида.
    Бледнее, чем мертвая, рот ее сжат,
    В зеленых глазах исступленье,
    Сияют одежды, и стройно звенят
    Запястья при каждом движеньи.
    Как тайна, как сон, как праматерь Лилит!
    Не волей своею она говорит:
    "Наверно, с отравой мне дали питье,
    И мой помрачается дух,
    Бесстыдство мое - униженье мое,
    Бродяга, разбойник, пастух!
    Зачем же никто из придворных вельмож,
    Увы, на него не похож!..
    А солнца лучи... а звезды в ночи...
    А эта холодная дрожь..."


    * * *

    Меня покинул в новолунье
    Мой друг любимый. Ну так что ж!
    Шутил: «Канатная плясунья!
    Как ты до мая доживешь?»
    
    Ему ответила, как брату,
    Я, не ревнуя, не ропща,
    Но не заменят мне утрату
    Четыре новые плаща.
    
    Пусть страшен путь мой, пусть опасен,
    Еще страшнее путь тоски...
    Как мой китайский зонтик красен,
    Натерты мелом башмачки!
    
    Оркестр веселое играет,
    И улыбаются уста.
    Но сердце знает, сердце знает,
    Что ложа пятая пуста!


    1911

    Милому

    Голубя ко мне не присылай,
    Писем беспокойных не пиши,
    Ветром мартовским в лицо не вей.
    Я вошла вчера в зеленый рай,
    Где покой для тела и души
    Под шатром тенистых тополей.
    
    И отсюда вижу городок,
    Будки и казармы у дворца,
    Надо льдом китайский желтый мост.
    Третий час меня ты ждешь - продрог,
    А уйти не можешь от крыльца
    И дивишься, сколько новых звезд.
    
    Серой белкой прыгну на ольху,
    Ласточкой пугливой побегу,
    Лебедью тебя я стану звать,
    Чтоб не страшно было жениху
    В голубом кружащемся снегу
    Мертвую невесту поджидать.


    27 февраля 1915, Царское Село

    * * *

    Мне больше ног моих не надо,
    Пусть превратятся в рыбий хвост!
    Плыву, и радостна прохлада,
    Белеет тускло дальний мост.
    
    Не надо мне души покорной,
    Пусть станет дымом, легок дым,
    Взлетев над набережной черной,
    Он будет нежно-голубым.
    
    Смотри, как глубоко ныряю,
    Держусь за водоросль рукой,
    Ничьих я слов не повторяю
    И не пленюсь ничьей тоской...
    
    А ты, мой дальний, неужели
    Стал бледен и печально-нем?
    Что слышу? Целых три недели
    Все шепчешь: «Бедная, зачем?!»


    <1911>

    * * *

    Мне ни к чему одические рати
    И прелесть элегических затей.
    По мне, в стихах все быть должно некстати,
    Не так, как у людей.
    
    Когда б вы знали, из какого сора
    Растут стихи, не ведая стыда,
    Как желтый одуванчик у забора,
    Как лопухи и лебеда.
    
    Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
    Таинственная плесень на стене...
    И стих уже звучит, задорен, нежен,
    На радость вам и мне.


    21 января 1940

    * * *

    Мне с тобою пьяным весело -
    Смысла нет в твоих рассказах.
    Осень ранняя развесила
    Флаги желтые на вязах.
    
    Оба мы в страну обманную
    Забрели и горько каемся,
    Но зачем улыбкой странною
    И застывшей улыбаемся?
    
    Мы хотели муки жалящей
    Вместо счастья безмятежного...
    Не покину я товарища
    И беспутного и нежного.


    1911, Париж

    Моему городу

    Так под кровлей Фонтанного Дома,
    Где вечерняя бродит истома
    С фонарем и связкой ключей,
    Я аукалась с дальним эхом,
    Неуместным смущая смехом
    Непробудную сонь вещей,
    Где, свидетель всего на свете,
    На закате и на рассвете
    Смотрит в комнату старый клен
    И, предвидя нашу разлуку.
    Мне иссохшую черную руку
    Как за помощью тянет он.
    А земля под ногой гудела,
    И такая звезда глядела,
    В мой еще не брошенный дом,
    И ждала условного звука:
    Это где-то там, у Тобрука,
    Это где-то здесь за углом.
    Ты не первый и не последний
    Темный слушатель светлых бредней,
    Мне какую готовишь месть?
    Ты не выпьешь, только пригубишь
    Эту горечь из самой глуби -
    Это вечной разлуки весть.
    Положи мне руку на темя,
    Пусть теперь остановится время
    На тобою данных часах.
    Нас несчастие не минует,
    И кукушка не закукует
    В опаленных наших лесах.
    А не ставший моей могилой,
    Ты, гранитный, кромешный, милый,
    Побледнел, помертвел, затих.
    Разлучение наше мнимо:
    Я с тобою неразлучима,
    Тень моя на стенах твоих,
    Отраженье мое в каналах,
    Звук шагов в Эрмитажных залах,
    И на гулких сводах мостов -
    И на старом Волковом Поле,
    Где могу я рыдать на воле
    В чаще новых твоих крестов.


    Молитва

    Дай мне горькие годы недуга,
    Задыханья, бессонницу, жар,
    Отыми и ребенка, и друга, 
    И таинственный песенный дар — 
    Так молюсь за Твоей литургией
    После стольких томительных дней, 
    Чтобы туча над темной Россией
    Стала облаком в славе лучей.


    1915, Духов день, Петербург, Троицкий мост

    * * *

    Муж хлестал меня узорчатым,
    Вдвое сложенным ремнем.
    Для тебя в окошке створчатом
    Я всю ночь сижу с огнем.
    
    Рассветает. И над кузницей
    Подымается дымок.
    Ах, со мной, печальной узницей,
    Ты опять побыть не мог.
    
    Для тебя я долю хмурую,
    Долю-муку приняла.
    Или любишь белокурую,
    Или рыжая мила?
    
    Как мне скрыть вас, стоны звонкие!
    В сердце темный, душный хмель,
    А лучи ложатся тонкие
    На несмятую постель.


    Осень 1911

    Мужество

    Мы знаем, что ныне лежит на весах
    И что совершается ныне.
    Час мужества пробил на наших часах,
    И мужество нас не покинет.
    
    Не страшно под пулями мертвыми лечь,
    Не горько остаться без крова,
    И мы сохраним тебя, русская речь,
    Великое русское слово.
    
    Свободным и чистым тебя пронесем,
    И внукам дадим, и от плена спасем
    Навеки!


    23 февраля 1942, Ташкент

    * * *

    Муза ушла по дороге,
    Осенней, узкой, крутой,
    И были смуглые ноги
    Обрызганы крупной росой.
    Я долго ее просила
    Зимы со мной подождать,
    Но сказала: "Ведь здесь могила,
    Как ты можешь еще дышать?"
    
    Я голубку ей дать хотела,
    Ту, что всех в голубятне белей,
    Но птица сама полетела
    За стройной гостьей моей.
    
    Я, глядя ей вслед, молчала,
    Я любила ее одну,
    А в небе заря стояла,
    Как ворота в ее страну.


    1915

    Муза

    Когда я ночью жду ее прихода,
    Жизнь, кажется, висит на волоске.
    Что почести, что юность, что свобода
    Пред милой гостьей с дудочкой в руке.
    И вот вошла. Откинув покрывало,
    Внимательно взглянула на меня.
    Ей говорю: "Ты ль Данту диктовала
    Страницы Ада?" Отвечает: " Я!".


    1924

    Музе (Муза-сестра заглянула в лицо...)

    Муза-сестра заглянула в лицо,
    Взгляд ее ясен и ярок.
    И отняла золотое кольцо,
    Первый весенний подарок.
    
    Муза! ты видишь, как счастливы все —
    Девушки, женщины, вдовы...
    Лучше погибну на колесе,
    Только не эти оковы.
    
    Знаю: гадая, и мне обрывать
    Нежный цветок маргаритку.
    Должен на этой земле испытать
    Каждый любовную пытку.
    
    Жгу до зари на окошке свечу
    И ни о ком не тоскую,
    Но не хочу, не хочу, не хочу
    Знать, как целуют другую.
    
    Завтра мне скажут, смеясь, зеркала:
    «Взор твой не ясен, не ярок...»
    Тихо отвечу: «Она отняла
    Божий подарок».


    1911

    Музыка

                  Д. Д. Ш.*
    
    В ней что-то чудотворное горит,
    И на глазах ее края гранятся.
    Она одна со мною говорит,
    Когда другие подойти боятся.
    
    Когда последний друг отвел глаза,
    Она была со мной в моей могиле
    И пела словно первая гроза
    Иль будто все цветы заговорили.
    
    * Д.Д.Шостаковичу


    1958

    * * *

    Мурка, не ходи, там сыч
    На подушке вышит,
    Мурка серый, не мурлычь,
    Дедушка услышит.
    Няня, не горит свеча,
    И скребутся мыши.
    Я боюсь того сыча,
    Для чего он вышит?


    1911 (?)

    * * *

    Мы не умеем прощаться,-
    Всё бродим плечо к плечу.
    Уже начинает смеркаться,
    Ты задумчив, а я молчу.
    
    В церковь войдем, увидим
    Отпеванье, крестины, брак,
    Не взглянув друг на друга, выйдем...
    Отчего всё у нас не так?
    
    Или сядем на снег примятый
    На кладбище, легко вздохнем,
    И ты палкой чертишь палаты,
    Где мы будем всегда вдвоем.


    Март 1917, Петербург

    * * *

    Мы с тобою, друг мой, не разделим
    То, что разделить велел нам Бог,
    Мы тобою скатерть не расстелем,
    Не поставим на нее пирог.
    Черную и прочную разлуку
    Я несу с тобою наравне.
    Что ж ты плачешь? - дай мне лучше руку,
    Обещай опять прийти во сне.
    Мне с тобою, как горе с горою...
    Мне с тобой на свете встречи нет.
    Но весенней, лунною порою
    Через звезды мне пришли привет.
    Только б ты полночною порою
    Через звезды мне прислал привет.


    * * *

    На пороге белом рая,
    Оглянувшись, крикнул: "Жду!"
    Завещал мне, умирая,
    Благостность и нищету.
    
    И когда прозрачно небо,
    Видит, крыльями звеня,
    Как делюсь я коркой хлеба
    С тем, кто просит у меня.
    
    А когда, как после битвы,
    Облака плывут в крови,
    Слышит он мои молитвы,
    И слова моей любви.


    Июль 1921

    На Смоленском

    А все, кого я на земле застала,
    Им, века прошлого дряхлеющий посев.
    Вот здесь кончалось все: обеды у Донона,
    Интриги и чины, балет, текущий счет...
    На ветхом цоколе дворянская корона,
    И ржавый ангелок сухие слезы льет.
    ..........................................
    Восток еще лежал непознанным пространством
    И громыхал вдали, как грозный вражий стан,
    А с Запада несло Викторианским чванством,
    Летели конфетти, и подвывал канкан...


    * * *

    На стеклах нарастает лед,
    Часы твердят: «Не трусь!»
    Услышать, что ко мне идет,
    И мертвой я боюсь.
    
    Как идола, молю я дверь;
    «Не пропускай беду!»
    Кто воет за стеной, как зверь,
    Кто прячется в саду?


    1945, Фонтанный Дом

    * * *

    На шее мелких четок ряд,
    В широкой муфте руки прячу,
    Глаза рассеянно глядят
    И больше никогда не плачут.
    
    И кажется лицо бледней
    От лиловеющего шелка,
    Почти доходит до бровей
    Моя незавитая челка.
    
    И непохожа на полет
    Походка медленная эта,
    Как будто под ногами плот,
    А не квадратики паркета.
    
    А бледный рот слегка разжат,
    Неровно трудное дыханье,
    И на груди моей дрожат
    Цветы небывшего свиданья.


    1913

    Над водой

    Стройный мальчик пастушок,
    Видишь, я в бреду.
    Помню плащ и посошок
    На свою беду.
    Если встану - упаду,
    Дудочка поет: ду-ду!
    
    Мы прощались, как во сне,
    Я сказала: «Жду».
    Он, смеясь, ответил мне:
    «Встретимся в аду».
    Если встану - упаду,
    Дудочка поет: ду-ду!
    
    О, глубокая вода
    В мельничном пруду,
    Не от горя, от стыда
    Я к тебе приду.
    И без крика упаду,
    А вдали звучит ду-ду.


    Надпись на книге

              Что отдал - то твое.
                   Шота Руставели
    
    Из-под каких развалин говорю,
    Из-под какого я кричу обвала,
    Как в негашеной извести горю
    Под сводами зловонного подвала.
    
    Я притворюсь беззвучною зимой
    И вечные навек захлопну двери,
    И всё-таки узнают голос мой,
    И всё-таки ему опять поверят.


    Ленинград, 1959

    Надпись на неоконченном портрете

    О, не вздыхайте обо мне,
    Печаль преступна и напрасна,
    Я здесь, на сером полотне,
    Возникла странно и неясно.
    
    Взлетевших рук излом больной,
    В глазах улыбка исступленья,
    Я не могла бы стать иной
    Пред горьким часом наслажденья.
    
    Он так хотел, он так велел
    Словами мертвыми и злыми.
    Мой рот тревожно заалел,
    И щеки стали снеговыми.
    
    И нет греха в его вине,
    Ушел, глядит в глаза другие,
    Но ничего не снится мне
    В моей предсмертной летаргии.


    Надпись на портрете

    Дымное исчадье полнолунья,
    Белый мрамор в сумраке аллей,
    Роковая девочка, плясунья,
    Лучшая из всех камей.
    От таких и погибали люди.
    За такой Чингиз послал посла,
    И такая на кровавом блюде
    Голову Крестителя несла.


    * * *

    Нам свежесть слов и чувста простоту
    Терять не то ль, что живописцу – зренье
    Или актеру – голос и движенье,
    А женщине прекрасной – красоту?
    
    Но не пытайся для себя хранить
    Тебе дарованное небесами:
    Осуждены – и это знаем сами –
    Мы расточать, а не копить.
    
    Иди один и исцеляй слепых,
    Чтобы узнать в тяжелый час сомненья
    Учеников злорадное глумленье
    И равнодушие толпы.


    1915

    Нас четверо

    Комаровские наброски
    
                    Ужели и гитане гибкой
                    Все муки Данта суждены.
                                        О.М.
                    Таким я вижу облик Ваш и взгляд.
                                        Б.П.
                    О, Муза Плача.
                                        М.Ц.
    
    ...И отступилась я здесь от всего,
    От земного всякого блага.
    Духом, хранителем «места сего»
    Стала лесная коряга.
    
    Все мы немного у жизни в гостях,
    Жить — этот только привычка.
    Чудится мне на воздушных путях
    Двух голосов перекличка.
    
    Двух? А еще у восточной стены,
    В зарослях крепкой малины,
    Темная, свежая ветвь бузины…
    Это — письмо от Марины.


    1961

    Наследница

                            От Сарскосельских лип...
                                                Пушкин А. С.
    
    
    Казалось мне, что песня спета
    Средь этих опустелых зал.
    О, кто бы мне тогда сказал,
    Что я наследую все это:
    Фелицу, лебедя, мосты
    И все китайские затеи,
    Дворца сквозные галереи
    И липы дивной красоты.
    И даже собственную тень,
    Всю искаженную от страха,
    И покаянную рубаху,
    И замогильную сирень.
    


    * * *

    Настоящую нежность не спутаешь
    Ни с чем, и она тиха.
    Ты напрасно бережно кутаешь
    Мне плечи и грудь в меха.
    И напрасно слова покорные
    Говоришь о первой любви,
    Как я знаю эти упорные
    Несытые взгляды твои!


    1913

    * * *

    Не будем пить из одного стакана
    Ни воду мы, ни сладкое вино,
    Не поцелуемся мы утром рано,
    А ввечеру не поглядим в окно.
    Ты дышишь солнцем, я дышу луною,
    Но живы мы любовию одною.
    
    Со мной всегда мой верный, нежный друг,
    С тобой твоя веселая подруга.
    Но мне понятен серых глаз испуг,
    И ты виновник моего недуга.
    Коротких мы не учащаем встреч.
    Так наш покой нам суждено беречь.
    
    Лишь голос твой поет в моих стихах,
    В твоих стихах мое дыханье веет.
    О, есть костер, которого не смеет
    Коснуться ни забвение, ни страх.
    И если б знал ты, как сейчас мне любы
    Твои сухие, розовые губы! 


    Осень 1913

    * * *

    Не бывать тебе в живых,
    Со снегу не встать.
    Двадцать восемь штыковых,
    Огнестрельных пять.
    Горькую обновушку
    Другу шила я.
    Любит, любит кровушку
    Русская земля.


    16 августа 1921 (вагон)

    * * *

    Не в лесу мы, довольно аукать, -
    Я насмешек таких не люблю...
    Что же ты не приходишь баюкать
    Уязвленную совесть мою?
    
    У тебя заботы другие,
    У тебя другая жена...
    И глядит мне в глаза сухие
    Петербургская весна.
    
    Трудным кашлем, вечерним жаром
    Наградит по заслугам, убьет.
    На Неве под млеющим паром
    Начинается ледоход.


    1914

    * * *

    Не дышали мы сонными маками,
    И своей мы не знаем вины.
    Под какими же звездными знаками
    Мы на горе себе рождены? -
    И какое кромешное варево
    Поднесла нам январская тьма?
    И какое незримое зарево
    Нас до света сводило с ума?


    * * *

    Не с теми я, кто бросил землю
    На растерзание врагам.
    Их грубой лести я не внемлю,
    Им песен я своих не дам.
    
    Но вечно жалок мне изгнанник,
    Как заключенный, как больной.
    Темна твоя дорога, странник,
    Полынью пахнет хлеб чужой.
    
    А здесь, в глухом чаду пожара
    Остаток юности губя,
    Мы ни единого удара
    Не отклонили от себя.
    
    И знаем, что в оценке поздней
    Оправдан будет каждый час...
    Но в мире нет людей бесслезней,
    Надменнее и проще нас.


    Июль 1922, Петербург

    * * *

    Не стращай меня грозной судьбой
    И великою северной скукой.
    Нынче праздник наш первый с тобой,
    И зовут этот праздник — разлукой.
    Ничего, что не встретим зарю,
    Что луна не блуждала над нами,
    Я сегодня тебя одарю
    Небывалыми в мире дарами:
    Отраженьем моим на воде
    В час, как речке вечерней не спится.
    Взглядом тем, что падучей звезде
    Не помог в небеса возвратиться,
    Эхом голоса, что изнемог,
    Л тогда был и свежий и летний,—
    Чтоб ты слышать без трепета мог
    Воронья подмосковного сплетни,
    Чтобы сырость октябрьского дня
    Стала слаще, чем майская нега...
    Вспоминай же, мой ангел, меня,
    Вспоминай хоть до первого снега.


    1959

    * * *

    Небывалая осень построила купол высокий,
    Был приказ облакам этот купол собой не темнить.
    И дивилися люди: проходят сентябрьские сроки,
    А куда провалились студеные, влажные дни?..
    Изумрудною стала вода замутненных каналов,
    И крапива запахла, как розы, но только сильней,
    Было душно от зорь, нестерпимых, бесовских и алых,
    Их запомнили все мы до конца наших дней.
    Было солнце таким, как вошедший в столицу мятежник,
    И весенняя осень так жадно ласкалась к нему,
    Что казалось - сейчас забелеет прозрачный
                                        подснежник...
    Вот когда подошел ты, спокойный, к крыльцу моему.


    Сентябрь 1922

    * * *

    Нет, ни в шахматы, ни в теннис...
    То, во что с тобой играю,
    Называют по-другому,
    Если нужно называть...
    
    Ни разлукой, ни свиданьем,
    Ни беседой, ни молчаньем...
    И от этого немного
    Холодеет кровь твоя.


    <1964-1965 годы>, Лаврушинский переулок

    * * *

    Нет, царевич, я не та,
    Кем меня ты видеть хочешь,
    И давно мои уста
    Не целуют, а пророчат.
    Не подумай, что в бреду
    И замучена тоскою
    Громко кличу я беду:
    Ремесло мое такое.
    А умею научить,
    Чтоб нежданное случилось,
    Как навеки приручить
    Ту, что мельком полюбилась.
    Славы хочешь? - у меня
    Попроси тогда совета,
    Только это - западня,
    Где ни радости, ни света.
    Ну, теперь иди домой
    Да забудь про нашу встречу,
    А за грех твой, милый мой,
    Я пред Господом отвечу.


    * * *

    Ни в лодке, ни в телеге
    Нельзя попасть сюда.
    Стоит на гиблом снеге
    Глубокая вода.
    
    Усадьбу осаждает
    Уже со всех сторон...
    Ах! близко изнывает
    Такой же Робинзон.
    
    Пойдет взглянуть на сани,
    На лыжи, на коня,
    А после на диване
    Сидит и ждет меня,
    
    И шпорою короткой
    Рвет коврик пополам.
    Теперь улыбки кроткой
    Не видеть зеркалам.


    * * *

    Но я предупреждаю вас,
    Что я живу в последний раз.
    Ни ласточкой, ни кленом,
    Ни тростником и ни звездой,
    Ни родниковою водой,
    Ни колокольным звоном —
    Не буду я людей смущать
    И сны чужие навещать
    Неутоленным стоном.


    1940

    Новогодняя баллада

    И месяц, скучая в облачной мгле,
    Бросил в горницу тусклый взор.
    Там шесть приборов стоят на столе,
    И один только пуст прибор.
    
    Это муж мой, и я, и друзья мои,
    Мы Новый встречаем год,
    Отчего мои пальцы словно в крови
    И вино, как отрава, жжет?
    
    Хозяин, поднявши первый стакан,
    Был важен и недвижим:
    "Я пью за землю родных полян,
    В которой мы все лежим",
    
    А друг, поглядевши в лицо мое
    И вспомнив Бог весть о чем,
    Воскликнул: "А я за песни ее,
    В которых мы все живем".
    
    Но третий, не знавший ничего,
    Когда он покинул свет,
    Мыслям моим в ответ
    Промолвил: "Мы выпить должны за того,
    Кого еще с нами нет".


    Ночью

    Стоит на небе месяц, чуть живой,
    Средь облаков струящихся и мелких,
    И у дворца угрюмый часовой
    Глядит, сердясь, на башенные стрелки.
    
    Идет домой неверная жена,
    Ее лицо задумчиво и строго,
    А верную в тугих объятьях сна
    Сжигает негасимая тревога.
    
    Что мне до них? Семь дней тому назад,
    Вздохнувши, я прости сказала миру,
    Но душно там, и я пробралась в сад
    Взглянуть на звезды и потрогать лиру.


    1918

    * * *

    О нет, я не тебя любила,
    Палима сладостным огнем,
    Так объясни, какая сила
    В печальном имени твоем.
    
    Передо мною на колени
    Ты стал, как будто ждал венца,
    И смертные коснулись тени
    Спокойно юного лица.
    
    И ты ушел. Не за победой,
    За смертью. Ночи глубоки!
    О, ангел мой, не знай, не ведай
    Моей теперешней тоски.
    
    Но если белым солнцем рая
    В лесу осветится тропа,
    Но если птица полевая
    Взлетит с колючего снопа,
    
    Я знаю: это ты, убитый,
    Мне хочешь рассказать о том,
    И снова вижу холм изрытый
    Над окровавленным Днестром.
    
    Забуду дни любви и славы,
    Забуду молодость мою,
    Душа темна, пути лукавы,
    Но образ твой, твой подвиг правый
    До часа смерти сохраню.


    Лето 1917

    * * *

    О своем я уже не заплачу,
    Но не видеть бы мне на земле
    Золотое клеймо неудачи
    На еще безмятежном челе.


    * * *

    О тебе вспоминаю я редко
    И твоей не пленяюсь судьбой,
    Но с души не стирается метка
    Незначительной встречи с тобой.
    
    Красный дом твой нарочно миную,
    Красный дом твой над мутной рекой,
    Но я знаю, что горько волную
    Твой пронизанный солнцем покой.
    
    Пусть не ты над моими устами
    Наклонялся, моля о любви,
    Пусть не ты золотыми стихами
    Обессмертил томленья мои,—
    
    Я над будущим тайно колдую,
    Если вечер совсем голубой,
    И предчувствую встречу вторую,
    Неизбежную встречу с тобой.


    1913

    * * *

           И царскосельские хранительные сени.
    
                                             А. С. Пушкин.
    
    
    О, горе мне - они тебя сожгли...
    И надругались над тобой злодеи.
    Здесь был фонтан, высокие аллеи,
    Громада парка древнего вдали,
    Заря была самой себя алее,
    В апреле запах прели и земли,
    И первый поцелуй.


    * * *

    О, жизнь без завтрашнего дня!
    Ловлю измену в каждом слове,
    И убывающей любови
    Звезда восходит для меня.
    
    Так незаметно отлетать,
    Почти не узнавать при встрече,
    Но снова ночь. И снова плечи
    В истоме влажной целовать.
    
    Тебе я милой не была,
    Ты мне постыл. А пытка длилась,
    И как преступница томилась
    Любовь, исполненная зла.
    
    То словно брат. Молчишь, сердит.
    Но если встретимся глазами -
    Тебе клянусь я небесами,
    В огне расплавится гранит.


    29 августа 1921, Царское Село

    * * *

    О, это был прохладный день
    В чудесном городе Петровом.
    Лежал закат костром багровым,
    И медленно густела тень.
    
    Ты только тронул грудь мою,
    Как лиру трогали поэты,
    Чтоб слышать кроткие ответы
    На требовательное "люблю!".
    
    Тебе не надо глаз моих,
    Пророческих и неизменных.
    Но за стихом ты ловишь стих,
    Молитву губ моих надменных.


    1913

    Обман

                   М.А.Горенко
    
               1
    
    Весенним солнцем это утро пьяно,
    И на террасе запах роз слышней,
    А небо ярче синего фаянса.
    Тетрадь в обложке мягкого сафьяна;
    Читаю в ней элегии и стансы,
    Написанные бабушке моей.
    
    Дорогу вижу до ворот, и тумбы
    Белеют четко в изумрудном дерне.
    О, сердце любит радостно и слепо!
    И радуют пестреющие клумбы,
    И резкий крик вороны в небе черной,
    И в глубине аллеи арка склепа.
    
    2 ноября 1910, Киев
    
               2
    
    Жарко веет ветер душный,
    Солнце руки обожгло,
    Надо мною свод воздушный,
    Словно синее стекло;
    
    Сухо пахнут иммортели
    В разметавшейся косе.
    На стволе корявой ели
    Муравьиное шоссе.
    
    Пруд лениво серебрится,
    Жизнь по-новому легка...
    Кто сегодня мне приснится
    В пестрой сетке гамака?
    
    Январь 1910, Киев
    
               3
    
    Синий вечер. Ветры кротко стихли,
    Яркий свет зовет меня домой.
    Я гадаю: кто там? - не жених ли,
    Не жених ли это мой?...
    
    На террасе силуэт знакомый,
    Еле слышен тихий разговор.
    О, такой пленительной истомы
    Я не знала до сих пор.
    
    Тополя тревожно прошуршали,
    Нежные их посетили сны,
    Небо цвета вороненой стали,
    Звезды матово-бледны.
    
    Я несу букет левкоев белых.
    Для того в них тайный скрыт огонь,
    Кто, беря цветы из рук несмелых,
    Тронет теплую ладонь.
    
    Сентябрь 1910, Царское Село
    
               4
    
    Я написала слова,
    Что долго сказать не смела.
    Тупо болит голова,
    Странно немеет тело.
    
    Смолк отдаленный рожок,
    В сердце все те же загадки,
    Легкий осенний снежок
    Лег на крокетной площадке.
    
    Листьям последним шуршать!
    Мыслям последним томиться!
    Я не хотела мешать
    Тому, кто привык веселиться.
    
    Милым простила губам
    Я их жестокую шутку...
    О, вы приедете к нам
    Завтра по первопутку.
    
    Свечи в гостиной зажгут
    Днем их мерцанье нежнее,
    Целый букет принесут
    Роз из оранжереи.
    
    Осень 1910, Царское Село


    1910

    * * *

    Один идет прямым путем,
    Другой идет по кругу
    И ждет возврата в отчий дом,
    Ждет прежнюю подругу.
    А я иду - за мной беда,
    Не прямо и не косо,
    А в никуда и в никогда,
    Как поезда с откоса.


    1940

    * * *

    Окопы, окопы —
    Заблудишься тут!
    От старой Европы
    Остался лоскут,
    Где в облаке дыма
    Горят города...
    И вот уже Крыма
    Темнеет гряда.
    Я плакальщиц стаю
    Веду за собой.
    О, тихого края
    Плащ голубой!..
    Над мертвой медузой
    Смущенно стою;
    Здесь встретилась с Музой,
    Ей клятву даю.
    Но громко смеется,
    Не верит: «Тебе ль?»
    По капелькам льется
    Душистый апрель.
    И вот уже славы
    Высокий порог,
    Но голос лукавый
    Предостерег:
    «Сюда ты вернешься,
    Вернешься не раз,
    Но снова споткнешься
    О крепкий алмаз.
    Ты лучше бы мимо,
    Ты лучше б назад,
    Хулима, хвалима,
    В отеческий сад».


    Март 1940, Фонтанный дом

    * * *

                                         М.Лозинскому
    
    Он длится без конца — янтарный, тяжкий день!
    О, как невыразима грусть, как тщетно ожиданье!
    И снова голосом серебряным олень
    В зверинце говорит о северном сиянье.
    И я поверила, что есть прохладный снег
    И синяя купель для тех, кто нищ и болен,
    И санок маленьких такой неверный бег
    Под звоны древние далеких колоколен.


    1912

    Он любил...

    Он любил три вещи на свете:
    За вечерней пенье, белых павлинов
    И стертые карты Америки.
    Не любил, когда плачут дети,
    Не любил чая с малиной
    И женской истерики
    ...А я была его женой. 


    9 ноября 1910, Киев

    * * *

               М. Лозинскому
    
    Они летят, они еще в дороге,
    Слова освобожденья и любви,
    А я уже в предпесенной тревоге,
    И холоднее льда уста мои.
    
    Но скоро там, где жидкие березы,
    Прильнувши к окнам, сухо шелестят,—
    Венцом червонным заплетутся розы
    И голоса незримых прозвучат.
    
    А дальше — свет невыносимо щедрый,
    Как красное горячее вино...
    Уже душистым, раскаленным ветром
    Сознание мое опалено.


    Лето 1916, Слепнево

    * * *

    Опять подошли «незабвенные даты»,
    И нет среди них ни одной не проклятой.
    
    Но самой проклятой восходит заря...
    Я знаю: колотится сердце не зря —
    
    От звонкой минуты пред бурей морскою
    Оно наливается мутной тоскою.
    
    И даже сегодняшний ветреный день
    Преступно хранит прошлогоднюю тень,
    
    Как тихий, но явственный стук из подполья,
    И сердце на стук отзывается болью.
    
    Я все заплатила до капли, до дна,
    Я буду свободна, я буду одна.
    
    На прошлом я черный поставила крест,
    Чего же ты хочешь, товарищ зюйд-вест,
    
    Что ломятся в комнату липы и клены,
    Гудит и бесчинствует табор зеленый.
    
    И к брюху мостов подкатила вода?—
    И всё, как тогда, и всё, как тогда.
    
    Все ясно - кончается злая неволя,
    Сейчас я пройду через Марсово Поле.
    
    А в Мраморном крайнее пусто окно,
    Там пью я с тобой ледяное вино,
    
    И там попрощаюсь с тобою навек,
    Мудрец и безумец - дурной человек.


    Лето 1944-1945, 21 июля 1959, Ленинград

    Освобожденная

    Чистый ветер ели колышет,
    Чистый снег заметает поля.
    Больше вражьего шага не слышит,
    Отдыхает моя земля.


    1945

    * * *

    Оставь, и я была как все,
    И хуже всех была,
    Купалась я в чужой росе,
    И пряталась в чужом овсе,
    В чужой траве спала.


    * * *

    От любви твоей загадочной,
    Как от боли, в крик кричу,
    Стала желтой и припадочной,
    Еле ноги волочу.
    
    Новых песен не насвистывай,-
    Песней долго ль обмануть,
    Но когти, когти неистовей
    Мне чахоточную грудь,
    
    Чтобы кровь из горла хлынула
    Поскорее на постель,
    Чтобы смерть из сердца вынула
    Навсегда проклятый хмель.


    Июль 1918

    Ответ

           В. А. Комаровскому
    
    Какие странные слова
    Принес мне тихий день апреля.
    Ты знал, во мне еще жива
    Страстная страшная неделя.
    
    Я не слыхала звонов тех,
    Что плавали в глазури чистой.
    Семь дней звучал то медный смех,
    То плач струился серебристый.
    
    А я, закрыв лицо мое,
    Как перед вечною разлукой,
    Лежала и ждала ее,
    Еще не названную мукой.


    1914

    * * *

    Пo твердому гребню сугроба
    В твой белый, таинственний дом
    Такие притихшие оба
    В молчание нежном идем.
    И слаще всех песен пропетых
    Мне этот исполненный сон,
    Качание веток задетых
    И шпор твоих легонький звон.


    Март 1917

    Памяти Александра Блока

    Он прав - опять фонарь, аптека,
    Нева, безмолвие, гранит...
    Как памятник началу века,
    Там этот человек стоит,
    Когда он Пушкинскому Дому,
    Прощаясь, помахал рукой
    И принял смертную истому
    Как незаслуженный покой.


    Памяти Анты

    Пусть это даже из другого цикла...
    Мне видится улыбка ясных глаз,
    И "умерла" так жалостно приникло
    К прозванью милому,
    Как будто первый раз
    Я слышала его.


    Памяти Бориса Пильняка

    Все это разгадаешь ты один...
    Когда бессонный мрак вокруг клокочет,
    Тот солнечный, тот ландышевый клин
    Врывается во тьму декабрьской ночи, -
    И по тропинке я к тебе иду,
    И ты смеешься беззаботным смехом,
    Но хвойный лес и камыши в пруду
    Ответствуют каким-то странным эхом.
    О, если этим мертвого бужу,
    Прости меня, я не могу иначе:
    Я о тебе, как о своем, тужу
    И каждому завидую, кто плачет,
    Кто может плакать в этот страшный час
    О тех, кто там лежит на дне оврага...
    Но выкипела, не дойдя до глаз,
    Глаза мои не освежила влага.
    


    Памяти Вали

           1
    
    Щели в саду вырыты,
    Не горят огни.
    Питерские сироты,
    Детоньки мои!
    Под землей не дышится,
    Боль сверлит висок,
    Сквозь бомбежку слышится
    Детский голосок.
    
           2
    
    Постучи кулачком — я открою.
    Я тебе открывала всегда.
    Я теперь за высокой горою,
    За пустыней, за ветром и зноем,
    Но тебя не предам никогда...
    Твоего я не слышала стона.
    Хлеба ты у меня не просил.
    Принеси же мне ветку клена
    Или просто травинок зеленых,
    Как ты прошлой весной приносил.
    Принеси же мне горсточку чистой,
    Нашей невской студеной воды,
    И с головки твоей золотистой
    Я кровавые смою следы.


    23 апреля 1942, Ташкент

    Памяти друга

    И в День Победы, нежный и туманный,
    Когда заря, как зарево, красна,
    Вдовою у могилы безымянной
    Хлопочет запоздалая весна.
    Она с колен подняться не спешит,
    Дохнет на почку, и траву погладит,
    И бабочку с плеча на землю ссадит,
    И первый одуванчик распушит.


    1945

    Памяти М.А. Булгакова

    Вот это я тебе, взамен могильных роз,
    Взамен кадильного куренья;
    Ты так сурово жил и до конца донес
    Великолепное презренье.
    
    Ты пил вино - ты как никто шутил
    И в душных стенах задыхался,
    И гостью страшную ты сам к себе впустил
    И с ней наедине остался.
    
    И нет тебя, и все вокруг молчит
    О скорбной и высокой жизни,
    Лишь голос мой, как флейта, прозвучит
    И на твоей безмолвной тризне.
    
    И кто подумать смел, что полоумной мне,
    Мне, плакальщице дней погибших,
    Мне, тлеющей на медленном огне,
    Вcex потерявшей, все забывшей,
    
    Придется вспоминать того, кто, полный сил,
    И светлых замыслов, и воли,
    Все кажется, вчера со мною говорил,
    Скрывая дрожь предсмертной боли.


    Памяти Сергея Есенина

    Так просто можно жизнь покинуть эту,
    Бездумно и безбольно догореть.
    Но не дано Российскому поэту
    Такою светлой смертью умереть.
    
    Всего верней свинец душе крылатой
    Небесные откроет рубежи,
    Иль хриплый ужас лапою косматой
    Из сердца, как из губки, выжмет жизнь.


    1925

    * * *

    Память о солнце в сердце слабеет,
    Желтей трава,
    Ветер снежинками ранними веет
    Едва-едва.
    
    В узких каналах уже не струится -
    Стынет вода,
    Здесь никогда ничего не случится.-
    О, никогда!
    
    Ива на небе кустом распластала
    Веер сквозной.
    Может быть, лучше, что я не стала
    Вашей женой.
    
    Память о солнце в сердце слабеет.
    Что это? Тьма?
    Может быть! За ночь прийти успеет
    Зима.


    1911

    Первое возвращение

    На землю саван тягостный возложен,
    Торжественно гудят колокола,
    И снова дух смятен и потревожен
    Истомной скукой Царского Села.
    Пять лет прошло. Здесь все мертво и немо,
    Как будто мира наступил конец.
    Как навсегда исчерпанная тема,
    В смертельном сне покоится дворец.


    1910

    Первый дальнобойный в Ленинграде

    И в пестрой суете людской
    Все изменилось вдруг.
    Но это был не городской,
    Да и не сельский звук.
    На грома дальнего раскат
    Он, правда, был похож, как брат,
    Но в громе влажность есть
    Высоких свежих облаков
    И вожделение лугов -
    Веселых ливней весть.
    А этот был, как пекло, сух,
    И не хотел смятенный слух
    Поверить - по тому,
    Как расширялся он и рос,
    Как равнодушно гибель нес
    Ребенку моему.


    1941

    * * *

    Первый луч - благословенье Бога
    По лицу любимому скользнул,
    И дремавший побледнел немного,
    Но еще спокойнее уснул.
    
    Верно, поцелуем показалась
    Теплота небесного луча...
    Так давно губами я касалась
    Милых губ и смуглого плеча...
    
    А теперь, усопших бестелесней,
    В неутешном странствии моем,
    Я к нему влетаю только песней
    И ласкаюсь утренним лучом.


    * * *

    Перед весной бывают дни такие:
    Под плотным снегом отдыхает луг,
    Шумят деревья весело-сухие,
    И теплый ветер нежен и упруг.
    И лёгкости своей дивится тело,
    И дома своего не узнаешь,
    И песню ту, что прежде надоела,
    Как новую, с волнением поешь.


    Лето 1915, Слепнево

    Песенка (Я на солнечном восходе...)

    Я на солнечном восходе
    Про любовь пою,
    На коленях в огороде
    Лебеду полю.
    
    Вырываю и бросаю -
    Пусть простит меня.
    Вижу, девочка босая
    Плачет у плетня.
    
    Страшно мне от звонких воплей
    Голоса беды,
    Все сильнее запах теплый
    Мертвой лебеды.
    
    Будет камень вместо хлеба
    Мне наградой злой.
    Надо мною только небо,
    А со мною голос твой.


    11 марта 1911, Царское Село

    Песня мира

    Качаясь на волнах эфира,
    Минуя горы и моря,
    Лети, лети голубкой мира,
    О песня звонкая моя!
    И расскажи тому, кто слышит,
    Как близок долгожданный век,
    Чем ныне и живет и дышит
    В твоей отчизне человек.
    Ты не одна — их будет много.
    С тобой летящих голубей,—
    Вас у далекого порога
    Ждет сердце ласковых друзей.
    Лети в закат багрово-алый,
    В удушливый фабричный дым,
    И в негритянские кварталы,
    И к водам Ганга голубым.


    1950

    Песня о песне

    Она сначала обожжет,
    Как ветерок студеный,
    А после в сердце упадет
    Одной слезой соленой.
    
    И злому сердцу станет жаль
    Чего-то. Грустно будет.
    Но эту легкую печаль
    Оно не позабудет.
    
    Я только сею. Собирать
    Придут другие. Что же!
    И жниц ликующую рать
    Благослови, о Боже!
    
    А чтоб тебя благодарить
    Я смела совершенней,
    Позволь мне миру подарить
    То, что любви нетленней.


    23 мая 1916, Слепнево

    Песня последней встречи

    Так беспомощно грудь холодела,
    Но шаги мои были легки.
    Я на правую руку надела
    Перчатку с левой руки.
    
    Показалось, что много ступеней,
    А я знала - их только три!
    Между кленов шепот осенний
    Попросил: "Со мною умри!
    
    Я обманут моей унылой
    Переменчивой, злой судьбой".
    Я ответила: "Милый, милый -
    И я тоже. Умру с тобой!"
    
    Это песня последней встречи.
    Я взглянула на темный дом.
    Только в спальне горели свечи
    Равнодушно-желтым огнем.


    1911

    Петербург в 1913 году

    За заставой воет шарманка,
    Водят мишку, пляшет цыганка
    На заплеванной мостовой.
    Паровозик идет до Скорбящей,
    И гудочек его щемящий
    Откликается над Невой.
    В черном ветре злоба и воля.
    Тут уже до Горячего Поля,
    Вероятно, рукой подать.
    Тут мой голос смолкает вещий,
    Тут еще чудеса похлеще,
    Но уйдем - мне некогда ждать.


    1961

    Петроград, 1919

    И мы забыли навсегда,
    Заключены в столице дикой,
    Озера, степи, города
    И зори родины великой.
    В кругу кровавом день и ночь
    Долит жестокая истома...
    Никто нам не хотел помочь
    За то, что мы остались дома,
    За то, что, город свой любя,
    А не крылатую свободу,
    Мы сохранили для себя
    Его дворцы, огонь и воду.
    
    Иная близится пора,
    Уж ветер смерти сердце студит,
    Но нам священный град Петра
    Невольным памятником будет.


    * * *

    Пленник чужой! Мне чужого не надо,
    Я и своиx-то устала считать.
    Так отчего же такая отрада
    Эти вишневые видеть уста?
    
    Пусть он меня и xулит и бесславит,
    Слышу в словаx его сдавленный стон.
    Нет, он меня никогда не заставит
    Думать, что страстно в другую влюблен.
    
    И никогда не поверю, что можно
    После небесной и тайной любви
    Снова смеяться и плакать тревожно
    И проклинать поцелуи мои.


    1917

    * * *

    Плотно сомкнуты губы сухие.
    Жарко пламя трех тысяч свечей.
    Так лежала княжна Евдокия
    На душистой сапфирной парче.
    
    И, согнувшись, бесслезно молилась
    Ей о слепеньком мальчике мать,
    И кликуша без голоса билась,
    Воздух силясь губами поймать.
    
    А пришедший из южного края
    Черноглазый, горбатый старик,
    Словно к двери небесного рая,
    К потемневшей ступеньке приник.


    Осень 1913

    * * *

    По неделе ни слова ни с кем не скажу,
    Все на камне у моря сижу,
    И мне любо, что брызги зеленой волны,
    Словно слезы мои, солоны.
    Были весны и зимы, да что-то одна
    Мне запомнилась только весна.
    Стали ночи теплее, подтаивал снег,
    Вышла я поглядеть на луну,
    И спросил меня тихо чужой человек,
    Между сосенок встретив одну:
    "Ты не та ли, кого я повсюду ищу,
    О которой с младенческих лет,
    Как о милой сестре, веселюсь и грущу?"
    Я чужому ответила: "Нет!"
    А как свет поднебесный его озарил,
    Я дала ему руки мои,
    И он перстень таинственный мне подарил,
    Чтоб меня уберечь от любви.
    И назвал мне четыре приметы страны,
    Где мы встретиться снова должны:
    Море, круглая бухта, высокий маяк,
    А всего непременней - полынь...
    И как жизнь началась, пусть и кончится так.
    Я сказала, что знаю: аминь!


    1916, Севастополь

    * * *

    По твердому гребню сугроба
    В твой белых, таинственный дом
    Такие притихшие оба
    В молчании нежном идем.
    И слаще всех песен пропетых
    Мне этот исполненный сон,
    Качание веток задетых
    И шпор твоих легоньких звон.


    Январь 1917

    * * *

    По той дороге, где Донской
    Вел рать великую когда-то,
    Где ветер помнит супостата,
    Где месяц желтый и рогатый, -
    Я шла, как в глубине морской...
    Шиповник так благоухал,
    Что даже превратился в слово,
    И встретить я была готова
    Моей судьбы девятый вал.


    Побег

            О. А. Кузьминой-Караваевой
    
    «Нам бы только до взморья добраться,
    Дорогая моя!» — «Молчи ...»
    И по лестнице стали спускаться,
    Задыхаясь, искали ключи.
    
    Мимо зданий, где мы когда-то
    Танцевали, пили вино,
    Мимо белых колонн Сената,
    Туда, где темно, темно.
    
    «Что ты делаешь, ты, безумный!» —
    «Нет, я только тебя люблю!
    Этот вечер — широкий и шумный,
    Будет весело кораблю!»
    
    Горло тесно ужасом сжато,
    Нас в потемках принял челнок...
    Крепкий запах морского каната
    Задрожавшие ноздри обжег.
    
    «Скажи, ты знаешь наверно:
    Я не сплю? Так бывает во сне...»
    Только весла плескались мерно
    По тяжелой невской волне.
    
    А черное небо светало,
    Нас окликнул кто-то с моста,
    Я руками обеими сжала
    На груди цепочку креста.
    
    Обессиленную, на руках ты,
    Словно девочку, внес меня,
    Чтоб на палубе белой яхты
    Встретить свет нетленного дня.


    Июнь 1914, Слепнево

    Победа

              1
    
    Славно начато славное дело
    В грозном грохоте, в снежной пыли,
    Где томится пречистое тело
    Оскверненной врагами земли.
    К нам оттуда родные березы
    Тянут ветки и ждут и зовут,
    И могучие деды-морозы
    С нами сомкнутым строем идут.
    
              2
    
    Вспыхнул над молом первый маяк,
    Других маяков предтеча,—
    Заплакал и шапку снял моряк,
    Что плавал в набитых смертью морях
    Вдоль смерти и смерти навстречу.
    
              3
    
    Победа у наших стоит дверей...
    Как гостью желанную встретим?
    Пусть женщины выше поднимут детей,
    Спасенных от тысячи тысяч смертей,—
    Так мы долгожданной ответим.


    1942-1945

    Победителям

    Сзади Нарвские были ворота,
    Впереди была только смерть...
    Так советская шла пехота
    Прямо в желтые жерла «Берт».
    Вот о вас и напишут книжки:
    «Жизнь свою за други своя»,
    Незатейливые парнишки —
    Ваньки, Васьки, Алешки, Гришки,—
    Внуки, братики, сыновья!


    29 февраля 1944, Ташкент

    * * *

    Под крышей промерзшей пустого жилья
    Я мертвенных дней не считаю,
    Читаю посланья апостолов я,
    Слова псалмопевца читаю.
    Но звезды синеют, но иней пушист,
    И каждая встреча чудесней,–
    А в Библии красный кленовый лист
    Заложен на Песни Песней.


    1915

    * * *

    Под навесом темной риги жарко,
    Я смеюсь, а в сердце злобно плачу.
    Старый друг бормочет мне: "Не каркай!
    Мы ль не встретим на пути удачу!"
    
    Но я другу старому не верю.
    Он смешной, незрячий и убогий,
    Он всю жизнь свою шагами мерил
    длинные и скучные дороги.
    
    И звенит, звенит мой голос ломкий,
    Звонкий голос не узнавших счастья:
    "Ах, пусты дорожные котомки,
    А на завтра голод и ненастье!"


    24 сентября 1911

    Подвал памяти

            О, погреб памяти.
                               Хлебников
    
    
    Но сущий вздор, что я живу грустя
    И что меня воспоминанье точит.
    Не часто я у памяти в гостях,
    Да и она всегда меня морочит.
    Когда спускаюсь с фонарем в подвал,
    Мне кажется - опять глухой обвал
    За мной по узкой лестнице грохочет.
    Чадит фонарь, вернуться не могу,
    А знаю, что иду туда к врагу.
    И я прошу как милости... Но там
    Темно и тихо. Мой окончен праздник!
    Уж тридцать лет, как проводили дам,
    От старости скончался тот проказник...
    Я опоздала. Экая беда!
    Нельзя мне показаться никуда.
    Но я касаюсь живописи стен
    И у камина греюсь. Что за чудо!
    Сквозь эту плесень, этот чад и тлен
    Сверкнули два живые изумруда.
    И кот мяукнул. Ну, идем домой!
    Но где мой дом и где рассудок мой?


    * * *

    Подошла. Я волненья не выдал,
    Равнодушно глядя в окно.
    Села, словно фарфоровый идол,
    В позе, выбранной ею давно.
    
    Быть веселой — привычное дело,
    Быть внимательной — это трудней...
    Или томная лень одолела
    После мартовских пряных ночей?
    
    Утомительный гул разговоров,
    Желтой люстры безжизненный зной,
    И мельканье искусных проборов
    Над приподнятой легкой рукой.
    
    Улыбнулся опять собеседник
    И с надеждой глядит на нее...
    Мой счастливый, богатый наследник,
    Ты прочти завещанье мое.


    1914

    Подражание И.Ф.Анненскому

    И с тобой, моей первой причудой,
    Я простился. Восток голубел.
    Просто молвила: "Я не забуду".
    Я не сразу поверил тебе.
    
    Возникают, стираются лица,
    Мил сегодня, а завтра далек.
    Отчего же на этой странице
    Я когда-то загнул уголок?
    
    И всегда открывается книга
    В том же месте. И странно тогда:
    Всё как будто с последнего мига
    Не прошли безвозвратно года.
    
    О, сказавший, что сердце из камня,
    Знал наверно: оно из огня...
    Никогда не пойму, ты близка мне
    Или только любила меня.
    


    20 февраля 1911

    Поздний ответ

                М. И. Цветаевой
    
    Белорученька моя, чернокнижница...
    Невидимка, двойник, пересмешник,
    Что ты прячешься в черных кустах,
    То забьешься в дырявый скворечник,
    То мелькнешь на погибших крестах,
    То кричишь из Маринкиной башни:
    "Я сегодня вернулась домой.
    Полюбуйтесь, родимые пашни,
    Что за это случилось со мной.
    Поглотила любимых пучина,
    И разрушен родительский дом".
    Мы с тобою сегодня, Марина,
    По столице полночной идем,
    А за нами таких миллионы,
    И безмолвнее шествия нет,
    А вокруг погребальные звоны
    Да московские дикие стоны
    Вьюги, наш заметающей след.


    Март 1940

    * * *

    Покинув рощи родины священной
    И дом, где муза, плача, изнывала,
    Я, тихая, веселая, жила
    На низком острове, который, словно плот,
    Остановился в пышной Невской дельте.
    О, зимние таинственные дни,
    И милый труд, и легкая усталость,
    И розы в умывальном кувшине!
    Был переулок снежным и недлинным.
    И против двери к нам стеной алтарной
    Воздвигнут храм Святой Екатерины.
    Как рано я из дома выходила,
    И часто по нетронутому снегу,
    Свои следы вчерашние напрасно
    На бледной, чистой пелене ища,
    И вдоль реки, где шхуны, как голубки,
    Друг к другу нежно, нежно прижимаясь,
    О сером взморье до весны тоскуют,
    Я подходила к старому мосту.
    
    Там комната, похожая на клетку,
    Под самой крышей в грязном, шумном доме,
    Где он, как чиж, свистал перед мольбертом,
    И жаловался весело, то грустно
    О радости не бывшей говорил.
    Как в зеркало, глядела я тревожно
    На серый холст, и с каждою неделей
    Все горше и страннее было сходство
    Мое с моим изображеньем новым.
    Теперь не знаю, где художник милый,
    С которым я из голубой мансарды
    Через окно на крышу выходила
    И по карнизу шла над смертной бездной,
    Чтоб видеть снег, Неву и облака, -
    Но чувствую, что Музы наши дружны
    Беспечной и пленительною дружбой,
    Как девушки, не знавшие любви.


    * * *

    Помолись о нищей, о потерянной,
    О моей живой душе,
    Ты в своих путях всегда уверенный,
    Свет узревший в шалаше.
    
    И тебе, печально-благодарная,
    Я за это расскажу потом,
    Как меня томила ночь угарная,
    Как дышало утро льдом.
    
    В этой жизни я немного видела,
    Только пела и ждала.
    Знаю: брата я не ненавидела
    И сестры не предала.
    
    Отчего же Бог меня наказывал
    Каждый день и каждый час?
    Или это ангел мне указывал
    Свет, невидимый для нас?


    Май 1912, Флоренция

    * * *

    После ветра и мороза было
    Любо мне погреться у огня.
    Там за сердцем я не углядела
    И его украли у меня.
    
    Новогодний праздник длится пышно,
    Влажны стебли новогодних роз,
    А в душе моей уже не слышно
    Трепетания стрекоз.
    
    Ах, не трудно угадать мне вора,
    Я его узнала по глазам,
    Только страшно так, что скоро, скоро
    Он вернет свою добычу сам. 


    Январь 1914

    Последний день в Риме

    Заключенье не бывшего цикла
    Часто сердцу труднее всего,
    Я от многого в жизни отвыкла,
    Мне не нужно почти ничего,-
    
    Для меня комаровские сосны
    На своих языках говорят
    И совсем как отдельные весны
    В лужах, выпивших небо,- стоят.


    24 декабря 1964

    Последний тост

    Я пью за разоренный дом,
    За злую жизнь мою,
    За одиночество вдвоем,
    И за тебя я пью,—
    За ложь меня предавших губ,
    За мертвый холод глаз,
    За то, что мир жесток и груб,
    За то, что Бог не спас.


    27 июня 1934, Шереметьевский Дом

    * * *

    Потускнел на небе синий лак,
    И слышнее песня окарины.
    Это только дудочка из глины,
    Не на что ей жаловаться так.
    Кто ей рассказал мои грехи,
    И зачем она меня прощает?..
    Или этот голос повторяет
    Мне твои последние стихи?


    1912

    Поэма без героя (отрывок)

    (отрывок)
    
    Были святки кострами согреты,
    И валились с мостов кареты,
    И весь траурный город плыл
    По неведомому назначенью,
    По Неве иль против теченья,-
    Только прочь от своих могил.
    На Галерной чернела арка,
    В Летнем тонко пела флюгарка,
    И серебряный месяц ярко
    Над серебряным веком стыл.
    Оттого, что по всем дорогам,
    Оттого, что ко всем порогам
    Приближалась медленно тень,
    Ветер рвал со стены афиши,
    Дым плясал вприсядку на крыше
    И кладбищем пахла сирень.
    И царицей Авдотьей заклятый,
    Достоевский и бесноватый
    Город в свой уходил туман,
    И выглядывал вновь из мрака
    Старый питерщик и гуляка,
    Как пред казнью бил барабан...
    И всегда в духоте морозной,
    Предвоенной, блудной и грозной,
    Жил какой-то будущий гул...
    Но тогда он был слышен глуше,
    Он почти не тревожил души
    И в сугробах невских тонул.
    Словно в зеркале страшной ночи,
    И беснуется и не хочет
    Узнавать себя человек,-
    А по набережной легендарной
    Приближался не календарный -
    Настоящий Двадцатый Век.


    Поэт

    Он, сам себя сравнивший с конским глазом,
    Косится, смотрит, видит, узнает,
    И вот уже расплавленным алмазом
    Сияют лужи, изнывает лед.
    
    В лиловой мгле покоятся задворки,
    Платформы, бревна, листья, облака.
    Свист паровоза, хруст арбузной корки,
    В душистой лайке робкая рука.
    
    Звенит, гремит, скрежещет, бьет прибоем
    И вдруг притихнет,- это значит, он
    Пугливо пробирается по хвоям,
    Чтоб не спугнуть пространства чуткий сон.
    
    И это значит, он считает зерна
    В пустых колосьях, это значит, он
    К плите дарьяльской, проклятой и черной,
    Опять пришел с каких-то похорон.
    
    И снова жжет московская истома,
    Звенит вдали смертельный бубенец...
    Кто заблудился в двух шагах от дома,
    Где снег по пояс и всему конец?
    
    За то, что дым сравнил с Лаокооном,
    Кладбищенский воспел чертополох,
    За то, что мир наполнил новым звоном
    В пространстве новом отраженных строф,-
    
    Он награжден каким-то вечным детством,
    Той щедростью и зоркостью светил,
    И вся земля была его наследством,
    А он ее со всеми разделил.


    19 января 1936

    * * *

    Привольем пахнет дикий мед,
    Пыль - солнечным лучом,
    Фиалкою - девичий рот,
    А золото - ничем.
    Водою пахнет резеда,
    И яблоком - любовь.
    Но мы узнали навсегда,
    Что кровью пахнет только кровь...
    
    И напрасно наместник Рима
    Мыл руки пред всем народом,
    Под зловещие крики черни;
    И шотландская королева
    Напрасно с узких ладоней
    Стирала красные брызги
    В душном мраке царского дома... 


    1934, Ленинград

    Призрак

    Зажженных рано фонарей
    Шары висячие скрежещут,
    Все праздничнее, все светлей
    Снежинки, пролетая, блещут.
    
    И, ускоряя ровный бег,
    Как бы в предчувствии погони,
    Сквозь мягко падающий снег
    Под синей сеткой мчатся кони.
    
    И раззолоченный гайдук
    Стоит недвижно за санями,
    И странно царь глядит вокруг
    Пустыми светлыми глазами.


    Зима 1919

    * * *

    Приходи на меня посмотреть.
    Приходи. Я живая. Мне больно.
    Этих рук никому не согреть,
    Эти губы сказали: "Довольно!"
    
    Каждый вечер подносят к окну
    Мое кресло. Я вижу дороги.
    О, тебя ли, тебя ль упрекну
    За последнюю горечь тревоги!
    
    Не боюсь на земле ничего,
    В задыханьях тяжелых бледнея.
    Только ночи страшны оттого,
    Что глаза твои вижу во сне я.


    <1912>

    Причитание

    Ленинградскую беду
    Руками не разведу,
    Слезами не смою,
    В землю не зарою.
       Я не словом, не упреком,
       Я не взглядом, не намеком,
       Я не песенкой наемной,
       Я не похвальбой нескромной
       . . . . . . . . . . . . . .
       А земным поклоном
       В поле зеленом
          Помяну...


    1944, Ленинград

    * * *

    Проводила друга до передней,
    Постояла в золотой пыли,
    С колоколенки соседней
    Звуки важные текли.
    Брошена! Придуманное слово -
    Разве я цветок или письмо?
    А глаза глядят уже сурово
    В потемневшее трюмо.


    * * *

    Проплывают льдины, звеня,
    Небеса безнадежно бледны.
    Ах, за что ты караешь меня,
    Я не знаю моей вины.
    
    Если надо - меня убей,
    Но не будь со мною суров.
    От меня не хочешь детей
    И не любишь моих стихов.
    
    Все по-твоему будет: пусть!
    Обету верна своему,
    Отдала тебе жизнь, но грусть
    я в могилу с собой возьму.


    Апрель 1918

    * * *

    Простишь ли мне эти ноябрьские дни?
    В каналах приневских дрожат огни.
    Трагической осени скудны убранства.


    Ноябрь 1913, Петербург

    * * *

    Просыпаться на рассвете
    Оттого, что радость душит,
    И глядеть в окно каюты
    На зеленую волну,
    Иль на палубе в ненастье,
    В мех закутавшись пушистый,
    Слушать, как стучит машина,
    И не думать ни о чем,
    Но, предчувствуя свиданье
    С тем, кто стал моей звездою,
    От соленых брызг и ветра
    С каждым часом молодеть.


    Июль 1917, Слепнево

    * * *

    Прошло пять лет,— и залечила раны,
    Жестокой нанесенные войной,
    Страна моя,
              и русские поляны
    Опять полны студеной тишиной.
    
    И маяки сквозь мрак приморской ночи,
    Путь указуя моряку, горят.
    На их огонь, как в дружеские очи,
    Далеко с моря моряки глядят.
    
    Где танк гремел — там ныне мирный трактор,
    Где выл пожар — благоухает сад,
    И по изрытому когда-то тракту
    Автомобили легкие летят.
    
    Где елей искалеченные руки
    Взывали к мщенью — зеленеет ель,
    И там, где сердце ныло от разлуки,—
    Там мать поет, качая колыбель.
    
    Ты стала вновь могучей и свободной,
    Страна моя!
          Но живы навсегда
    В сокровищнице памяти народной
    Войной испепеленные года.
    
    Для мирной жизни юных поколений,
    От Каспия и до полярных льдов,
    Как памятники выжженных селений,
    Встают громады новых городов.


    Май 1950

    * * *

    Птицы смерти в зените стоят.
    Кто идет выручать Ленинград?
    
    Не шумите вокруг — он дышит,
    Он живой еще, он все слышит:
    
    Как на влажном балтийском дне
    Сыновья его стонут во сне,
    
    Как из недр его вопли: «Хлеба!»
    До седьмого доходят неба...
    
    Но безжалостна эта твердь.
    И глядит из всех окон — смерть.
    
    И стоит везде на часах
    И уйти не пускает страх.


    28 сентября 1941, самолет

    * * *

    Пусть голоса органа снова грянут,
    Как первая весенняя гроза:
    Из-за плеча твоей невесты глянут
    Мои полузакрытые глаза.
    
    Семь дней любви, семь грозных лет разлуки,
    Война, мятеж, опустошенный дом,
    В крови невинной маленькие руки,
    Седая прядь над розовым виском.
    
    Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный,
    Верну тебе твой сладостный обет,
    Но берегись твоей подруге страстной
    Поведать мой неповторимый бред, -
    
    Затем что он пронижет жгучим ядом
    Ваш благостный, ваш радостный союз;
    А я иду владеть чудесным садом,
    Где шелест трав и восклицанья муз.


    Пушкин

    Кто знает, что такое слава!
    Какой ценой купил он право,
    Возможность или благодать
    Над всем так мудро и лукаво
    Шутить, таинственно молчать
    И ногу ножкой называть?..


    1943

    * * *

    Пятнадцатилетние руки
    Тот договор подписали
    Среди цветочных киосков
    И граммофонного треска,
    Под взглядом косым и пьяным
    Газовых фонарей.
    И старше была я века
    Ровно на десять лет.
    
    А на закат наложен
    Был белый траур черемух,
    Что осыпался мелким,
    Душистым, сухим дождем...
    И облака сквозили
    Кровавой Цусимской пеной,
    И плавно ландо катили
    Теперешних мертвецов...
    
    А нам бы тогдашний вечер
    Показался бы маскарадом,
    Показался бы карнавалом,
    Феерией grand-gala...
    От дома того - ни щепки,
    Та вырублена аллея,
    Давно опочили в музее
    Те шляпы и башмачки.
    
    Ты неотступен, как совесть,
    Как воздух, всегда со мною,
    Зачем же зовешь к ответу?
    Свидетелей знаю твоих:
    То Павловского вокзала
    Раскаленный музыкой купол
    И водопад белогривый
    У Баболовского дворца.


    * * *

    Разве я стала совсем не та,
    Что там, у моря,
    Разве забыли мои уста
    Твой привкус, горе?!
    На этой древней сухой земле
    Я снова дома...
    Китайский ветер поет во мгле,
    И все знакомо...
    


    Разлука

    Вечерний и наклонный
    Передо мною путь.
    Вчера еще, влюбленный,
    Молил: "Не позабудь".
    А нынче только ветры
    Да крики пастухов,
    Взволнованные кедры
    У чистых родников.


    1914

    Реквием

                    Нет, и не под чуждым небосводом,
                    И не под защитой чуждых крыл,-
                    Я была тогда с моим народом,
                    Там, где мой народ, к несчастью, был.
                                            1961
    
    Вместо предисловия
    

         В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то "опознал" меня. Тогда стоящая за мной женщина, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):
         - А это вы можете описать?
         И я сказала:
         - Могу.
         Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.

    1 апреля 1957, Ленинград
    Посвящение
    
    Перед этим горем гнутся горы,
    Не течет великая река,
    Но крепки тюремные затворы,
    А за ними "каторжные норы"
    И смертельная тоска.
    Для кого-то веет ветер свежий,
    Для кого-то нежится закат -
    Мы не знаем, мы повсюду те же,
    Слышим лишь ключей постылый скрежет
    Да шаги тяжелые солдат.
    Подымались как к обедне ранней,
    По столице одичалой шли,
    Там встречались, мертвых бездыханней,
    Солнце ниже, и Нева туманней,
    А надежда все поет вдали.
    Приговор... И сразу слезы хлынут,
    Ото всех уже отделена,
    Словно с болью жизнь из сердца вынут,
    Словно грубо навзничь опрокинут,
    Но идет... Шатается... Одна...
    Где теперь невольные подруги
    Двух моих осатанелых лет?
    Что им чудится в сибирской вьюге,
    Что мерещится им в лунном круге?
    Им я шлю прощальный свой привет.
    
         Март 1940
    
           ВСТУПЛЕНИЕ
    
    Это было, когда улыбался
    Только мертвый, спокойствию рад.
    И ненужным привеском качался
    Возле тюрем своих Ленинград.
    И когда, обезумев от муки,
    Шли уже осужденных полки,
    И короткую песню разлуки
    Паровозные пели гудки,
    Звезды смерти стояли над нами,
    И безвинная корчилась Русь
    Под кровавыми сапогами
    И под шинами черных марусь.
    
               1
    
    Уводили тебя на рассвете,
    За тобой, как на выносе, шла,
    В темной горнице плакали дети,
    У божницы свеча оплыла.
    На губах твоих холод иконки,
    Смертный пот на челе... Не забыть!
    Буду я, как стрелецкие женки,
    Под кремлевскими башнями выть.
    
         [Ноябрь] 1935, Москва
    
    
               2
    
    Тихо льется тихий Дон,
    Желтый месяц входит в дом.
    
    Входит в шапке набекрень,
    Видит желтый месяц тень.
    
    Эта женщина больна,
    Эта женщина одна.
    
    Муж в могиле, сын в тюрьме,
    Помолитесь обо мне.
    
         1938
    
               3
    
    Нет, это не я, это кто-то другой страдает.
    Я бы так не могла, а то, что случилось,
    Пусть черные сукна покроют,
    И пусть унесут фонари...
                            Ночь.
    
         1939
    
               4
    
    Показать бы тебе, насмешнице
    И любимице всех друзей,
    Царскосельской веселой грешнице,
    Что случится с жизнью твоей -
    Как трехсотая, с передачею,
    Под Крестами будешь стоять
    И своею слезою горячею
    Новогодний лед прожигать.
    Там тюремный тополь качается,
    И ни звука - а сколько там
    Неповинных жизней кончается...
    
         1938
    
               5
    
    Семнадцать месяцев кричу,
    Зову тебя домой,
    Кидалась в ноги палачу,
    Ты сын и ужас мой.
    Все перепуталось навек,
    И мне не разобрать
    Теперь, кто зверь, кто человек,
    И долго ль казни ждать.
    И только пыльные цветы,
    И звон кадильный, и следы
    Куда-то в никуда.
    И прямо мне в глаза глядит
    И скорой гибелью грозит
    Огромная звезда.
    
         1939
    
               6
    
    Легкие летят недели,
    Что случилось, не пойму.
    Как тебе, сынок, в тюрьму
    Ночи белые глядели,
    Как они опять глядят
    Ястребиным жарким оком,
    О твоем кресте высоком
    И о смерти говорят.
    
         Весна 1939
    
               7
           ПРИГОВОР
    
    И упало каменное слово
    На мою еще живую грудь.
    Ничего, ведь я была готова,
    Справлюсь с этим как-нибудь.
    
    У меня сегодня много дела:
    Надо память до конца убить,
    Надо, чтоб душа окаменела,
    Надо снова научиться жить.
    
    А не то... Горячий шелест лета,
    Словно праздник за моим окном.
    Я давно предчувствовала этот
    Светлый день и опустелый дом.
    
         [22 июня] 1939, Фонтанный Дом
    
               8
           К СМЕРТИ
    
    Ты все равно придешь - зачем же не теперь?
    Я жду тебя - мне очень трудно.
    Я потушила свет и отворила дверь
    Тебе, такой простой и чудной.
    Прими для этого какой угодно вид,
    Ворвись отравленным снарядом
    Иль с гирькой подкрадись, как опытный бандит,
    Иль отрави тифозным чадом.
    Иль сказочкой, придуманной тобой
    И всем до тошноты знакомой,-
    Чтоб я увидела верх шапки голубой
    И бледного от страха управдома.
    Мне все равно теперь. Клубится Енисей,
    Звезда Полярная сияет.
    И синий блеск возлюбленных очей
    Последний ужас застилает.
    
         19 августа 1939, Фонтанный Дом
    
               9
    
    Уже безумие крылом
    Души накрыло половину,
    И поит огненным вином
    И манит в черную долину.
    
    И поняла я, что ему
    Должна я уступить победу,
    Прислушиваясь к своему
    Уже как бы чужому бреду.
    
    И не позволит ничего
    Оно мне унести с собою
    (Как ни упрашивай его
    И как ни докучай мольбою):
    
    Ни сына страшные глаза -
    Окаменелое страданье,
    Ни день, когда пришла гроза,
    Ни час тюремного свиданья,
    
    Ни милую прохладу рук,
    Ни лип взволнованные тени,
    Ни отдаленный легкий звук -
    Слова последних утешений.
    
         4 мая 1940, Фонтанный Дом
    
    
               10
            РАСПЯТИЕ
    
                    Не рыдай Мене, Мати,
                    во гробе зрящия.
                ___
    
    Хор ангелов великий час восславил,
    И небеса расплавились в огне.
    Отцу сказал: "Почто Меня оставил!"
    А матери: "О, не рыдай Мене..."
    
                            1938
                ___
    
    Магдалина билась и рыдала,
    Ученик любимый каменел,
    А туда, где молча Мать стояла,
    Так никто взглянуть и не посмел.
    
                            1940, Фонтанный Дом
    
              ЭПИЛОГ
    
                I
    
    Узнала я, как опадают лица,
    Как из-под век выглядывает страх,
    Как клинописи жесткие страницы
    Страдание выводит на щеках,
    Как локоны из пепельных и черных
    Серебряными делаются вдруг,
    Улыбка вянет на губах покорных,
    И в сухоньком смешке дрожит испуг.
    И я молюсь не о себе одной,
    А обо всех, кто там стоял со мною,
    И в лютый холод, и в июльский зной
    Под красною ослепшею стеною.
    
                II
    
    Опять поминальный приблизился час.
    Я вижу, я слышу, я чувствую вас:
    
    И ту, что едва до окна довели,
    И ту, что родимой не топчет земли,
    
    И ту, что красивой тряхнув головой,
    Сказала: "Сюда прихожу, как домой".
    
    Хотелось бы всех поименно назвать,
    Да отняли список, и негде узнать.
    
    Для них соткала я широкий покров
    Из бедных, у них же подслушанных слов.
    
    О них вспоминаю всегда и везде,
    О них не забуду и в новой беде,
    
    И если зажмут мой измученный рот,
    Которым кричит стомильонный народ,
    
    Пусть так же они поминают меня
    В канун моего поминального дня.
    
    А если когда-нибудь в этой стране
    Воздвигнуть задумают памятник мне,
    
    Согласье на это даю торжество,
    Но только с условьем - не ставить его
    
    Ни около моря, где я родилась:
    Последняя с морем разорвана связь,
    
    Ни в царском саду у заветного пня,
    Где тень безутешная ищет меня,
    
    А здесь, где стояла я триста часов
    И где для меня не открыли засов.
    
    Затем, что и в смерти блаженной боюсь
    Забыть громыхание черных марусь,
    
    Забыть, как постылая хлопала дверь
    И выла старуха, как раненый зверь.
    
    И пусть с неподвижных и бронзовых век
    Как слезы, струится подтаявший снег,
    
    И голубь тюремный пусть гулит вдали,
    И тихо идут по Неве корабли.
    
                  Около 10 марта 1940, Фонтанный Дом


    1935-1940

    Родная земля

                                   И в мире нет людей бесслезней,
                                   Надменнее и проще нас.
                                                                     (1922)
    
    В заветных ладанках не носим на груди,
    О ней стихи навзрыд не сочиняем,
    Наш горький сон она не бередит,
    Не кажется обетованным раем.
    Не делаем ее в душе своей
    Предметом купли и продажи,
    Хворая, бедствуя, немотствуя на ней,
    О ней не вспоминаем даже.
    Да, для нас это грязь на калошах,
    Да, для нас это хруст на зубах.
    И мы мелем, и месим, и крошим
    Тот ни в чем не замешанный прах.
    Но ложимся в нее и становимся ею,
    Оттого и зовем так свободно - своею.
    


    Рыбак

    Руки голы выше локтя,
    А глаза синей, чем лед.
    Едкий, душный запах дегтя,
    Как загар, тебе идет.
    
    И всегда, всегда распахнут
    Ворот куртки голубой,
    И рыбачки только ахнут,
    Закрасневшись пред тобой.
    
    Даже девочка, что ходит
    В город продавать камсу,
    Как потерянная бродит
    Вечерами на мысу.
    
    Щеки бледны, руки слабы,
    Истомленный взор глубок,
    Ноги ей щекочут крабы,
    Выползая на песок.
    
    Но она уже не ловит
    Их протянутой рукой.
    Все сильней биенье крови
    В теле раненном тоской.


    С самолета

                1
    
    На сотни верст, на сотни миль,
    На сотни километров
    Лежала соль, шумел ковыль,
    Чернели рощи кедров.
    Как в первый раз я на нее,
    На Родину, глядела.
    Я знала: это все мое —
    Душа моя и тело.
    
                2
    
    Белым камнем тот день отмечу,
    Когда я о победе пела,
    Когда я победе навстречу,
    Обгоняя солнце, летела.
    
                3
    
    И весеннего аэродрома
    Шелестит под ногой трава.
    Дома, дома — ужели дома!
    Как все ново и как знакомо,
    И такая в сердце истома,
    Сладко кружится голова...
    В свежем грохоте майского грома —
    Победительница Москва!


    Май 1944

    Сад

    Он весь сверкает и хрустит,
    Обледенелый сад.
    Ушедший от меня грустит,
    Но нет пути назад.
    
    И солнца бледный тусклый лик —
    Лишь круглое окно;
    Я тайно знаю, чей двойник
    Приник к нему давно.
    
    Здесь мой покой навеки взят
    Предчувствием беды,
    Сквозь тонкий лед еще сквозят
    Вчерашние следы.
    
    Склонился тусклый мертвый лик
    К немому сну полей,
    И замирает острый крик
    Отсталых журавлей.


    1911

    * * *

    Сегодня мне письма не принесли:
    Забыл он написать или уехал;
    Весна, как трель серебряного смеха,
    Качаются в заливе корабли.
    Сегодня мне письма не принесли...
    
    Он был со мной еще совсем недавно,
    Такой влюбленный, ласковый и мой,
    Но это было белою зимой,
    Теперь весна, и грусть весны отравна,
    Он был со мной еще совсем недавно...
    
    Я слышу: легкий трепетный смычок,
    Как от предсмертной боли, бьется, бьется
    И страшно мне, что сердце разорвется,
    Не допишу я этих нежных строк...


    <1912>

    * * *

    Сердце к сердцу не приковано,
    Если хочешь - уходи.
    Много счастья уготовано
    Тем, кто волен на пути.
    
    Я не плачу, я не жалуюсь,
    Мне счастливой не бывать.
    Не целуй меня, усталую,-
    Смерть придется целовать.
    
    Дни томлений острых прожиты
    Вместе с белою зимой.
    Отчего же, отчего же ты
    Лучше, чем избранник мой?


    1911

    * * *

    Сжала руки под тёмной вуалью...
    "Отчего ты сегодня бледна?"
    - Оттого, что я терпкой печалью
    Напоила его допьяна.
    
    Как забуду? Он вышел, шатаясь,
    Искривился мучительно рот...
    Я сбежала, перил не касаясь,
    Я бежала за ним до ворот.
    
    Задыхаясь, я крикнула: "Шутка
    Всё, что было. Уйдешь, я умру."
    Улыбнулся спокойно и жутко
    И сказал мне: "Не стой на ветру"


    1911

    * * *

    Сказал, что у меня соперниц нет.
    Я для него не женщина земная,
    А солнца зимнего утешный свет
    И песня дикая родного края.
    Когда умру, не станет он грустить,
    Не крикнет, обезумевши: «Воскресни!»
    Но вдруг поймет, что невозможно жить
    Без солнца телу и душе без песни.
        ...А что теперь?


    1921

    Сказка «О черном кольце»

    Два отрывка из сказки
    
                        I
    
    Мне от бабушки-татарки
    Были редкостью подарки;
    И зачем я крещена,
    Горько гневалась она.
    А пред смертью подобрела
    И впервые пожалела.
    И вздохнула: "Ах, года!
    Вот и внучка молода".
    И, простивши нрав мой вздорный,
    Завещала перстень черный.
    Так сказала: "Он по ней,
    С ним ей будет веселей".
    
                        II
    
    Я друзьям моим сказала:
    "Горя много, счастья мало", -
    И ушла, закрыв лицо;
    Потеряла я кольцо.
    И друзья мои сказали:
    "Мы кольцо везде искали,
    Возле моря на песке
    И меж сосен на лужке".
    И, догнав меня в аллее,
    Тот, кто был других смелее,
    Уговаривал меня
    Подождать до склона дня.
    Я совету удивилась
    И на друга рассердилась,
    Что глаза его нежны:
    "И на что вы мне нужны?
    Только можете смеяться,
    Друг пред другом похваляться
    Да цветы сюда носить".
    Всем велела уходить.


    * * *

    Слаб голос мой, но воля не слабеет,
    Мне даже легче стало без любви.
    Высоко небо, горный ветер веет
    И непорочны помыслы мои.
    
    Ушла к другим бессонница-сиделка,
    Я не томлюсь над серою золой,
    И башенных часов кривая стрелка
    Смертельной мне не кажется стрелой.
    
    Как прошлое над сердцем власть теряет!
    Освобожденье близко. Все прощу.
    Следя, как луч взбегает и сбегает
    По влажному весеннему плющу.


    Весна 1912

    * * *

    Слава тебе, безысходная боль!
    Умер вчера сероглазый король.
    
    Вечер осенний был душен и ал,
    Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:
    
    «Знаешь, с охоты его принесли,
    Тело у старого дуба нашли.
    
    Жаль королеву. Такой молодой!..
    За ночь одну она стала седой».
    
    Трубку свою на камине нашел
    И на работу ночную ушел.
    
    Дочку мою я сейчас разбужу,
    В серые глазки ее погляжу.
    
    А за окном шелестят тополя:
    «Нет на земле твоего короля...»


    1910

    * * *

    Сладок запах синих виноградин...
    Дразнит опьяняющая даль.
    Голос твой и глух и безотраден.
    Никого мне, никого не жаль.
    
    Между ягод сети-паутинки,
    Гибких лоз стволы еще тонки,
    Облака плывут, как льдинки, льдинки
    В ярких водах голубой реки.
    
    Солнце в небе. Солнце ярко светит.
    Уходи к волне про боль шептать.
    О, она, наверное, ответит,
    А быть может, будет целовать.


    1912

    * * *

    Словно ангел, возмутивший воду,
    Ты взглянул тогда в мое лицо,
    Возвратил и силу и свободу,
    А на память чуда взял кольцо.
    Мой румянец жаркий и недужный
    Стерла богомольная печаль.
    Памятным мне будет месяц вьюжный,
    Северный встревоженный февраль.


    Февраль 1916, Царское Село

    * * *

    Словно тяжким огромным молотом
    Раздробили слабую грудь.
    Откупиться бы ярким золотом, —
    Только раз, только раз вздохнуть!
    
    Приподняться бы над подушками,
    Снова видеть широкий пруд, 
    Снова видеть, как над верхушками
    Сизых елей тучи плывут.
    
    Все приму я: боль и отчаянье, 
    Даже жалости острие.
    Только пыльный свой плащ раскаянья
    Не клади на лицо мое!


    Осень 1911

    Смятение

    1
    
    Было душно от жгучего света,
    А взгляды его - как лучи.
    Я только вздрогнула: этот
    Может меня приручить.
    Наклонился - он что-то скажет...
    От лица отхлынула кровь.
    Пусть камнем надгробным ляжет
    На жизни моей любовь.
    
    2
    
    Не любишь, не хочешь смотреть?
    О, как ты красив, проклятый!
    И я не могу взлететь,
    А с детства была крылатой.
    Мне очи застит туман,
    Сливаются вещи и лица,
    И только красный тюльпан,
    Тюльпан у тебя в петлице.
    
    3
    
    Как велит простая учтивость,
    Подошел ко мне, улыбнулся,
    Полуласково, полулениво
    Поцелуем руки коснулся -
    И загадочных, древних ликов
    На меня посмотрели очи...
    Десять лет замираний и криков,
    Все мои бессонные ночи
    Я вложила в тихое слово
    И сказала его - напрасно.
    Отошел ты, и стало снова
    На душе и пусто и ясно.


    1913

    Современница

                              Что знает женщина одна о смертном часе?
                                                           О. Мандельштам
    
    Всегда нарядней всех, всех розовей и выше,
    Зачем всплываешь ты со дна погибших лет? -
    И память хищная передо мной колышет
    Прозрачный профиль твой за стеклами карет.
    
    Как спорили тогда - ты ангел или птица,
    Соломинкой тебя назвал поэт.
    Равно на всех сквозь черные ресницы
    Дарьяльских глаз струился нежный свет.
    
    О тень! прости меня, но ясная погода,
    Флобер, бессонница и поздняя сирень
    Тебя, красавицу тринадцатого года,
    И твой безоблачный и равнодушный день
    Напомнили, а мне такого рода
    Воспоминанья не к лицу. О тень!


    Сонет (Совсем не тот...)

    Совсем не тот таинственный художник,
    Избороздивший Гофмановы сны,—
    Из той далекой и чужой весны
    Мне чудится смиренный подорожник.
    
    Он всюду рос, им город зеленел,
    Он украшал широкие ступени,
    И с факелом свободных песнопений
    Психея возвращалась в мой придел.
    
    А в глубине четвертого двора
    Под деревом плясала детвора
    В восторге от шарманки одноногой,
    
    И била жизнь во все колокола...
    А бешеная кровь меня к тебе вела
    Сужденной всем, единственной дорогой.


    18 января 1941, Ленинград

    * * *

    Сразу стало тихо в доме,
    Облетел последний мак,
    Замерла я в долгой дреме
    И встречаю ранний мрак.
    
    Плотно заперты ворота,
    Вечер черен, ветер тих.
    Где веселье, где забота,
    Где ты, ласковый жених?
    
    Не нашелся тайный перстень,
    Прождала я много дней,
    Нежной пленницею песня
    Умерла в груди моей.


    Июль 1917, Слепнево

    Стансы (Стрелецкая луна...)

    Стрелецкая луна, Замоскворечье, ночь.
    Как крестный ход идут часы Страстной недели.
    Мне снится страшный сон - неужто
    Никто, никто, никто не может мне помочь?
    
    В Кремле не надо жить - Преображенец прав
    Там древней ярости еще кишат микробы:
    Бориса дикий страх, и всех Иванов злобы,
    И Самозванца спесь - взамен народных прав.


    1940

    Стихи о Петербурге

                          I
    
    Вновь Исакий в облаченьи
    Из литого серебра...
    Стынет в грозном нетерпеньи.
    Конь Великого Петра.
    
    Ветер душный и суровый
    С черных труб сметает гарь...
    Ах! своей столицей новой
    Недоволен государь.
    
                          II
    
    Сердце бьется ровно, мерно.
    Что мне долгие года!
    Ведь под аркой на Галерной
    Наши тени навсегда.
    
    Сквозь опущенные веки
    Вижу, вижу, ты со мной -
    И в руке твоей навеки
    Неоткрытый веер мой.
    
    Оттого, что стали рядом
    Мы в блаженный миг чудес.
    В миг, когда над Летним Садом
    Месяц розовый воскрес -
    
    Мне не надо ожиданий
    У постылого окна
    И томительных свиданий.
    Ах! любовь утолена.
    
    Ты свободен, я свободна,
    Завтра лучше, чем вчера, -
    Над Невою темноводной,
    Под улыбкою холодной
    Императора Петра.


    * * *

    Столько просьб у любимой всегда!
    У разлюбленной просьб не бывает.
    Как я рада, что нынче вода
    Под бесцветным ледком замирает.
    
    И я стану — Христос, помоги!—
    На покров этот, светлый и ломкий,
    А ты письма мои береги,
    Чтобы нас рассудили потомки,
    
    Чтоб отчетливей и ясней
    Ты был виден им, мудрый и смелый.
    В биографии славной твоей
    Разве можно оставить пробелы?
    
    Слишком сладко земное питье,
    Слишком плотны любовные сети
    Пусть когда-нибудь имя мое
    Прочитают в учебнике дети,
    
    И, печальную повесть узнав,
    Пусть они улыбнутся лукаво...
    Мне любви и покоя не дав,
    Подари меня горькою славой.


    1913

    * * *

    Столько раз я проклинала
    Это небо, эту землю,
    Этой мельницы замшелой
    Тяжко машущие руки!
    А во флигеле покойник,
    Прям и сед, лежит на лавке,
    Как тому назад три года.
    Так же мыши книги точат,
    Так же влево пламя клонит
    Стеариновая свечка.
    И поет, поет постылый
    Бубенец нижегородский
    Незатейливую песню
    О моем веселье горьком.
    А раскрашенные ярко
    Прямо стали георгины
    Вдоль серебряной дорожки,
    Где улитки и полынь.
    Так случилось: заточенье
    Стало родиной второю,
    А о первой я не смею
    И в молитве вспоминать.


    * * *

    Так отлетают темные души...
    — Я буду бредить, а ты не слушай.
    
    Зашел ты нечаянно, ненароком —
    Ты никаким ведь не связан сроком,
    
    Побудь же со мною теперь подольше.
    Помнишь, мы были с тобою в Польше?
    
    Первое утро в Варшаве... Кто ты?
    Ты уж другой или третий?— «Сотый!»
    
    — А голос совсем такой, как прежде.
    Знаешь, я годы жила в надежде,
    
    Что ты вернешься, и вот — не рада.
    Мне ничего на земле не надо,
    
    Ни громов Гомера, ни Дантова дива.
    Скоро я выйду на берег счастливый:
    
    И Троя не пала, и жив Эабани,
    И всё потонуло в душистом тумане.
    
    Я б задремала под ивой зеленой,
    Да нет мне покоя от этого звона.
    
    Что он?— то с гор возвращается стадо?
    Только в лицо не дохнула прохлада.
    
    Или идет священник с дарами?
    А звезды на небе, а ночь над горами...
    
    Или сзывают народ на вече?—
    «Нет, это твой последний вечер!»


    Осень 1940

    * * *

    Так раненого журавля
    Зовут другие: курлы, курлы!
    Когда осенние поля
    И рыхлы, и теплы...
    
    И я, больная, слышу зов,
    Шум крыльев золотых
    Из плотных низких облаков
    И зарослей густых:
    
    "Пора лететь, пора лететь
    Над полем и рекой,
    Ведь ты уже не можешь петь
    И слезы со щеки стереть
    Ослабнувшей рукой".
    


    Ташкент зацветает

    Словно по чьему-то повеленью,
    Сразу стало в городе светло -
    Это в каждый двор по привиденью
    Белому и легкому вошло.
    И дыханье их понятней слова,
    А подобье их обречено
    Среди неба жгуче-голубого
    На арычное ложиться дно.


    1944

    * * *

    Твой белый дом и тихий дом оставлю.
    Да будет жизнь пустынна и светла.
    Тебя, тебя в моих стихах прославлю,
    Как женщина прославить не могла.
    И ты подругу помнишь дорогую
    В тобою созданном для глаз ее раю,
    А я товаром редкостным торгую —
    Твою любовь и нежность продаю.


    Зима 1913, Царское Село

    * * *

    Теперь никто не станет слушать песен.
    Предсказанные наступили дни.
    Моя последняя, мир больше не чудесен,
    Не разрывай мне сердца, не звени.
    
    Еще недавно ласточкой свободной
    Свершала ты свой утренний полет,
    А ныне станешь нищенкой голодной,
    Не достучишься у чужих ворот.


    Январь 1916

    * * *

    Теперь прощай, столица,
    Прощай, весна моя,
    Уже по мне томится
    Корельская земля.
    
    Поля и огороды
    Спокойно зелены,
    Еще глубоки воды,
    И небеса бледны.
    
    Болотная русалка,
    Хозяйка этих мест,
    Глядит, вздыхая жалко,
    На колокольный крест.
    
    А иволга, подруга
    Моих безгрешных дней,
    Вчера вернувшись с юга,
    Кричит среди ветвей,
    
    Что стыдно оставаться
    До мая в городах,
    В театре задыхаться,
    Скучать на островах.
    
    Но иволга не знает,
    Русалке не понять,
    Как сладко мне бывает
    Его поцеловать!
    
    И все-таки сегодня
    На тихом склоне дня
    Уйду. Страна господня,
    Прими к себе меня!


    * * *

    Течет река неспешно по долине,
    Многооконный на пригорке дом.
    А мы живем, как при Екатерине:
    Молебны служим, урожая ждем.
    Перенеся двухдневную разлуку,
    К нам едет гость вдоль нивы золотой,
    Целует бабушке в гостиной руку
    И губы мне на лестнице крутой.


    Лето 1917, Слепнево

    * * *

                  Прокаженный молился.
    
                      В. Брюсов
    
    
    То, что я делаю, способен делать каждый.
    Я не тонул во льдах, не изнывал от жажды,
    
    И с горсткой храбрецов не брал финляндский дот,
    И в бурю не спасал какой-то пароход.
    
    Ложиться спать, вставать, съедать обед убогий,
    И даже посидеть на камне у дороги,
    
    И даже, повстречав падучую звезду
    Иль серых облаков знакомую гряду,
    
    Им улыбнуться вдруг поди куда как трудно.
    Тем более дивлюсь своей судьбине чудной
    
    И, привыкая к ней, привыкнуть не могу,
    Как к неотступному и зоркому врагу...
    
    Затем что из двухсот советских миллионов,
    Живущих в благости отеческих законов,
    
    Найдется ль кто-нибудь, кто свой горчайший час
    На мой бы променял,- я спрашиваю вас! -
    
    А не откинул бы с улыбкою сердитой
    Мое прозвание, как корень ядовитый.
    
    О Господи! воззри на легкий подвиг мой
    И с миром отпусти свершившего домой.


    Январь 1941, Фонтанный Дом

    * * *

    Тот август, как желтое пламя,
    Пробившееся сквозь дым,
    Тот август поднялся над нами,
    Как огненный серафим.
    
    И в город печали и гнева
    Из тихой Корельской земли
    Мы двое - воин и дева -
    Студеным утром вошли.
    
    Что сталось с нашей столицей,
    Кто солнце на землю низвел?
    Казался летящей птицей
    На штандарте черный орел.
    
    На дикий лагерь похожим
    Стал город пышных смотров,
    Слепило глаза прохожим
    Сверканье пик и штыков.
    
    И серые пушки гремели
    На Троицком гулком мосту,
    А липы еще зеленели
    В таинственном Летнем саду.
    
    И брат мне сказал: "Настали
    Для меня великие дни.
    Теперь ты наши печали
    И радость одна храни".
    
    Как будто ключи оставил
    Хозяйке усадьбы своей,
    А ветер восточный славил
    Ковыли приволжских степей.


    * * *

    Тот голос, с тишиной великой споря,
    Победу одержал над тишиной.
    Во мне еще, как песня или горе,
    Последняя зима перед войной.
    
    Белее сводов Смольного собора,
    Таинственней, чем пышный Летний сад,
    Она была. Не знали мы, что скоро
    В тоске предельной поглядим назад.


    * * *

    Тот город, мной любимый с детства,
    В его декабрьской тишине
    Моим промотанным наследством
    Сегодня показался мне.
    
    Все, что само давалось в руки,
    Что было так легко отдать:
    Душевный жар, молений звуки
    И первой песни благодать -
    
    Все унеслось прозрачным дымом,
    Истлело в глубине зеркал...
    И вот уж о невозвратимом
    Скрипач безносый заиграл.
    
    Но с любопытством иностранки,
    Плененной каждой новизной,
    Глядела я, как мчатся санки,
    И слушала язык родной.
    
    И дикой свежестью и силой
    Мне счастье веяло в лицо,
    Как будто друг, от века милый,
    Всходил со мною на крыльцо.


    1929

    Три осени

    И я наблюдала почти без ошибки
    Три осени в каждом году.
    И первая - праздничный беспорядок
    Вчерашнему лету назло,
    И листья летят, словно клочья тетрадок,
    И запах дымка так ладанно-сладок,
    Все влажно, пестро и светло.
    И первыми в танец вступают березы,
    Накинув сквозной убор,
    Стряхнув второпях мимолетные слезы
    На соседку через забор.
    Но эта бывает - чуть начата повесть -
    Минута, секунда - и вот
    Приходит вторая - бесстрастна, как совесть,
    Мрачна, как воздушный налет.
    Все кажутся сразу бледнее и старше,
    Разграблен летний уют,
    И труб золотых отдаленные марши
    В пахучем тумане плывут...
    И в волнах холодных его фимиама
    Закрыта высокая твердь,
    Но ветер рванул, распахнулось и прямо
    Всем стало понятно - кончается драма,
    И это не третья осень - а смерть.


    * * *

    Три раза пытать приходила.
    Я с криком тоски просыпалась
    И видела тонкие руки
    И темный насмешливый рот.
    «Ты с кем на заре целовалась,
    Клялась, что погибнешь в разлуке,
    И жгучую радость таила,
    Рыдая у черных ворот?
    Кого ты на смерть проводила,
    Тот скоро, о, скоро умрет».
    Был голос как крик ястребиный,
    Но странно на чей-то похожий.
    Все тело мое изгибалось,
    Почувствовав смертную дрожь,
    И плотная сеть паутины
    Упала, окутала ложе...
    О, ты не напрасно смеялась,
    Моя непрощеная ложь!


    1911

    * * *

    Ты - отступник: за остров зеленый
    Отдал, отдал родную страну,
    Наши песни, и наши иконы,
    И над озером тихим сосну.
    
    Для чего, лихой ярославец,
    Коль еще не лишился ума,
    Загляделся на рыжих красавиц
    И на пышные эти дома?
    
    Так теперь и кощунствуй, и чванься,
    Православную душу губи,
    В королевской столице останься
    И свободу свою полюби.
    
    Для чего ж ты приходишь и стонешь
    Под высоким окошком моим?
    Знаешь сам, ты и в море не тонешь,
    И в смертельном бою невредим.
    
    Да, не страшны ни море, ни битвы
    Тем, кто сам потерял благодать.
    Оттого-то во время молитвы
    Попросил ты тебя вспоминать.


    Июль 1917, Слепнево

    * * *

    Ты всегда таинственный и новый,
    Я тебе послушней с каждым днем,
    Но любовь твоя, о друг суровый,
    Испытание железом и огнем.
    
    Запрещаешь петь и улыбаться,
    А молиться запретил давно.
    Только б мне с тобою не расстаться,
    Остальное все равно!
    
    Так, земле и небесам чужая,
    Я живу и больше не пою,
    Словно ты у ада и у рая
    Отнял душу вольную мою.


    Декабрь 1917

    * * *

    Ты знаешь, я томлюсь в неволе,
    О смерти господа моля,
    Но все мне памятна до боли
    Тверская скудная земля.
    
    Журавль у ветхого колодца,
    Над ним, как кипень, облака,
    В полях скрипучие воротца,
    И запах хлеба, и тоска.
    
    И те неяркие просторы,
    Где даже голос ветра слаб,
    И осуждающие взоры
    Спокойных загорелых баб.


    1913

    * * *

    Ты мог бы мне снится и реже,
    Ведь часто встречаемся мы,
    Но грустен, взволнован и нежен
    Ты только в святилище тьмы.
    И слаще хвалы серафима
    Мне губ твоих милая лесть...
    О, там ты не путаешь имя
    Мое. Не вздыхаешь, как здесь.


    1914

    * * *

    Ты письмо мое, милый, не комкай.
    До конца его, друг, прочти.
    Надоело мне быть незнакомкой,
    Быть чужой на твоем пути.
    
    Не гляди так, не хмурься гневно,
    Я любимая, я твоя.
    Не пастушка, не королевна
    И уже не монашенка я —
    
    В этом сером будничном платье,
    На стоптанных каблуках...
    Но, как прежде, жгуче объятье,
    Тот же страх в огромных глазах.
    
    Ты письмо мое, милый, не комкай
    Не плачь о заветной лжи.
    Ты его в твоей бедной котомке
    На самое дно положи.


    1912, Царское Село

    * * *

    Ты пришел меня утешить, милый,
    Самый нежный, самый кроткий...
    От подушки приподняться нету силы,
    А на окнах частые решетки.
    
    Мертвой, думал, ты меня застанешь,
    И принес веночек неискусный.
    Как улыбкой сердце больно ранишь,
    Ласковый, насмешливый и грустный.
    
    Что теперь мне смертное томленье!
    Если ты еще со мной побудешь,
    Я у Бога вымолю прощенье
    И тебе, и всем, кого ты любишь.


    Май 1913, Петербург, Крестовский остров

    * * *

    Тяжела ты, любовная память!
    Мне в дыму твоем петь и гореть,
    А другим - это только пламя,
    Чтоб остывшую душу греть.
    
    Чтобы греть пресыщенное тело,
    Им надобны слезы мои...
    Для того ль я, Господи, пела,
    Для того ль причастилась любви!
    
    Дай мне выпить такой отравы,
    Чтобы сделалась я немой,
    И мою бесславную славу
    Осиянным забвением смой.


    * * *

    У меня есть улыбка одна.
    Так. Движенье чуть видное губ.
    Для тебя я ее берегу -
    Ведь она мне любовью дана.
    
    Все равно, чтоты наглый и злой,
    Все равно, что ты любишь других.
    Предо мной золотой аналой,
    И со мной сероглазый жених.


    * * *

    Углем наметил на левом боку
    Место, куда стрелять,
    Чтоб выпустить птицу — мою тоску
    В пустынную ночь опять.
    
    Милый! не дрогнет твоя рука.
    И мне недолго терпеть.
    Вылетит птица — моя тоска,
    Сядет на ветку и станет петь.
    
    Чтоб тот, кто спокоен в своем дому,
    Раскрывши окно, сказал:
    «Голос знакомый, а слов не пойму» —
    И опустил глаза.


    31 января 1914, Петербург

    Уединение

    Так много камней брошено в меня,
    Что ни один из них уже не страшен,
    И стройной башней стала западня,
    Высокою среди высоких башен.
    Строителей ее благодарю,
    Пусть их забота и печаль минует.
    Отсюда раньше вижу я зарю,
    Здесь солнца луч последний торжествует.
    И часто в окна комнаты моей
    Влетают ветры северных морей,
    И голубь ест из рук моих пшеницу...
    А не дописанную мной страницу,
    Божественно спокойна и легка,
    Допишет Музы смуглая рука.


    6 июня 1914, Слепнево

    * * *

    Уж я ль не знала бессонницы
    Все пропасти и тропы,
    Но эта как топот конницы
    Под вой одичалой трубы.
    Вхожу в дома опустелые,
    В недавний чей-то уют.
    Всё тихо, лишь тени белые
    В чужих зеркалах плывут.
    И что там в тумане — Дания,
    Нормандия или тут
    Сама я бывала ранее,
    И это — переиздание
    Навек забытых минут?


    1940

    * * *

    Умирая, томлюсь о бессмертьи.
    Низко облако пыльной мглы...
    Пусть хоть голые красные черти,
    Пусть хоть чан зловонной смолы.
    
    Приползайте ко мне, лукавьте,
    Угрозы из ветхих книг,
    Только память вы мне оставьте,
    Только память в последний миг.
    
    Чтоб в томительной веренице
    Не чужим показался ты,
    Я готова платить сторицей
    За улыбки и за мечты.
    
    Смертный час, наклонясь, напоит
    Прозрачной сулемой...
    А люди придут, зароют
    Мое тело и голос мой.


    Утешение

                   Там Михаил Архистратиг
                   Его зачислил в рать свою.
                   
                           Николай Гумилев
    
    
    Вестей от него не получишь больше,
    Не услышишь ты про него.
    В объятой пожарами, скорбной Польше
    Не найдешь могилы его.
    
    Пусть дух твой станет тих и покоен,
    Уже не будет потерь:
    Он Божьего воинства новый воин,
    О нем не грусти теперь.
    
    И плакать грешно, и грешно томиться
    В милом, родном дому.
    Подумай, ты можешь теперь молиться
    Заступнику своему.


    Учитель

               Памяти Иннокентия Анненского
    
    А тот, кого учителем считаю,
    Как тень прошел и тени не оставил,
    Весь яд впитал, всю эту одурь выпил,
    И славы ждал, и славы не дождался,
    Кто был предвестьем,
                     предзнаменованьем,
    Всех пожалел, во всех вдохнул
                              томленье -
    И задохнулся...


    1945

    Хозяйка

    Е. С. Булгаковой
    
    В этой горнице колдунья
    До меня жила одна:
    Тень ее еще видна
    Накануне полнолунья,
    Тень ее еще стоит
    У высокого порога,
    И уклончиво и строго
    На меня она глядит.
    Я сама не из таких,
    Кто чужим подвластен чарам,
    Я сама... но, впрочем, даром
    Тайн не выдаю своих.


    * * *

    Хорони, хорони меня, ветер!
    Родные мои не пришли,
    Надо мной блуждающий вечер
    И дыханье тихой земли.
    
    Я была, как и ты, свободной,
    Но я слишком хотела жить.
    Видишь, ветер, мой труп холодный,
    И некому руки сложить.
    
    Закрой эту черную рану
    Покровом вечерней тьмы
    И вели голубому туману
    Нада мною читать псалмы.
    
    Чтобы мне легко, одинокой,
    Отойти к последнему сну,
    Прошуми высокой осокой
    Про весну, про мою весну.


    * * *

    Хочешь знать, как все это было? -
    Три в столовой пробило,
    И, прощаясь, держась за перила,
    Она словно с трудом говорила:
    "Это все... Ах нет, я забыла,
    Я люблю вас, я вас любила
    Еще тогда!"
    -"Да".


    1911

    Художнику

    Мне все твоя мерещится работа,
    Твои благословенные труды:
    Лип, навсегда осенних, позолота
    И синь сегодня созданной воды.
    
    Подумай, и тончайшая дремота
    Уже ведет меня в твои сады,
    Где, каждого пугаясь поворота,
    В беспамятстве ищу твои следы.
    
    Войду ли я под свод преображенный,
    Твоей рукою в небо превращенный,
    Чтоб остудился мой постылый жар?..
    
    Там стану я блаженною навеки
    И, раскаленные смежая веки,
    Там снова обрету я слезный дар.


    1924

    Царскосельская ода

                            А в переулке забор дощатый...
                                                                Н. Г.
    
                            Ты поэт местного,
                            царскосельского значения.
                                                               Н. П.
    
    
    Настоящую оду
    Нашептало... Постой,
    Царскосельскую одурь
    Прячу в ящик пустой,
    В роковую шкатулку,
    В кипарисный ларец,
    А тому переулку
    Наступает конец.
    Здесь не Темник, не Шуя, -
    Город парков и зал,
    Но тебя опишу я,
    Как свой Витебск - Шагал.
    Тут ходили по струнке,
    Мчался рыжий рысак,
    Тут еще до чугунки
    Был знатнейший кабак.
    Фонари на предметы
    Лили матовый свет,
    И придворной кареты
    Промелькнул силуэт.
    Так мне хочется, чтобы
    Появиться могли
    Голубые сугробы
    С Петербургом вдали.
    Здесь не древние клады,
    А дощатый забор,
    Интендантские склады
    И извозчичьий двор.
    Шепелявя неловко
    И с грехом пополам,
    Молодая чертовка
    Там гадает гостям.
    Там солдатская шутка
    Льется, желчь не тая...
    Полосатая будка
    И махорки струя.
    Драли песнями глотку
    И клялись попадьей,
    Пили допоздна водку,
    Заедали кутьей.
    Ворон криком прославил
    Этот царственный мир,
    А на розвальнях правил
    Великан-кирасир.


    Царскосельская статуя

                    Н.В.Н.
    
    Уже кленовые листы
    На пруд слетают лебединый,
    И окровавлены кусты
    Неспешно зреющей рябины,
    
    И ослепительно стройна,
    Поджав незябнущие ноги,
    На камне северном она
    Сидит и смотрит на дороги.
    
    Я чувствовала смутный страх
    Пред этой девушкой воспетой.
    Играли на ее плечах
    Лучи скудеющего света.
    
    И как могла я ей простить
    Восторг твоей хвалы влюбленной...
    Смотри, ей весело грустить,
    Такой нарядно обнаженной.


    Октябрь 1916, Севастополь

    Царскосельские строки (Пятым действием драмы...)

            I
    
    Пятым действием драмы
    Веет воздух осенний,
    Каждая клумба в парке
    Кажется свежей могилой.
    Оплаканы мертвые горько.
    Со всеми врагами в мире
    Душа моя ныне.
       Тайная справлена тризна
       И больше нечего делать.
    Что же я медлю, словно
    Скоро случится чудо.
       Так тяжелую лодку долго
       У пристани слабой рукою
       Удерживать можно, прощаясь
       С тем, кто остался на суше.
    
            II
    
    Все души милых на высоких звездах.
    Как хорошо, что некого терять
    И можно плакать. Царскосельский воздух
    Был создан, чтобы песни повторять.
    
    У берега серебряная ива
    Касается сентябрьских ярких вод.
    Из прошлого восставши, молчаливо
    Ко мне навстречу тень моя идет.
    
    Здесь столько лир повешено на ветки...
    Но и моей как будто место есть...
    А этот дождик, солнечный и редкий,
    Мне утешенье и благая весть.


    Осень 1921, Царское Село

    * * *

    Цветов и неживых вещей
    Приятен запах в этом доме.
    У грядок груды овощей
    Лежат, пестры, на черноземе.
    
    Еще струиться холодок,
    Но с парников снята рогожа.
    Там есть прудок, такой прудок,
    Где тина на парчу похожа.
    
    А мальчик мне сказал, боясь,
    Совсем взволновано и тихо,
    Что там живет большой карась
    А с ним большая карасиха.
    


    * * *

                           Н.В.Н.
    
    Целый год ты со мной неразлучен,
    А как прежде и весел и юн!
    Неужели же ты не измучен
    Смутной песней затравленных струн,–
    Тех, что прежде, тугие, звенели,
    А теперь только стонут слегка,
    И моя их терзает без цели
    Восковая, сухая рука...
    Верно, мало для счастия надо
    Тем, кто нежен и любит светло,
    Что ни ревность, ни гнев, ни досада
    Молодое не тронут чело.
    Тихий, тихий, и ласки не просит,
    Только долго глядит на меня
    И с улыбкой блаженной выносит
    Страшный бред моего забытья.


    1914

    * * *

    Чем хуже этот век предшествовавших? Разве
    Тем, что в чаду печалей и тревог
    Он к самой черной прикоснулся язве,
    Но исцелить ее не мог?
    
    Еще на западе земное солнце светит,
    И кровли городов в его лучах горят...
    А здесь уж, белая, дома крестами метит,
    И кличет воронов, и вороны летят.


    Через много лет

    Ты стихи мои требуешь прямо...
    Как-нибудь проживешь и без них.
    Пусть в крови не осталось и грамма,
    Не впитавшего горечи их.
    
    Мы сжигаем несбыточной жизни
    Золотые и пышные дни,
    И про встречу в небесной Отчизне
    Нам ночные не шепчут огни.
    
    И о наших великолепий
    Холодочка струится волна,
    Словно мы на таинственном склепе
    Чьи-то, вздрогнув, прочли имена.
    
    Не придумать разлуку бездонней,
    Лучше б сразу тогда... наповал! -
    И, наверное, нас разлученней
    В этом мире никто не бывал.


    * * *

    Черная вилась дорога,
    Дождик моросил,
    Проводить меня немного
    Кто-то попросил.
    Согласилась, да забыла
    На него взглянуть,
    А потом так странно было
    Вспомнить этот путь.
    Плыл туман, как фимиамы
    Тысячи кадил.
    Спутник песенкой упрямо
    Сердце бередил.
    Помню древние ворота
    И конец пути -
    Там со мною шедший кто-то
    Мне сказал: "Прости..."
    Медный крестик дал мне в руки,
    Словно брат родной...
    И я всюду слышу звуки
    Песенки степной.
    Ах, я дома как не дома -
    Плачу и грущу.
    Отзовись, мой незнакомый,
    Я тебя ищу! 


    1913

    * * *

    Чернеет дорога приморского сада,
    Желты и свежи фонари.
    Я очень спокойная. Только не надо
    Со мною о нем говорить.
    Ты милый и верный, мы будем друзьями...
    Гулять, целоваться, стареть...
    И легкие месяцы будут над нами,
    Как снежные звезды, лететь.


    1914

    Читатель

    Не должен быть очень несчастным
    И главное скрытным. О нет! -
    Чтоб быть современнику ясным,
    Весь настежь распахнут поэт.
    
    И рампа торчит под ногами,
    Все мертвенно, пусто, светло,
    Лайм-лайта холодное пламя
    Его заклеймило чело.
    
    А каждый читатель как тайна,
    Как в землю закопанный клад,
    Пусть самый последний, случайный,
    Всю жизнь промолчавший подряд.
    
    Там все, что природа запрячет,
    Когда ей угодно, от нас.
    Там кто-то таинственно плачет
    В какой-то назначенный час.
    
    И сколько там сумрака ночи,
    И тени, и сколько прохлад.
    Там те незнакомые очи
    До света со мной говорят.
    
    За что-то меня упрекают
    И в чем-то согласны со мной...
    Так исповедь льется немая.
    Беседы блаженнейший зной.
    
    Наш век на земле быстротечен
    И тесен назначенный круг.
    А он неизменен и вечен -
    Поэта неведомый друг.


    Читая Гамлета

    1.
    
    У кладбища направо пылил пустырь,
    А за ним голубела река.
    Ты сказал мне: "Ну что ж, иди в монастырь
    Или замуж за дурака..."
    Принцы только такое всегда говорят,
    Но я эту запомнила речь,-
    Пусть струится она сто веков подряд
    Горностаевой мантией с плеч.
    
    2.
    
    И как будто по ошибке
    Я сказала: "Ты..."
    Озарила тень улыбки
    Милые черты.
    От подобных оговорок
    Всякий вспыхнет взор...
    Я люблю тебя, как сорок
    Ласковых сестер.


    1909

    * * *

    Что войны, что чума? - конец им виден скорый,
    Их приговор почти произнесен.
    Но кто нас защитит от ужаса, который
    Был бегом времени когда-то наречен?


    1961

    * * *

    Что ты бродишь неприкаянный,
    Что глядишь ты не дыша?
    Верно, понял: крепко спаяна
    На двоих одна душа.
    
    Будешь, будешь мной утешенным,
    Как не снилось никому,
    А обидишь словом бешеным -
    Станет больно самому.


    * * *

    Чугунная ограда,
    Сосновая кровать.
    Как сладко, что не надо
    Мне больше ревновать.
    
    Постель мне стелют эту
    С рыданьем и мольбой;
    Теперь гуляй по свету
    Где хочешь, Бог с тобой!
    
    Теперь твой слух не ранит
    Неистовая речь,
    Теперь никто не станет
    Свечу до утра жечь.
    
    Добились мы покою
    И непорочных дней...
    Ты плачешь - я не стою
    Одной слезы твоей.


    1921

    * * *

    Шепчет: "Я не пожалею
    Даже то, что так люблю -
    Или будь совсем моею,
    Или я тебя убью".
    Надо мной жужжит, как овод,
    Непрестанно столько дней
    Этот самый скучный довод
    Черной ревности твоей.
    Горе душит - не задушит,
    Вольный ветер слезы сушит,
    А веселье, чуть погладит,
    Сразу с бедным сердцем сладит.


    * * *

    Широк и желт вечерний свет,
    Нежна апрельская прохлада.
    Ты опоздал на много лет,
    Но все-таки тебе я рада.
    
    Сюда ко мне поближе сядь,
    Гляди веселыми глазами:
    Вот эта синяя тетрадь -
    С моими детскими стихами.
    
    Прости, что я жила скорбя
    И солнцу радовалась мало.
    Прости, прости, что за тебя
    Я слишком многих принимала.


    * * *

    Широко распахнуты ворота,
    Липы нищенски обнажены,
    И темна сухая позолота
    Нерушимой вогнутой стены.
    
    Гулом полны алтари и склепы,
    И за Днепр широкий звон летит.
    Так тяжелый колокол Мазепы
    Над Софийской площадью гудит.
    
    Все грозней бушует, непреклонный,
    Словно здесь еретиков казнят,
    А в лесах заречных, примиренный,
    Веселит пушистых лисенят.


    Эпиграмма

    Могла ли Биче словно Дант творить,
    Или Лаура жар любви восславить?
    Я научила женщин говорить...
    Но, Боже, как их замолчать заставить!


    1958

    * * *

    Эта встреча никем не воспета,
    И без песен печаль улеглась.
    Наступило прохладное лето,
    Словно новая жизнь началась.
    
    Сводом каменным кажется небо,
    Уязвленное желтым огнем,
    И нужнее насущного хлеба
    Мне единое слово о нем.
    
    Ты, росой окропляющий травы,
    Вестью душу мою оживи,-
    Не для страсти, не для забавы,
    Для великой земной любви.


    1916

    * * *

    Это и не старо и не ново,
    Ничего нет сказочного тут.
    Как Отрепьева и Пугачева,
    Так меня тринадцать лет клянут.
    Неуклонно, тупо и жестоко
    И неодолимо, как гранит,
    От Либавы до Владивостока
    Грозная анафема гудит.


    1959

    * * *

    Это просто, это ясно,
    Это всякому понятно,
    Ты меня совсем не любишь,
    Не полюбишь никогда.
    Для чего же так тянуться
    Мне к чужому человеку,
    Для чего же каждый вечер
    Мне молиться за тебя?
    Для чего же, бросив друга
    И кудрявого ребенка,
    Бросив город мой любимый
    И родную сторону,
    Черной нищенкой скитаюсь
    По столице иноземной?
    О, как весело мне думать,
    Что тебя увижу я!


    Лето 1917, Слепнево

    * * *

    Это рысьи глаза твои, Азия,
    Что-то высмотрели во мне,
    Что-то выдразнили подспудное,
    И рожденное тишиной,
    И томительное, и трудное,
    Как полдневный Термезский зной,
    Словно вся прапамять в сознание
    Раскаленной лавой текла,
    Словно я свои же рыдания
    Из чужих ладоней пила.


    Эхо

    В прошлое давно пути закрыты,
    И на что мне прошлое теперь?
    Что там?- окровавленные плиты
    Или замурованная дверь,
    Или эхо, что еще не может
    Замолчать, хотя я так прошу...
    С этим эхом приключилось то же,
    Что и с тем, что в сердце я ношу.


    1960

    * * *

    Я была на краю чего-то,
    Чему верного нет названья...
    Зазывающая дремота,
    От себя самой ускользанье...


    * * *

    Я всем прощение дарую
    И в Воскресение Христа
    Меня предавших в лоб целую,
    А не предавшего - в уста.


    * * *

    Я гибель накликала милым,
    И гибли один за другим.
    О, горе мне! Эти могилы
    Предсказаны словом моим.
    Как вороны кружатся, чуя
    Горячую свежую кровь,
    Так дикие песни, ликуя,
    Моя насылала любовь.
    С тобою мне сладко и знойно,
    Ты близок, как сердце в груди.
    Дай руки мне, слушай спокойно.
    Тебя заклинаю: уйди.
    И пусть не узнаю я, где ты.
    О Муза, его не зови,
    Да будет живым, невоспетым
    Моей не узнавший любви.


    Осень 1921, Петербург

    * * *

    Я живу, как кукушка в часах,
    Не завидую птицам в лесах.
    Заведут - и кукую.
    Знаешь, долю такую
    Лишь врагу
    Пожелать я могу.


    7 марта 1911, Царское Село

    * * *

    . . . . . . . . . . . . . . .
    Я знаю, с места не сдвинуться
    Под тяжестью Виевых век.
    О, если бы вдруг откинуться
    В какой-то семнадцатый век.
    
    С душистою веткой березовой
    Под Троицу в церкви стоять,
    С боярынею Морозовой
    Сладимый медок попивать.
    
    А после на дровнях в сумерки
    В навозном снегу тонуть...
    Какой сумасшедший Суриков
    Мой последний напишет путь?


    1939 (?)

    * * *

    Я знаю, ты моя награда
    За годы боли и труда,
    За то, что я земным отрадам
    Не предавалась никогда,
    За то, что я не говорила
    Возлюбленному: «Ты любим».
    За то, что всем я всё простила,
    Ты будешь ангелом моим.


    1916

    * * *

    Я и плакала и каялась,
    Хоть бы с неба грянул гром!
    Сердце темное измаялось
    В нежилом дому твоем.
    Боль я знаю нестерпимую,
    Стыд обратного пути...
    Страшно, страшно к нелюбимому,
    Страшно к тихому войти,
    А склонюсь к нему нарядная,
    Ожерельями звеня;
    Только спросит: «Ненаглядная!
    Где молилась за меня?»


    1911

    * * *

    Я научилась просто, мудро жить,
    Смотреть на небо и молиться Богу,
    И долго перед вечером бродить,
    Чтоб утомить ненужную тревогу.
    
    Когда шуршат в овраге лопухи
    И никнет гроздь рябины желто-красной,
    Слагаю я веселые стихи
    О жизни тленной, тленной и прекрасной.
    
    Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
    Пушистый кот, мурлыкает умильней,
    И яркий загорается огонь
    На башенке озерной лесопильни.
    
    Лишь изредка прорезывает тишь
    Крик аиста, слетевшего на крышу.
    И если в дверь мою ты постучишь,
    Мне кажется, я даже не услышу.


    1912

    * * *

    Я не была здесь лет семьсот,
    Но ничего не изменилось...
    Всё так же льется Божья милость
    С непререкаемых высот,
    
    Всё те же хоры звезд и вод,
    Всё так же своды неба черны,
    И так же ветер носит зерна,
    И ту же песню мать поет.
    
    Он прочен, мой азийский дом,
    И беспокоиться не надо...
    Еще приду. Цвети, ограда,
    Будь полон, чистый водоем.


    5 мая 1944

    * * *

    Я не знаю, ты жив или умер,—
    На земле тебя можно искать
    Или только в вечерней думе
    По усопшем светло горевать.
    
    Все тебе: и молитва дневная,
    И бессонницы млеющий жар,
    И стихов моих белая стая,
    И очей моих синий пожар.
    
    Мне никто сокровенней не был,
    Так меня никто не томил,
    Даже тот, кто на муку предал,
    Даже тот, кто ласкал и забыл.


    Лето 1915, Слепнево

    * * *

    Я не любви твоей прошу.
    Она теперь в надежном месте.
    Поверь, что я твоей невесте
    Ревнивых писем не пишу.
    Но мудрые прими советы:
    Дай ей читать мои стихи,
    Дай ей хранить мои портреты,—
    Ведь так любезны женихи!
    А этим дурочкам нужней
    Сознанье полное победы,
    Чем дружбы светлые беседы
    И память первых нежных дней...
    Когда же счастия гроши
    Ты проживешь с подругой милой
    И для пресыщенной души
    Все станет сразу так постыло —
    В мою торжественную ночь
    Не приходи. Тебя не знаю.
    И чем могла б тебе помочь?
    От счастья я не исцеляю.


    1914

    * * *

    Я не любила с давних дней,
    Чтобы меня жалели,
    А с каплей жалости твоей
    Иду, как с солнцем в теле.
    Вот отчего вокруг заря.
    Иду я, чудеса творя,
    Вот отчего!


    * * *

    Я окошка не завесила,
    Прямо в горницу гляди.
    Оттого мне нынче весело,
    Что не можешь ты уйти.
    Называй же беззаконницей,
    Надо мной глумись со зла:
    Я была твоей бессонницей,
    Я тоской твоей была.


    1916

    * * *

             Александру Блоку
    
    Я пришла к поэту в гости.
    Ровно полдень. Воскресенье.
    Тихо в комнате просторной,
    А за окнами мороз.
    
    И малиновое солнце
    Над лохматым сизым дымом...
    Как хозяин молчаливый
    Ясно смотрит на меня!
    
    У него глаза такие,
    Что запомнить каждый должен,
    Мне же лучше, осторожной,
    В них и вовсе не глядеть.
    
    Но запомнится беседа,
    Дымный полдень, воскресенье
    В доме сером и высоком
    У морских ворот Невы.


    Январь 1914

    * * *

    Я пришла сюда, бездельница,
    Все равно мне, где скучать!
    На пригорке дремлет мельница.
    Годы можно здесь молчать.
    
    Над засохшей повиликою
    Мягко плавает пчела;
    У пруда русалку кликаю,
    А русалка умерла.
    
    Затянулся ржавой тиною
    Пруд широкий, обмелел,
    Над трепещущей осиною
    Легкий месяц заблестел.
    
    Замечаю все как новое.
    Влажно пахнут тополя.
    Я молчу. Молчу, готовая
    Снова стать тобой, земля.


    23 февраля 1911, Царское Село

    * * *

    «Я пришла тебя сменить, сестра,
    У лесного, у высокого костра.
    
    Поседели твои волосы. Глаза
    Замутила, затуманила слеза.
    
    Ты уже не понимаешь пенья птиц,
    Ты ни звезд не замечаешь, ни зарниц.
    
    И давно удары бубна не слышны,
    А я знаю, ты боишься тишины.
    
    Я пришла тебя сменить, сестра,
    У лесного, у высокого костра».
    
    «Ты пришла меня похоронить.
    Где же заступ твой, где лопата?
    Только флейта в руках твоих.
    Я не буду тебя винить,
    Разве жаль, что давно, когда-то,
    Навсегда мой голос затих.
    
    Мои одежды надень,
    Позабудь о моей тревоге,
    Дай ветру кудрями играть.
    Ты пахнешь, как пахнет сирень,
    А пришла по трудной дороге,
    Чтобы здесь озаренной стать».
    
    И одна ушла, уступая,
    Уступая место другой.
    И неверно брела, как слепая,
    Незнакомой узкой тропой.
    И всё чудилось ей, что пламя
    Близко... бубен держит рука.
    
    И она, как белое знамя,
    И она, как свет маяка.


    24 октября 1912, Царское Село

    * * *

    Я с тобой не стану пить вино,
    Оттого что ты мальчишка озорной.
    Знаю я — у вас заведено
    С кем попало целоваться под луной.
    
    	А у нас — тишь да гладь,
    	Божья благодать.
    
    	А у нас — светлых глаз
    	Нет приказу поднимать.


    Декабрь 1913

    * * *

    Я с тобой, мой ангел, не лукавил,
    Как же вышло, что тебя оставил
    За себя заложницей в неволе
    Всей земной непоправимой боли?
    Под мостами полыньи дымятся,
    Над кострами искры золотятся,
    Грузный ветер окаянно воет,
    И шальная пуля за Невою
    Ищет сердце бедное твое.
    И одна в дому оледенелом.
    Белая лежишь в сиянье белом.
    Славя имя горькое мое.


    * * *

    Я слышу иволги всегда печальный голос
    И лета пышного приветствую ущерб,
    А к колосу прижатый тесно колос
    С змеиным свистом срезывает серп.
    
    И стройных жниц короткие подолы,
    Как флаги в праздник, по ветру летят.
    Теперь бы звон бубенчиков веселых,
    Сквозь пыльные ресницы долгий взгляд.
    
    Не ласки жду я, не любовной лести
    В предчувствии неотвратимой тьмы,
    Но приходи взглянуть на рай, где вместе
    Блаженны и невинны были мы.


    1917

    * * *

    Я сошла с ума, о мальчик странный,
    В среду, в три часа!
    Уколола палец безымянный
    Мне звенящая оса.
    
    Я ее нечаянно прижала,
    И, казалось, умерла она,
    Но конец отравленного жала
    Был острей веретена.
    
    О тебе ли я заплачу, странном,
    Улыбнется ль мне твое лицо?
    Посмотри! На пальце безымянном
    Так красиво гладкое кольцо.


    18-19 марта 1911

    * * *

    Я спросила у кукушки,
    Сколько лет я проживу...
    Сосен дрогнули верхушки.
    Желтый луч упал в траву.
    Но ни звука в чаще свежей...
    Я иду домой,
    И прохладный ветер нежит
    Лоб горячий мой.


    1 июня 1919, Царское Село

    * * *

    Я так молилась: "Утоли
    Глухую жажду песнопенья!"
    Но нет земному от земли
    И не было освобожденья.
    
    Как дым от жертвы, что не мог
    Взлететь к престолу Сил и Славы,
    А только стелется у ног,
    Молитвенно целуя травы, -
    
    Так я, Господь, простерта ниц:
    Коснется ли огонь небесный
    Моих сомкнувшихся ресниц
    И немоты моей чудесной?


    1913

    * * *

    Я улыбаться перестала,
    Морозный ветер губы студит,
    Одной надеждой меньше стало,
    Одною песней больше будет.
    И эту песню я невольно
    Отдам на смех и поруганье,
    Затем, что нестерпимо больно
    Душе любовное молчанье.


    Явление Луны

    			А. К(озловскому)
    
    Из перламутра и агата,
    Из задымленного стекла,
    Так неожиданно покато
    И так торжественно плыла,—
    Как будто «Лунная соната»
    Нам сразу путь пересекла.


    25 сентября 1944



    Всего стихотворений: 397



  • Количество обращений к поэту: 13053







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия