Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Вера Александровна Меркурьева

Вера Александровна Меркурьева (1876-1943)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Бабушка русской поэзии

    Полуседая и полуслепая,
    Полунемая и полуглухая,
    Вид — полоумной или полусонной,
    Не говорит — мурлычет монотонно,
    Но — улыбается, в елее тая.
    
    Свой бубен переладив на псалмодий,
    Она пешком на богомолье ходит
    И Зубовскую пустынь посещает,
    Но если церковь цирком называет,
    То это бес ее на грех наводит.
    
    Кто от нее ль изыдет, к ней ли внидет, —
    Всех недослышит или недовидит,
    Но — рада всякой одури и дури, —
    Она со всеми благолепно курит
    Но почему-то — ладан ненавидит.
    
    Ей весело цензуры сбросить пояс,
    Ей — вольного стиха по санкам полоз
    Она легко рифмует плюс и полюс,
    Но — все ее не, нет, и без, и полу —
    Ненужная бесплодная бесполость.
    
    18 июня 1918


    * * *

    Без лета были две зимы, 
    Две мглы, две темноты. 
    Два года каторжной тюрьмы, 
    Два года рабской немоты 
      
         Я вынесла. А ты? 
      
    Я не сдаюсь. Смеюсь, шучу 
    В когтях у нищеты, 
    Пишу стихи, всего хочу, 
    Как хлеба — красоты. 
      
         Я не грущу. А ты? 
      
    В двухлетней пляске двух теней 
    Обмана и Тщеты 
    Я вижу только сон о сне 
    Последней пустоты. 
      
         И я — свой сон — как ты.


    1920

    * * *

    Вам привет плетя узорно-чинный,
    С кем сравню, кому Вас уподоблю?
    Белому ли цветику жасмина?
    Ягоде ли синей — гонобоблю?
    
    Меж цветов Вы — голубая роза,
    А меж ягод — белая малина;
    Меж стихов — ритмическая проза,
    Между женщинами — Антонина.
    
    Вся Вы — смесь подобранных контрастов,
    Ваша жизнь — ряд противоречий,
    Над мечтой у Вас — безумье власти,
    А рассудком каждый шаг отмечен.
    
    Знали вы, куда идти в туманах
    Непроглядной безудержной страсти,
    Верная до мелочи в обманах,
    Любящая чутко — в безучастьи.
    
    Направляясь прямо к двери ада,
    Вы и в рай, конечно, попадете:
    Верно уклонившись там, где надо,
    Правильно сойдя на повороте.
    
    Я ж, любуясь Вами после смерти,
    Как при жизни Вами любовалась,
    Поспешу и на тот свет, поверьте, —
    Чтоб и там Вас встретить мадригалом.


    * * *

    Влача рифмованные цепи,
    я говорила — или нет:
    о дне рождения на свет,
    о дне рождения в Вертепе.
    
    О дне, в который дикий стрепет
    слетел к нам, — полевой поэт, —
    влача рифмованные цепи,
    я говорила — или нет?
    
    Кто задирался много лет
    в немом и безответном склепе
    и вышел к нам — и в песни трепет
    он преломляет тень и свет,
    влача рифмованные цепи.
    
    Освобожденному — привет,
    новорожденному — в Вертепе.
    


    Вчерашней имениннице

    Пришлось нам править ваши именины
    В день преподобной — но не Антонины.
    
    Ах, перепутал чей-то дух лукавый
    Все имена, календари и нравы.
    
    Но ловим мы почтить предлог удобный
    День бесподобной — хоть не преподобной,
    
    И верим твердо, что ваш ангел нежный,
    Хотя и ложный, примется прилежней
    
    И неусыпней (или непробудней)
    Блюсти все ваши прихоти и плутни
    
    И ниспошлет вам, но не что попало —
    Не обожателей: и так не мало,
    
    Не реквизиторов: и так их много,
    Но пусть, о пусть вкруг вашего чертога
    
    Со всех сторон, куда ни глянет око,
    Кипят моря божественного мокка,
    
    Стоят пирожных горные громады,
    И винной негой плещут водопады.
    
    Ведь радость в жизни горестной и пленной
    Всегда была минутной и блаженной,
    
    И хмель ее, чем горче, тем любезней —
    В вине он, в поцелуе или в песне.
    
    О, в этой жизни горестной и жуткой
    Умейте жить, умейте жить минуткой.


    Голодная

    С утра до вечера
    Есть нечего.
    Обшарила все потаенки-норочки.
    А ни черствой корочки.
    Мне не спать, не есть, не пить.
    Пойду я плутать, бродить.
    
    У стен камня-города
    От голода.
    Про нас, на земных полях, знать, не сеяно,
    То ли ветром свеяно.
    Ступить — что ни шаг, ни два —
    Ой, кружится голова.
    
    Дороги нечаянно
    Встречаются.
    Кольцом людским на перекрестках схвачены,
    Котлы-то горячие,
    Полны до краев едой.
    Постой, постаивай, стой.
    
    Мы ходим в дом из дому
    С поклонами,
    По людям Христа ради побираючись,
    Со смертью играючись.
    Улыбки Твоей цветы —
    Доволен ли нами Ты?
    
    Тебя не увидели
    Мы сытые —
    В предсмертной тоске, в покаянном ужасе
    Ты нам обнаружился.
    Слава же Тебе вовек,
    Показавшему нам свет.
    
    Головокружение,
    Томление
    Дремотно-соблазнительное, вкрадчиво
    Всплывает, а то спрячется.
    Котлы-то полны по край.
    Подай, Господи, подай.


    * * *

    Да, нам любовь цвела и пела
    На вольной воле Блока рифм.
    Искали мы с Андреем Белым
    Мудреной рифмы логарифм.
    
    Мы за Ахматовой метались
    От душной страсти без ума,
    Для Кузмина мы наряжались
    И в маркизет и в гро-дама.
    
    Мы отдыхали на Бальмонте —
    Лесной поляне трав и мха,
    И нами в Брюсове-архонте
    Не узнан каторжник стиха.
    
    Нас Вячеслав Великолепный
    И причащал и посвящал,
    Для нас он мир в эдем вертепный —
    В обоих смыслах — обращал.
    
    Где изнывала, токи крови
    Лия, стенающая тварь,
    Он воздвигал и славословил
    Свой торжествующий алтарь.
    
    Кровь Сатаны храня в Граале,
    Христа в Диониса рядил,
    И там, где, корчась, умирали,
    Благословлял — и уходил.
    
    11 января 1918


    * * *

    Дай, тебе расскажу я,
    Что это значит – стих.
    Это – когда гляжу я
    В протени глаз чужих –
    Там, как на дне колодца,
    Сердце – одно двоих –
    Взмолится и зайдется.
    Это любовный стих.
    
    Если заря проглянет
    Сквозь дождевую сеть,
    Если луна в тумане,
    Если трава в росе –
    Там, у родной могилы,
    Куст васильков простых –
    Это забытый милый,
    Это печальный стих.
    
    Если снежинки утром
    Падают с высоты,
    Если в незнаньи мудром
    Около смерти ты,
    Если ручейно шалый
    И говорлив и лих –
    Это шиповник алый,
    Это веселый стих.
    
    Если алмаз в изломе,
    Если душа в огне,
    Если в небесном доме
    Днем Господина нет,
    Если пустой лазури
    Свод онемелый тих –
    Это находят бури,
    Это безумный стих.
    
    Если, как тонкий холод,
    Где-то внутри, на дне,
    Сладкий услышишь голос:
    – Пав, поклонися мне,
    Мир тебе дам на выем,
    Блага всех царств земных. –
    Древним ужален змием
    Этот прекрасный стих.
    
    Это – когда подснежье
    Паром с полей встает,
    Где-то зовут – но где же?
    Кто-то – но кто? – поет
    И поцелуем вьется
    Около губ твоих,
    Льнет, и скользит, и льется –
    Это любимый стих.
    
    Стих – это Сердце Мира,
    Тайн святая святых,
    Стих – это милость мира,
    Жертва хваленья – стих.
    Стих – это весть о смерти,
    Смерть – это жизни стих.
    Это сердце поэта,
    Это поэта стих.


    22. IX. 1918

    * * *

    Дождь моросит, переходящий в снег,
    Упорный, тупо злой, как печенег.
    Ступни в грязи медлительной влачу —
    И мнится мне страна восточных нег.
    
    Из тьмы веков к престолу роз избран,
    За Каспием покоится Иран.
    На Льва-Толстовской улице шепчу:
    Тавриз, Шираз, Керманшах, Тегеран.
    
    В холодном доме тихо и темно,
    Ни сахару, ни чаю нет давно.
    Глотаю, морщась, мутный суррогат —
    "А древний свой рубин хранит вино".
    
    Теплом и светом наша жизнь бедна,
    Нам данная, единая, одна.
    А там Иран лучами так богат,
    Как солью океанская волна.
    
    Здесь радость — нам не по глазам — ярка,
    Всё черная да серая тоска.
    А там, в коврах — смарагд и топаз,
    Там пестрые восточные шелка.
    
    От перемен ползем мы робко прочь,
    Здесь — день как день, и ночь как ночь, точь-в-точь.
    А солнце там — расплавленный алмаз,
    А там, а там — агат текучий ночь.
    
    Неловко нам от слова пышных риз,
    От блеска их мы взгляд опустим вниз —
    А там смеются мудро и светло
    Омар-Хайам, Саади и Гафиз.
    
    Холодный ветер, скучный запад брось,
    Беги от них — а ноги вкривь и вкось
    На Льватолстовской улице свело,
    О, если б повернуть земную ось!


    Екатерине - Михаилу

    Все потеряв, и бросив, и отринув,
    покинув дом, и скинию, и склеп,
    мы вышли ночью — несколько песчинок —
    искать веками чаемый вертеп.
    
    Пути к нему, смиряясь, волхв не знает,
    о нем пастух, встречаяся, молчит.
    Но вот гляди: с небес звезда двойная
    льет синие и желтые лучи.
    
    За ней, к нему. Но, затаив дыханье,
    едва себе осмелимся сказать,
    что светят нам в ее двойном сиянье
    то светлые, то темные глаза.
    
    Что здесь они тоскуют с нами рядом,
    как мы — в дорожной тусклые пыли,
    что там они взирают вечным взглядом
    с высот небесных в глубину земли.
    
    Что, может быть, как нам — они, кому-то
    и мы — лучей таинственная быль,
    А наше всё страдание и смута —
    лишь звездная сияющая пыль.
    
    Что в хороводе, легком точно воздух,
    бескрайном, как весенние поля,
    не различить нам — что глаза, что звезды,
    не разобрать, где небо, где земля.
    
    Что, наконец, не знаем лучшей доли,
    как в небесах взойти на Млечный Мост —
    и, обомлев от счастия и боли,
    пролиться ливнем падающих звезд.


    * * *

    И пропадая от каторжной боли в затылке,
    И провожая подруженьку снова на роздых,
    Вы не смогёте не тосковать по бутылке
    И не примчаться за ней без сапог по морозу.
    Завтра к 7-ми собираются в "Доме Поэта" —
    Все как один: с бутылкой под мышкой, с тетрадкой в кармане.
    Стол уберут моссельпромовскою конфетой
    Шустрые Клоди, и Кати, и Тани.
    
    Эдакое проворонить?! — ну не обида ль?
    Будут смеяться с нас Евгений, и Миший, и Кирий.
    Эй, Алконостыч, не подкачай, не выдай —
    Будь у порога первым, дома оставив чирий!


    Как оно было

    Да, вечер был, скажу без лести,
    достоин всяческих похвал.
    Е. Редин, как "невольник чести",
    гостей радушно принимал:
    
    На примусе варил картошу,
    селедю чистил, резал лук,
    и рифм городил горожу,
    и уж конечно — клюк да клюк.
    
    А. Кочетков с большим талантом
    литровку под полой припер —
    а после резвым Росинантом
    до света бегал в коридор.
    
    Грустна (в кармане ни динара)
    была Меркурьева сама,
    без памяти от Сан-Бернара
    и от Хохлова без ума.
    
    Но вовсе не сова Минервы
    их провожала до угла, —
    а Ваша тень, пугая нервы,
    в трусах и майке рядом шла.
    
    Ворчала эта тень (без ссор Вы
    подпишетесь, пролив слезу):
    "В дым, в доску — пропасти и прорвы!
    А я вот — ни в одном глазу".
    
    Но не скорбите, — толку в том нет,
    а тяпайте — пора давно
    сюда, где любят Вас и помнят,
    где ждут Вас рифма и вино.


    * * *

    Когда Вертепу Вы явились,
    Анчара острый иверень —
    и Вашим чубом набекрень
    и Вашим ямбом мы пленились.
    
    Мы все стихами разразились,
    кто бросив немощи, кто лень —
    когда Вертепу Вы явились
    Анчара острый иверень.
    
    С тех пор, что год — разлуки тень:
    поразбрелись, переженились...
    Но уцелевшие решились
    стихами вечно славить день,
    когда Вертепу Вы явились.


    Мой город

    Трамваев грохот и скрежет,
    Горячий мягкий асфальт.
    Навязчиво ухо режет
    Газетчика звонкий альт.
    
    От двери к двери — любезный,
    Вполне корректный отказ.
    — Мы можем быть вам полезны,
    Но — кто-нибудь знает вас? —
    
    Меня не знает никто там.
    О, сердце людей — базальт.
    И дальше, к новым воротам,
    И снова трамвай, асфальт.
    
    Но этот жестокий город
    Такой красивый и свой,
    Что каждый мне камень дорог
    В пыли его мостовой.
    
    С Моста — Далекого Вида
    Легла золотая мгла.
    И тонет в реке обида,
    Уходит боль в купола.
    
    Кто любит, тот не осудит,
    Кремнистый не бросит путь.
    Мой город милостив будет
    К другому кому-нибудь.
    
    28 мая 1917


    * * *

    Над головой голубое небо.
    Под ногами зеленая земля.
    После дождя как пахнут тополя.
    — Хлеба, сухого черного хлеба. —
    
    Руки мои наконец в покое,
    Нежных пальцев неволить не хочу.
    — Труд не по силе, груз не по плечу. —
    Мне наклониться срезать левкои.
    
    Стих мой послушен, милый мой дорог,
    День мой долог и край мой — рай земной.
    — Голод летом, голод, холод зимой. —
    Боже, Москва моя — мертвый город.


    Надпись к портрету

    (если б он у меня был)
    
    Склонясь над книгою ученой,
    Как будто вправду занята —
    А лук и стрелы Купидона
    Таятся в складочках у рта.
    
    И губ ея разрез карминный
    И в тоненькой руке перо —
    Напомнят грешный и невинный
    Век мадригала и Дидро.
    
    Но "флейте нежного Вафилла"
    Не всех дано очаровать;
    И не Людмилой — Поэтмилой
    Ее хотелось бы назвать.


    * * *

    Некогда подумать о себе, 
    О любви, никем не разделенной. 
    Вся-то жизнь — забота о судьбе, 
    О судьбе чужой, непобежденной. 
      
    Весь-то день — уборка и плита, 
    Да еще аптекарские склянки. 
    Вся-то ночь — небесная мечта, 
    Бред Кассандры — или самозванки? 
      
    Долго, долго не ложится тень. 
    Утро настает незванно рано. 
    Но и днем сквозь усталь, пыль и лень 
    Слышны ей — лесные флейты Пана.


    * * *

    Ну, танцуй же, Молли!
    Пой кукареку!
    Но, кривляясь в роли,
    Молли — ни гу-гу,
    И Кочеврягиной не дали сахарку!


    Об Антихристе

     Стих не духовный
    
    Без поры, не ко времени,
    вдоль и поперек неключимых дорог,
    не знаючи путаюсь, пытаючи
    своего роду-племени.
    Много хожено – брошено, отдано, выдано,
    моего роду-племени не слыхано, не видано.
    Или до веку его не найти,
    без огня по свету мыкаясь,
    без воды да без пути?
    
    Я стучалась к славному, богатому:
    уж не ты ли мой брат крестовый иль родной?
    мы ребятами
    не с тобой ли прятывались по-за хатами?
    рядились цветами на Троицу,
    снежками околицу на святках забрасывали,
    делились яблоками Спасовыми?
    Говорит богатый: войди, сестрица,
    будем вместе пить-есть, веселиться.
    Сладко ест богатый, мягко спит –
    не лежит к нему душа моя, не лежит.
    
    Я наведывалась к бедному-нищему:
    не с тобой ли, муж, мы одну и ту ж
    искали сон-траву небоязненно,
    ворожили, блазнимы,
    у болот, за кладбищами?
    не с тобой ли мы перелет птичий
    встречали кличем в тумане,
    на змеиной поляне?
    венец принимали от синекосмой тучи,
    у плакучей ивы по-над омутом?
    да не наши ли кольца тонут там,
    в заводи, где было нам плавати?
    Говорит убогий: войди, подруга,
    будем вместе жить-тужить,
    беречься призору, порчи, сглазу да недуга.
    Шатается бедный, с лица меняется, дрожит –
    не лежит к нему душа моя, не лежит.
    
    Побывала я у книжника-толковника
    под самый конец: уж не ты ль мне батюшка-отец?
    не твое ли я рождение?
    не твоей ли волею во крещении
    язвенно верой названа –
    церковника обличение да искушение?
    Милостив ответ и скор:
    ты иди, претерпев до конца,
    заблудшая овца, во двор Пастыря-Отца,
    на пажити злачные, реки млечные,
    там пребыть во веки вечные. –
    Поглядела я – ан и впрямь они там
    все-то праведные, все смиренные,
    где уж мне со святые, со блаженные!
    И свет не свет во света темени
    нет моего здесь роду-племени.
    
    Что над зорькою, по-над вечернею,
    пробираясь по тернию, в пуще,
    повстречала я, горькая —
    кому моего горше, пуще,
    повстречала удавленника,
    адова ставленника.
    Идет, чащей пробирается, озирается,
    за кустами хоронится,
    голова, с веревкою на шее, к земле клонится.
    Говорит – хрипит, как дерево скрипит
    сухое, внутри пустое:
    «Ты – Его родил, возлюбил,
    меня – выплюнул.
    Он из лона Твоего исходил,
    я из ямы на Него выглянул,
    и Брата Пречистого, в любви истовой,
    целованием ко кресту пригвоздил –
    потому что Отца-то
    я больше, чем Брата, любил».
    И узнала я, глянув заново,
    себе ровного, брата кровного –
    встрепенулась,
    к нему сердцем повернулась,
    руками обвила, слезами облила,
    перекрестила и проводила:
    отчаянная, бродить по-над зорькою в пуще леса,
    ждать без покаяния Христос-Воскреса,
    твоего оправдания череда –
    в день праведного Страшного Суда.
    
    Черною полночью, земными впадинами,
    буераками да овражками,
    поступь каменная роет ямины,
    тяжкими слова падают градинами:
    «Так любил Его, что стерпеть не мог,
    что брата моего больше любит Бог,
    и убил брата чистого – в любви неистовой –
    потому что я-то
    Отца больше, чем брата, любил».
    И метнулась я, и вскинулась –
    это с мужем я было разминулась,
    на грудь припала, накрест поцеловала,
    и печать проклятого чела – меня сквозь прожгла.
    На прощаньи, на расставаньи
    умаливала, уговаривала:
    жди, душа страшная, отчаянная,
    нераскаянная, душа Каинова –
    пока могила вернет, кого схоронила,
    жди спасения – светопреставления,
    последнего дня,
    с ним – меня.
    
    На заре на утренней то не облак, тая,
    белизной слюдяной отметится,
    не звезда засветится –
    по полю чистому, росянистому,
    во своем любезном отечестве
    идет Сын Человеческий,
    ко заутреням поспешая, к ранним звонам,
    стопой благосклонной
    травки малыя не приминая.
    А что ни слово из уст канет –
    то цветик завянет.
    «Кто любит брата своего больше Меня –
    тот недостоин Меня.
    Заповедь новую вам даю:
    кто душу погубит свою –
    обретет ее, согрешив ли – Меня помянет –
    ныне же станет
    со Мной в раю».
    
    Легче душе из тела изойти,
    чем из сердца гордого молитвенному слову:
    ты ли – тот, кто должен прийти,
    или ждать нам другого?
    И в ответ – кто кому? то ли он – мне, то ли я – ему,
    Только свет во свет и тьма во тьму:
    
    «Еще ли не в житнице пшеница,
    не в огне плевел?
    Я жну, где не сеял,
    собираю, где не рассыпал,
    зерно чужое сторицей.
    Мертвые пусть хоронят мертвых,
    вами же примется
    царство внутри вас и вне,
    неимущему дастся, у имущего отнимется,
    ибо милости хочу, а не жертвы,
    и блажен, кто соблазнится о Мне».
    
    Ужаснулась я, изумилась – да поклонилась
    обретенному отцу – и всему концу
    непереносного бремени,
    своему роду-племени.
    Допыталась его, чаянного,
    оказалася – посреди своего двора,
    супротив креста,
    что Иудина сестра, жена Каинова,
    да неужто же, не дай Господи, спаси Господи,
    дочь Антихриста?
    
    Ах, и раскину же я,
    о т моря до моря, с поля на поле,
    тело свое крепкое, живучее – хлебной нивою.
    Ах, и лягут же мои косы распущены,
    леса дремучие – дубом, ивою.
    Ах, и хлынет же кровь моя
    волна ми полными, река ми нескорыми,
    ключами-студенцами, озерами.
    И уберусь же я красного золота грудами,
    непочатыми богатыми рудами.
    И покрасуюсь же я всеми утехами-забавами,
    птицами, цветами, травами.
    Мне ли плакати, разубранной – на поди,
    миру всему на удивление,
    Господину моему на утешение!
    
    А, да и кину же я всё, что мне любо-дорого,
    под ноги встречному недругу-ворогу:
    реки повысушу, хлеба повызноблю,
    леса повырублю, поля-горы повыброшу –
    нате, берите, что хотите, кому что ладится,
    а мне бедной ничего не надобно.
    Донага раздета, ограблена дочиста,
    поругана, осмеяна, со свету сжита,
    по ветру развеяна – пойду я убогая
    нехоженым путем-дорогою
    по миру побираться Христовым именем,
    спасаться крестным знаменьем.
    Тюрьмы, остроги — мои палаты,
    цепи, вериги – мои наряды,
    брань, покоры – мои царские пиры,
    чужие дворы, заборы – могилы
    моей красы да силы.
    
    Эка что! зато спасу, целым унесу
    сердце свое, душное, порченое,
    непоклончивое, незабывчивое,
    от Антихристова роду-племени –
    ко Христову святому имени.
    И по смертном по часе,
    измаявшись в бесовом согласии,
    обрадуюсь о моем Спасе я.
    


    Он придет

    Мы говорили красивыми словами – стихами
    о радости и грусти
    и о мечте, о красоте и об искусстве,
    и о любви, и о печали –
    мы обещали и звали.
    
    Давно ли мы стали? – недавно –
    говорить красивыми словами – стихами
    о смерти бесславной,
    о неминучей, о неизбывной доле,
    о страшном дне, о казни дне,
    и о стыде, и о неволе –
    мы горевали и ждали,
    
    Когда же настанет час,
    когда же придет Он – больший нас,
    кого мы и назвать не умеем,
    но ждем – и ждать, зовем – и звать – смеем?
    
    Тот, чьи уста –
    непочатая чаша неслыханных созвучий,
    певучей и краше, чем на море зори,
    в чьем взоре – всё счастие наше, всё горе,
    вся красота,
    и все ключи, все тайны — все раны.
    Придет Он – чаянный, званный —
    в ночи, нежданно.
    
    И скажет Он: солнце –
    и славу рассвета
    мы увидим впервые,
    ослепнем от света.
    И скажет Он: сердце –
    и сердце в нас дрогнет
    любовью впервые,
    омытое кровью Поэта.
    И скажет Он: песня –
    и все наши маленькие песни
    зажгутся прелестней, новей, чем утром роса на траве,
    прольются в Москве, в России и в Мире,
    отзовутся – всё ярче, шире –
    в эфире планетном, в кометном, всесветном клире.
    
    И те, что мы радостными пели устами –
    звенели родниками –
    и те, что мы горестным сердцем излили,
    что плыли,
    под слова сыпучею золою,
    горючею смолою –
    ах, все они станут такими, такими, такими,
    как не были петы никем-то, нигде-то,
    повторяя, от края до края, единое имя –
    Поэта.
    
    Быть может, пришел Он – и тоже тут, с нами,
    вот тот или эта? вошел или вышла?
    Мы вещими снами заслышали Поэта,
    но слепыми глазами не встретим – и бредим, пророчим:
    вот он там, о спетом бормочем:
    его нет там.
    
    И Песню мы снова на крест вознесем
    и станем, святого окрест, сострадая воочью,
    одежды кровавыя славы разделяя, разрывая на клочья.
    И Песню оплакав,
    и много имея явлений и знаков,
    мы в мир понесем тревожные вести –
    безумные песни – о блаженной утрате,
    о распятом за нас, при нас, на закате
    и взятом от нас, при нас, на рассвете —
    Великом Поэте.
    
    И кто унесет одежды чудотворной клочок –
    тот лучше споет, на запад и восток,
    о розе небесной, крестной,
    о смерти воскресной,
    о нерукотворной расскажет иконе – влюбленней,
    о Лике – согретей, зорче – о тайне видений,
    яснее – о сне, и о расцвете – блаженней,
    споет и поманит, обманет и солжет
    о Великом Поэте –
    красивыми словами – стихами.


    15. III. 1918

    * * *

    Пускай велит Вам разум разом
    И дом, и город покидать:
    Владивосток с Владикавказом
    Сумеет сердце срифмовать.
    
    Разлуки северная вьюга
    Растает в памяти тепле.
    Ах, все в гостях мы друг у друга,
    И все мы гости на земле.
    


    * * *

    С нежностью нагнусь я над мешком —
    простеньким, пустым, бумажным.
    Был он полон золотым зерном,
    на простые деньги не продажным...
    
    Редкому — на золото цена.
    Редкая моя находка —
    россыпь, да не денег, не зерна —
    Сердца — золотого самородка.
    
    И храню я бережно пустой
    сверточек бумажный —
    память о привязанности той —
    и не покупной, и не продажной.


    * * *

    Сказаны все слова,
    И все позабылись.
    Я вот — едва жива,
    Вы — отдалились.
    
    Что же? не все ли равно,
    Что изувечено,
    Если не два, но одно
    Ныне и вечно?


    Сказка про тоску

    1
    
    Брожу вокруг да около
    Ступенчатых сеней,
    Фениста — ясна сокола
    Жду много, много дней.
    Жила я белой горлицей
    За каменной стеной,
    Молчальницей, затворницей,
    Шестнадцатой весной.
    Забуду ль, как на зореньке
    Слетел ко мне Фенист –
    В моей светелке-горенке
    Лучист, перист, огнист?
    Забуду ли, доколе я
    Не пронзена стрелой,
    Глаза его соколии,
    Руки его крыло?
    
    2
    
    Что дождик слезы капали,
    Что росы на лугах;
    Догнать ли ветра на поле,
    А птицу в облаках?
    Пошла путем-дороженькой
    Соколика искать,
    Изнеженною ноженькой
    По тернию ступать.
    Мне беличьи, мне заячьи
    Тропинки по пути.
    Всем кланялась, пытаючи:
    Где Ясного найти?
    Не знали – ни соломина,
    Ни папороть, ни ель.
    Но сердце привело меня
    За тридевять земель.
    
    3
    
    Мой Сокол в крепком тереме
    У лютой у Тоски,
    За десятью за две рями
    Со двадесять замки.
    «Докучница, разлучница,
    Ты двери отопри,
    Дай видеть ясный луч лица
    И – всё мое бери».
    Пустила злая, жадная
    Три ночи ночевать,
    Три ночи непроглядные
    Фениста миловать.
    Купила те три ноченьки
    я дорогой ценой:
    Прокинулась, точь-в-точеньки,
    Я ведьмой, ведьма – мной.
    
    4
    
    Свою из-под убруса я
    Ей косу отдала,
    И стала ведьма – русая,
    А я – как лунь бела.
    Сменили исподтишенька
    Румянец тек и уст,
    Она горит, как вишенька,
    А я – корявый куст.
    Сняла из-под мониста я
    Свой голос молодой,
    Та – птица голосистая,
    А я – шиплю змеей.
    Не знала ведь доселе я,
    Меняяся легко,
    Что быть тоске веселием,
    Веселию – тоской.
    
    5
    
    У милого, крылатого
    Две ночи проводить,
    Хмельного иль заклятого
    Ничем не разбудить.
    Напрасно разбирала я
    По перышку крыло,
    Напрасно целовала я
    И в очи, и в чело.
    Ах, дубу ли, высоку ли,
    До травки у косы?
    Фенисту ль ясну соколу
    До брошенной красы?
    На третью ночь – единою
    Слезою изошла,
    И сердце соколиное
    Насквозь она прожгла.
    
    6
    
    Взглянул – я тоже глянула.
    Не охну, не вздохну.
    А сердце разом кануло,
    Да камешком ко дну.
    Ступила безнадежно я,
    Как в омут по края:
    Я – верная, я – прежняя,
    Я – милая твоя.
    И слышу, точно с башни, я
    Сквозь полымя и дрожь:
    – Ты старая, ты страшная,
    Я молод и пригож. –
    Пошла обратно маяться
    Одна, одним-одной,
    А Сокол утешается
    Да с молодой женой.


    26. IX. – 18.XI. 1917

    Сон о Богородице

    I
    
    На Москва-реке, по-за Москва-рекой,
    Что ни день под землю опускается,
    Что ни ночь на небо подымается –
    Нет покоя изотчаянной душе мирской,
    Угомона неприкаянной тоске людской,
    Не умается она, не унимается.
    
    По снегу по крепкому шаги хрустят,
    Ног бессонных беспокойных топоты.
    Чьи же то украдчивые шепоты?
    Чьи же то платки тугие на плечах шуршат?
    Кто такие, кто такие по ночам вершат,
    Крадучись, догадчивые хлопоты?
    
    Перекрестки-переулки спят – не спят,
    И во все незрячие оконницы
    Недреманные глядят околицы,
    Как сугробы мнут нажимами тяжелых пят, –
    Пробираясь – чет и нечет, сам-четверт, сам-пят –
    Богомольцы всё да богомолицы.
    
    И у всех, у всех в ушах и на устах:
    Двинулась Царица приснославная,
    Новоявленная, стародавняя.
    И несут от церкви до церкви впотай, впотьмах,
    На рабочих, на усталых на своих руках
    Образ Божьей Матери Державныя.
    
    Ладаном возносятся от многих уст
    Воздыхания и сокрушения,
    Упования и умоления.
    Очи теплятся свечами во сорокоуст.
    Пенье – стоны заглушенные и тонкий хруст
    Рук, поднятых в чаяньи спасения.
    
    Плачут горькие: – Как были три петли,
    Так они по горлышку приходятся.
    Кто и выживет – навек уродица.
    Ты не нам, крапивам сорным, благодать пошли,
    Ты за малые за травки Бога умоли,
    Оглянись на деток, Богородица.
    
    Шепчут нежные: – На что цвести цветам,
    Если высохнуть никем не взятыми,
    Без вины кручинно виноватыми?
    Ты нечаянною радостью явися нам
    И зарей незаходимой улыбнися нам –
    О Твоем же Имени и святы мы.
    
    Молвят злые: – Заплутали без пути,
    Впали во прелестное мечтание.
    От бесовского избавь стреляния,
    Тихое Пристанище, от бури ущити,
    Вызволи, Споручница, из адовой сети,
    Смерти нам не дай без покаяния.
    
    Так и носят о полуночной поре,
    Провожая низкими поклонами,
    Вздохами, слезами затаенными.
    Не оставят ранее, чем утро на дворе,
    И поставят Матушку в Страстном монастыре,
    С древле-соименными иконами.
    
    II
    
    
    О ночную пору на Москва-реке
    Поднялася, веется Метелица,
    Вьюжится, и кружится, и мелется,
    Неодета, необута, пляшет налегке.
    Как хмельная, в снеговом да вихревом танке,
    Прядает, и падает, и стелется.
    
    Вьется, завивается лихой танок.
    А и свисты-посвисты глумливые,
    А и крики-окрики шальливые.
    У пяти углов да посреди пяти дорог
    Разметались нежити и вдоль и поперек,
    Нежити, во скрежете визгливые.
    
    Средь пяти дорог да у пяти углов
    Святки повстречались с грехитяшками,
    Разбежались юркими ватажками –
    В щели пробираться незакрещеных домов,
    Баламутить, дразниться на тысячу ладов
    Хитрыми лукавыми замашками.
    
    Святки беленькими скатками катят,
    Грехитяшки – серыми кружочками,
    Пылевыми мягкими комочками,
    И трепещутся-мерещатся кому хотят,
    В подворотнях ежатся, как шерстка у котят,
    Множатся за мерзлыми за кочками.
    
    Перестрев Метелице пути-концы,
    К ней кубариками взмыли-вздыбили:
    – Мы на убыли, подай нам прибыли, –
    Запищали несыта, что галочьи птенцы.
    А Метелица: – Аминь, аминь, мои гонцы,
    На две пропасти, на три погибели. –
    
    На своем пиру да не в своем уме
    Немочи и нежити тлетворные,
    Поперечные и перекорные,
    Закрутились-замутились в снеговой суме.
    Стали святки – пустосвятки во кромешной тьме,
    Грехитяшки – Грехи Тяжки черные.
    
    Нечисти со всех сторон до всех хором
    По миру тенетами раскинулись,
    На поле болотом опрокинулись.
    Там, где был престол – на Руси – ныне стал сором,
    Что ни град – пожар – на Руси, что ни дом – погром.
    Пустосвятки, Грехи Тяжки двинулись.
    
    III
    
    
    На честном дворе, в Страстном монастыре
    Собрались Царицы, миру явлены,
    Преискусно от людей прославлены:
    Ризы Утоли моя печали – в серебре,
    И Нечаянныя Радости – в живой игре
    Изумрудов – искрятся, оправлены.
    
    Купина Неопалима аки мак
    Расцвела пылающими лалами,
    Скрыта Троеручица опалами,
    В жемчугах Скоропослушницы таимый зрак,
    И одна Державная осталась просто, так –
    Не грозя каменьями, металлами.
    
    Собирался Богородичен собор
    На совет о тяжком о безвременьи,
    О кругом обставшей церковь темени.
    В сумраке чуть теплится лампадами притвор.
    А на паперти вопит разноголосый хор
    Дьявольского и людского племени.
    
    Молятся Заступнице кто сир, кто нищ,
    Радостную славит тварь печальная:
    – Радуйся, Благая, Изначальная,
    Одеяние нагих, покров пустых жилищ,
    Упование благих – с поруганных кладбищ,
    Радуйся, Всепетая, Всехвальная. –
    
    Молится Метелице кто зол, кто враг:
    – Радуйся ты, бесное веселие,
    Корени худого злое зелие,
    Ты – имущая державу душевредных благ,
    Упование взыскующих пропасть дотла,
    Госпожа ты Кривда, лихо велие. –
    
    Первая Скоропослушница вняла,
    Купина – всем гневом опалилася,
    Утоленье – Радостью закрылося,
    Крепче Троеручица Младенца обняла.
    А Державная – неспешно поднялась, пошла
    К паперти, где стали оба крылоса.
    
    Храмовой престол и снеговой алтарь,
    Жизнь и Смерть – порогом узким делятся.
    К Богородице идет Метелица,
    Новоявленной навстречу – вековая старь.
    И кому-то грешная стенающая тварь
    Невозбранно, неотвратно вверится?
    
    Госпожа благая, тихая – одна,
    А другая – буйная Владычица,
    Дерзостно красуется, величится
    Над простой одеждой домотканой изо льна.
    Той глаза – креста и колыбели купина,
    А другой – двойное жало мычется.
    
    Вечных глаз лучи скрестились, как мечи,
    К бездне тьмы взывает бездна звездная.
    И – приотворилась дверь небесная,
    Приподнялся край покрова всенощной парчи,
    И прояснилась, при свете заревой свечи,
    Наверху – Невеста Неневестная.
    
    Чуть довеянное сверху: Свят еси.
    Чуть отвеянное снизу: Элои.
    
    И Земля не надвое, но Целое.
    
    Тихо на Москва-реке и по святой Руси.
    Только небо голубое на златой оси.
    Только поле чистое и белое.
    


    Сорок два

    I. Прибой
    
    Ой ли и солоны волны,
    Соли да горечи полны.
    То ли у берега, то ли у дна –
    Горько волна солона.
    Как ни разлейся, ни хлынь –
    Соль да полынь.
    
    Бьются до боли прибои,
    Боли от ярости вдвое.
    Грянет о берега острый висок,
    Канет, изранен, в песок,
    Гривистый ринет забой,
    Сгинет прибой.
    
    Холодно-голые скалы,
    Полые злые оскалы –
    Ловят на зубья зеленую кровь,
    Горько-соленую кровь.
    Да люби пьет, до зела —
    Злая скала.
    
    16.III.1918
    
    II. Мертвая зыбь
    
    Там глубоко, там глубоко, там на дне,
    Там, где оку свет не свет, ни заря,
    Там, где водоросли белые одне
    Пальцы-щупальцы тянут не смотря,
    Где не водится и блестких, ладных рыб,
    Где не шоркает жесткий, жадный краб,
    Там, где плоские уступы тупы глыб,
    Кроя дна скользкий скат, бездонный трап –
    Там проступят в тусклом фосфора огне
    То плечо, то рука, то голова.
    Кто же эти, кто же эти – там на дне?
    Сорок два их, сорок два, сорок два.
    Как узнать улыбку милого лица
    В одинаковом оскале всех губ?
    Своего не угадавши мертвеца,
    Каждый – страшен, каждый – труп, каждый – люб.
    
    Почему они стоят, все стоят, стоят?
    Под водой, как живой, колышим ряд.
    Мертвыми руками шевелят, шевелят,
    Мертвыми губами говорят.
    Онемелым ртом послать живым – слабый зов,
    Ласки рук онемелых им простерть.
    Кличут, дышат, шепчут, молят – и без слов
    Внятно: жизнь, любовь. Тихо: спрут, смерть.
    Чья душа – и не жива, и не мертва –
    Там не с ними, под водой, в западне?
    Сорок два их, сорок два их, сорок два –
    Там – глубоко, там – на дне, там – на дне.
    
    17.III.1918
    
    III. Затишье
    
    Волна вольна. С луною на приволье
    Целуется, рифмуяся, волна.
    На взморье, на просторе, на раздолье
    Купается, качаяся, луна.
    Луне в лицо бросает искры соли
    Волна – со дна.
    
    Не разобрать вон в том лукавом диске
    И не запомнить, сколько ни учи, –
    Скользящие то лунные ли брызги,
    Светящие морские ли лучи –
    Так слитны, так неразличимо близки
    Они в ночи.
    
    Луна – волной, волна – луною дышит,
    Чуть слышимы, колышимы едва,
    И дали лунной волны в сердца нише
    Печали струны тронут дожива:
    Их шлют со дна, всё ласковее, тише,
    Те – сорок два.
    
    18.III.1918
    


    Укладка

    Укладочка моя спрятанная,
    Украшенная,
    Хорошенькая, приглядная –
    Не страшная.
    
    По полю по алому – цветики
    Лазоревые,
    Со травы стебельчаты, с ветви –
    Без корени.
    
    Ох, ношенная
    На плечиках –
    Полным она полна, полнешенька,
    В обручиках тугих, в колечках.
    
    Уложена, улаженная –
    И не то икнется.
    А щелкнет ключ, а звякнет в скважине –
    Ото мкнется.
    
    Внутри – горицветы, в лад они
    Сверкнут искрами,
    Зерном пересыпятся окатным
    И бисером.
    
    Мои города разваленные
    Парчами лягут золотными,
    Пустые дали –
    Полотнами.
    
    Мои петли не зря висели –
    Те самые
    Богатые бусы-ожерелья,
    Пояса мои.
    
    Не хлеб, не вино по осени
    Питье-съеденье,
    А красное, скользкое, тесано
    Камение.
    
    Кому-то мое приглянется
    Приданое?
    Кому достанется, во всем глянце,
    Оно заново?
    
    Тащить на себе укладочку,
    В пыли, в замети,
    Забавную загадав загадку –
    Для памяти:
    
    Где шьют по земле по нетовой
    Пустоцветики?
    Отгадка: как ни переметывай,
    А – у Смерти.
    
    Загадываю
    Наудачу:
    Где плачут, когда я радуюсь,
    И радуются, когда плачу я?
    
    Отгадка: как ни заглядывай,
    А – у Бога.
    Ой, дьявола со дна укладки
    Не трогай.
    
    17.VI.1918
    




    Всего стихотворений: 27



  • Количество обращений к поэту: 5394





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия