Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Вера Александровна Меркурьева

Вера Александровна Меркурьева (1876-1943)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Бабушка русской поэзии

    Полуседая и полуслепая,
    Полунемая и полуглухая,
    Вид — полоумной или полусонной,
    Не говорит — мурлычет монотонно,
    Но — улыбается, в елее тая.
    
    Свой бубен переладив на псалмодий,
    Она пешком на богомолье ходит
    И Зубовскую пустынь посещает,
    Но если церковь цирком называет,
    То это бес ее на грех наводит.
    
    Кто от нее ль изыдет, к ней ли внидет, —
    Всех недослышит или недовидит,
    Но — рада всякой одури и дури, —
    Она со всеми благолепно курит
    Но почему-то — ладан ненавидит.
    
    Ей весело цензуры сбросить пояс,
    Ей — вольного стиха по санкам полоз
    Она легко рифмует плюс и полюс,
    Но — все ее не, нет, и без, и полу —
    Ненужная бесплодная бесполость.
    
    18 июня 1918


    * * *

    Без лета были две зимы, 
    Две мглы, две темноты. 
    Два года каторжной тюрьмы, 
    Два года рабской немоты 
      
         Я вынесла. А ты? 
      
    Я не сдаюсь. Смеюсь, шучу 
    В когтях у нищеты, 
    Пишу стихи, всего хочу, 
    Как хлеба — красоты. 
      
         Я не грущу. А ты? 
      
    В двухлетней пляске двух теней 
    Обмана и Тщеты 
    Я вижу только сон о сне 
    Последней пустоты. 
      
         И я — свой сон — как ты.


    1920

    * * *

    Вам привет плетя узорно-чинный,
    С кем сравню, кому Вас уподоблю?
    Белому ли цветику жасмина?
    Ягоде ли синей — гонобоблю?
    
    Меж цветов Вы — голубая роза,
    А меж ягод — белая малина;
    Меж стихов — ритмическая проза,
    Между женщинами — Антонина.
    
    Вся Вы — смесь подобранных контрастов,
    Ваша жизнь — ряд противоречий,
    Над мечтой у Вас — безумье власти,
    А рассудком каждый шаг отмечен.
    
    Знали вы, куда идти в туманах
    Непроглядной безудержной страсти,
    Верная до мелочи в обманах,
    Любящая чутко — в безучастьи.
    
    Направляясь прямо к двери ада,
    Вы и в рай, конечно, попадете:
    Верно уклонившись там, где надо,
    Правильно сойдя на повороте.
    
    Я ж, любуясь Вами после смерти,
    Как при жизни Вами любовалась,
    Поспешу и на тот свет, поверьте, —
    Чтоб и там Вас встретить мадригалом.


    * * *

    Влача рифмованные цепи,
    я говорила — или нет:
    о дне рождения на свет,
    о дне рождения в Вертепе.
    
    О дне, в который дикий стрепет
    слетел к нам, — полевой поэт, —
    влача рифмованные цепи,
    я говорила — или нет?
    
    Кто задирался много лет
    в немом и безответном склепе
    и вышел к нам — и в песни трепет
    он преломляет тень и свет,
    влача рифмованные цепи.
    
    Освобожденному — привет,
    новорожденному — в Вертепе.
    


    Вчерашней имениннице

    Пришлось нам править ваши именины
    В день преподобной — но не Антонины.
    
    Ах, перепутал чей-то дух лукавый
    Все имена, календари и нравы.
    
    Но ловим мы почтить предлог удобный
    День бесподобной — хоть не преподобной,
    
    И верим твердо, что ваш ангел нежный,
    Хотя и ложный, примется прилежней
    
    И неусыпней (или непробудней)
    Блюсти все ваши прихоти и плутни
    
    И ниспошлет вам, но не что попало —
    Не обожателей: и так не мало,
    
    Не реквизиторов: и так их много,
    Но пусть, о пусть вкруг вашего чертога
    
    Со всех сторон, куда ни глянет око,
    Кипят моря божественного мокка,
    
    Стоят пирожных горные громады,
    И винной негой плещут водопады.
    
    Ведь радость в жизни горестной и пленной
    Всегда была минутной и блаженной,
    
    И хмель ее, чем горче, тем любезней —
    В вине он, в поцелуе или в песне.
    
    О, в этой жизни горестной и жуткой
    Умейте жить, умейте жить минуткой.


    Голодная

    С утра до вечера
    Есть нечего.
    Обшарила все потаенки-норочки.
    А ни черствой корочки.
    Мне не спать, не есть, не пить.
    Пойду я плутать, бродить.
    
    У стен камня-города
    От голода.
    Про нас, на земных полях, знать, не сеяно,
    То ли ветром свеяно.
    Ступить — что ни шаг, ни два —
    Ой, кружится голова.
    
    Дороги нечаянно
    Встречаются.
    Кольцом людским на перекрестках схвачены,
    Котлы-то горячие,
    Полны до краев едой.
    Постой, постаивай, стой.
    
    Мы ходим в дом из дому
    С поклонами,
    По людям Христа ради побираючись,
    Со смертью играючись.
    Улыбки Твоей цветы —
    Доволен ли нами Ты?
    
    Тебя не увидели
    Мы сытые —
    В предсмертной тоске, в покаянном ужасе
    Ты нам обнаружился.
    Слава же Тебе вовек,
    Показавшему нам свет.
    
    Головокружение,
    Томление
    Дремотно-соблазнительное, вкрадчиво
    Всплывает, а то спрячется.
    Котлы-то полны по край.
    Подай, Господи, подай.


    * * *

    Да, нам любовь цвела и пела
    На вольной воле Блока рифм.
    Искали мы с Андреем Белым
    Мудреной рифмы логарифм.
    
    Мы за Ахматовой метались
    От душной страсти без ума,
    Для Кузмина мы наряжались
    И в маркизет и в гро-дама.
    
    Мы отдыхали на Бальмонте —
    Лесной поляне трав и мха,
    И нами в Брюсове-архонте
    Не узнан каторжник стиха.
    
    Нас Вячеслав Великолепный
    И причащал и посвящал,
    Для нас он мир в эдем вертепный —
    В обоих смыслах — обращал.
    
    Где изнывала, токи крови
    Лия, стенающая тварь,
    Он воздвигал и славословил
    Свой торжествующий алтарь.
    
    Кровь Сатаны храня в Граале,
    Христа в Диониса рядил,
    И там, где, корчась, умирали,
    Благословлял — и уходил.
    
    11 января 1918


    * * *

    Дай, тебе расскажу я,
    Что это значит – стих.
    Это – когда гляжу я
    В протени глаз чужих –
    Там, как на дне колодца,
    Сердце – одно двоих –
    Взмолится и зайдется.
    Это любовный стих.
    
    Если заря проглянет
    Сквозь дождевую сеть,
    Если луна в тумане,
    Если трава в росе –
    Там, у родной могилы,
    Куст васильков простых –
    Это забытый милый,
    Это печальный стих.
    
    Если снежинки утром
    Падают с высоты,
    Если в незнаньи мудром
    Около смерти ты,
    Если ручейно шалый
    И говорлив и лих –
    Это шиповник алый,
    Это веселый стих.
    
    Если алмаз в изломе,
    Если душа в огне,
    Если в небесном доме
    Днем Господина нет,
    Если пустой лазури
    Свод онемелый тих –
    Это находят бури,
    Это безумный стих.
    
    Если, как тонкий холод,
    Где-то внутри, на дне,
    Сладкий услышишь голос:
    – Пав, поклонися мне,
    Мир тебе дам на выем,
    Блага всех царств земных. –
    Древним ужален змием
    Этот прекрасный стих.
    
    Это – когда подснежье
    Паром с полей встает,
    Где-то зовут – но где же?
    Кто-то – но кто? – поет
    И поцелуем вьется
    Около губ твоих,
    Льнет, и скользит, и льется –
    Это любимый стих.
    
    Стих – это Сердце Мира,
    Тайн святая святых,
    Стих – это милость мира,
    Жертва хваленья – стих.
    Стих – это весть о смерти,
    Смерть – это жизни стих.
    Это сердце поэта,
    Это поэта стих.


    22. IX. 1918

    * * *

    Дождь моросит, переходящий в снег,
    Упорный, тупо злой, как печенег.
    Ступни в грязи медлительной влачу —
    И мнится мне страна восточных нег.
    
    Из тьмы веков к престолу роз избран,
    За Каспием покоится Иран.
    На Льва-Толстовской улице шепчу:
    Тавриз, Шираз, Керманшах, Тегеран.
    
    В холодном доме тихо и темно,
    Ни сахару, ни чаю нет давно.
    Глотаю, морщась, мутный суррогат —
    "А древний свой рубин хранит вино".
    
    Теплом и светом наша жизнь бедна,
    Нам данная, единая, одна.
    А там Иран лучами так богат,
    Как солью океанская волна.
    
    Здесь радость — нам не по глазам — ярка,
    Всё черная да серая тоска.
    А там, в коврах — смарагд и топаз,
    Там пестрые восточные шелка.
    
    От перемен ползем мы робко прочь,
    Здесь — день как день, и ночь как ночь, точь-в-точь.
    А солнце там — расплавленный алмаз,
    А там, а там — агат текучий ночь.
    
    Неловко нам от слова пышных риз,
    От блеска их мы взгляд опустим вниз —
    А там смеются мудро и светло
    Омар-Хайам, Саади и Гафиз.
    
    Холодный ветер, скучный запад брось,
    Беги от них — а ноги вкривь и вкось
    На Льватолстовской улице свело,
    О, если б повернуть земную ось!


    Екатерине - Михаилу

    Все потеряв, и бросив, и отринув,
    покинув дом, и скинию, и склеп,
    мы вышли ночью — несколько песчинок —
    искать веками чаемый вертеп.
    
    Пути к нему, смиряясь, волхв не знает,
    о нем пастух, встречаяся, молчит.
    Но вот гляди: с небес звезда двойная
    льет синие и желтые лучи.
    
    За ней, к нему. Но, затаив дыханье,
    едва себе осмелимся сказать,
    что светят нам в ее двойном сиянье
    то светлые, то темные глаза.
    
    Что здесь они тоскуют с нами рядом,
    как мы — в дорожной тусклые пыли,
    что там они взирают вечным взглядом
    с высот небесных в глубину земли.
    
    Что, может быть, как нам — они, кому-то
    и мы — лучей таинственная быль,
    А наше всё страдание и смута —
    лишь звездная сияющая пыль.
    
    Что в хороводе, легком точно воздух,
    бескрайном, как весенние поля,
    не различить нам — что глаза, что звезды,
    не разобрать, где небо, где земля.
    
    Что, наконец, не знаем лучшей доли,
    как в небесах взойти на Млечный Мост —
    и, обомлев от счастия и боли,
    пролиться ливнем падающих звезд.


    * * *

    И пропадая от каторжной боли в затылке,
    И провожая подруженьку снова на роздых,
    Вы не смогёте не тосковать по бутылке
    И не примчаться за ней без сапог по морозу.
    Завтра к 7-ми собираются в "Доме Поэта" —
    Все как один: с бутылкой под мышкой, с тетрадкой в кармане.
    Стол уберут моссельпромовскою конфетой
    Шустрые Клоди, и Кати, и Тани.
    
    Эдакое проворонить?! — ну не обида ль?
    Будут смеяться с нас Евгений, и Миший, и Кирий.
    Эй, Алконостыч, не подкачай, не выдай —
    Будь у порога первым, дома оставив чирий!


    Как оно было

    Да, вечер был, скажу без лести,
    достоин всяческих похвал.
    Е. Редин, как "невольник чести",
    гостей радушно принимал:
    
    На примусе варил картошу,
    селедю чистил, резал лук,
    и рифм городил горожу,
    и уж конечно — клюк да клюк.
    
    А. Кочетков с большим талантом
    литровку под полой припер —
    а после резвым Росинантом
    до света бегал в коридор.
    
    Грустна (в кармане ни динара)
    была Меркурьева сама,
    без памяти от Сан-Бернара
    и от Хохлова без ума.
    
    Но вовсе не сова Минервы
    их провожала до угла, —
    а Ваша тень, пугая нервы,
    в трусах и майке рядом шла.
    
    Ворчала эта тень (без ссор Вы
    подпишетесь, пролив слезу):
    "В дым, в доску — пропасти и прорвы!
    А я вот — ни в одном глазу".
    
    Но не скорбите, — толку в том нет,
    а тяпайте — пора давно
    сюда, где любят Вас и помнят,
    где ждут Вас рифма и вино.


    * * *

    Когда Вертепу Вы явились,
    Анчара острый иверень —
    и Вашим чубом набекрень
    и Вашим ямбом мы пленились.
    
    Мы все стихами разразились,
    кто бросив немощи, кто лень —
    когда Вертепу Вы явились
    Анчара острый иверень.
    
    С тех пор, что год — разлуки тень:
    поразбрелись, переженились...
    Но уцелевшие решились
    стихами вечно славить день,
    когда Вертепу Вы явились.


    Мой город

    Трамваев грохот и скрежет,
    Горячий мягкий асфальт.
    Навязчиво ухо режет
    Газетчика звонкий альт.
    
    От двери к двери — любезный,
    Вполне корректный отказ.
    — Мы можем быть вам полезны,
    Но — кто-нибудь знает вас? —
    
    Меня не знает никто там.
    О, сердце людей — базальт.
    И дальше, к новым воротам,
    И снова трамвай, асфальт.
    
    Но этот жестокий город
    Такой красивый и свой,
    Что каждый мне камень дорог
    В пыли его мостовой.
    
    С Моста — Далекого Вида
    Легла золотая мгла.
    И тонет в реке обида,
    Уходит боль в купола.
    
    Кто любит, тот не осудит,
    Кремнистый не бросит путь.
    Мой город милостив будет
    К другому кому-нибудь.
    
    28 мая 1917


    * * *

    Над головой голубое небо.
    Под ногами зеленая земля.
    После дождя как пахнут тополя.
    — Хлеба, сухого черного хлеба. —
    
    Руки мои наконец в покое,
    Нежных пальцев неволить не хочу.
    — Труд не по силе, груз не по плечу. —
    Мне наклониться срезать левкои.
    
    Стих мой послушен, милый мой дорог,
    День мой долог и край мой — рай земной.
    — Голод летом, голод, холод зимой. —
    Боже, Москва моя — мертвый город.


    Надпись к портрету

    (если б он у меня был)
    
    Склонясь над книгою ученой,
    Как будто вправду занята —
    А лук и стрелы Купидона
    Таятся в складочках у рта.
    
    И губ ея разрез карминный
    И в тоненькой руке перо —
    Напомнят грешный и невинный
    Век мадригала и Дидро.
    
    Но "флейте нежного Вафилла"
    Не всех дано очаровать;
    И не Людмилой — Поэтмилой
    Ее хотелось бы назвать.


    * * *

    Некогда подумать о себе, 
    О любви, никем не разделенной. 
    Вся-то жизнь — забота о судьбе, 
    О судьбе чужой, непобежденной. 
      
    Весь-то день — уборка и плита, 
    Да еще аптекарские склянки. 
    Вся-то ночь — небесная мечта, 
    Бред Кассандры — или самозванки? 
      
    Долго, долго не ложится тень. 
    Утро настает незванно рано. 
    Но и днем сквозь усталь, пыль и лень 
    Слышны ей — лесные флейты Пана.


    * * *

    Ну, танцуй же, Молли!
    Пой кукареку!
    Но, кривляясь в роли,
    Молли — ни гу-гу,
    И Кочеврягиной не дали сахарку!


    Он придет

    Мы говорили красивыми словами – стихами
    о радости и грусти
    и о мечте, о красоте и об искусстве,
    и о любви, и о печали –
    мы обещали и звали.
    
    Давно ли мы стали? – недавно –
    говорить красивыми словами – стихами
    о смерти бесславной,
    о неминучей, о неизбывной доле,
    о страшном дне, о казни дне,
    и о стыде, и о неволе –
    мы горевали и ждали,
    
    Когда же настанет час,
    когда же придет Он – больший нас,
    кого мы и назвать не умеем,
    но ждем – и ждать, зовем – и звать – смеем?
    
    Тот, чьи уста –
    непочатая чаша неслыханных созвучий,
    певучей и краше, чем на море зори,
    в чьем взоре – всё счастие наше, всё горе,
    вся красота,
    и все ключи, все тайны — все раны.
    Придет Он – чаянный, званный —
    в ночи, нежданно.
    
    И скажет Он: солнце –
    и славу рассвета
    мы увидим впервые,
    ослепнем от света.
    И скажет Он: сердце –
    и сердце в нас дрогнет
    любовью впервые,
    омытое кровью Поэта.
    И скажет Он: песня –
    и все наши маленькие песни
    зажгутся прелестней, новей, чем утром роса на траве,
    прольются в Москве, в России и в Мире,
    отзовутся – всё ярче, шире –
    в эфире планетном, в кометном, всесветном клире.
    
    И те, что мы радостными пели устами –
    звенели родниками –
    и те, что мы горестным сердцем излили,
    что плыли,
    под слова сыпучею золою,
    горючею смолою –
    ах, все они станут такими, такими, такими,
    как не были петы никем-то, нигде-то,
    повторяя, от края до края, единое имя –
    Поэта.
    
    Быть может, пришел Он – и тоже тут, с нами,
    вот тот или эта? вошел или вышла?
    Мы вещими снами заслышали Поэта,
    но слепыми глазами не встретим – и бредим, пророчим:
    вот он там, о спетом бормочем:
    его нет там.
    
    И Песню мы снова на крест вознесем
    и станем, святого окрест, сострадая воочью,
    одежды кровавыя славы разделяя, разрывая на клочья.
    И Песню оплакав,
    и много имея явлений и знаков,
    мы в мир понесем тревожные вести –
    безумные песни – о блаженной утрате,
    о распятом за нас, при нас, на закате
    и взятом от нас, при нас, на рассвете —
    Великом Поэте.
    
    И кто унесет одежды чудотворной клочок –
    тот лучше споет, на запад и восток,
    о розе небесной, крестной,
    о смерти воскресной,
    о нерукотворной расскажет иконе – влюбленней,
    о Лике – согретей, зорче – о тайне видений,
    яснее – о сне, и о расцвете – блаженней,
    споет и поманит, обманет и солжет
    о Великом Поэте –
    красивыми словами – стихами.


    15. III. 1918

    * * *

    Пускай велит Вам разум разом
    И дом, и город покидать:
    Владивосток с Владикавказом
    Сумеет сердце срифмовать.
    
    Разлуки северная вьюга
    Растает в памяти тепле.
    Ах, все в гостях мы друг у друга,
    И все мы гости на земле.
    


    * * *

    С нежностью нагнусь я над мешком —
    простеньким, пустым, бумажным.
    Был он полон золотым зерном,
    на простые деньги не продажным...
    
    Редкому — на золото цена.
    Редкая моя находка —
    россыпь, да не денег, не зерна —
    Сердца — золотого самородка.
    
    И храню я бережно пустой
    сверточек бумажный —
    память о привязанности той —
    и не покупной, и не продажной.


    * * *

    Сказаны все слова,
    И все позабылись.
    Я вот — едва жива,
    Вы — отдалились.
    
    Что же? не все ли равно,
    Что изувечено,
    Если не два, но одно
    Ныне и вечно?


    Сказка про тоску

    1
    
    Брожу вокруг да около
    Ступенчатых сеней,
    Фениста — ясна сокола
    Жду много, много дней.
    Жила я белой горлицей
    За каменной стеной,
    Молчальницей, затворницей,
    Шестнадцатой весной.
    Забуду ль, как на зореньке
    Слетел ко мне Фенист –
    В моей светелке-горенке
    Лучист, перист, огнист?
    Забуду ли, доколе я
    Не пронзена стрелой,
    Глаза его соколии,
    Руки его крыло?
    
    2
    
    Что дождик слезы капали,
    Что росы на лугах;
    Догнать ли ветра на поле,
    А птицу в облаках?
    Пошла путем-дороженькой
    Соколика искать,
    Изнеженною ноженькой
    По тернию ступать.
    Мне беличьи, мне заячьи
    Тропинки по пути.
    Всем кланялась, пытаючи:
    Где Ясного найти?
    Не знали – ни соломина,
    Ни папороть, ни ель.
    Но сердце привело меня
    За тридевять земель.
    
    3
    
    Мой Сокол в крепком тереме
    У лютой у Тоски,
    За десятью за две рями
    Со двадесять замки.
    «Докучница, разлучница,
    Ты двери отопри,
    Дай видеть ясный луч лица
    И – всё мое бери».
    Пустила злая, жадная
    Три ночи ночевать,
    Три ночи непроглядные
    Фениста миловать.
    Купила те три ноченьки
    я дорогой ценой:
    Прокинулась, точь-в-точеньки,
    Я ведьмой, ведьма – мной.
    
    4
    
    Свою из-под убруса я
    Ей косу отдала,
    И стала ведьма – русая,
    А я – как лунь бела.
    Сменили исподтишенька
    Румянец тек и уст,
    Она горит, как вишенька,
    А я – корявый куст.
    Сняла из-под мониста я
    Свой голос молодой,
    Та – птица голосистая,
    А я – шиплю змеей.
    Не знала ведь доселе я,
    Меняяся легко,
    Что быть тоске веселием,
    Веселию – тоской.
    
    5
    
    У милого, крылатого
    Две ночи проводить,
    Хмельного иль заклятого
    Ничем не разбудить.
    Напрасно разбирала я
    По перышку крыло,
    Напрасно целовала я
    И в очи, и в чело.
    Ах, дубу ли, высоку ли,
    До травки у косы?
    Фенисту ль ясну соколу
    До брошенной красы?
    На третью ночь – единою
    Слезою изошла,
    И сердце соколиное
    Насквозь она прожгла.
    
    6
    
    Взглянул – я тоже глянула.
    Не охну, не вздохну.
    А сердце разом кануло,
    Да камешком ко дну.
    Ступила безнадежно я,
    Как в омут по края:
    Я – верная, я – прежняя,
    Я – милая твоя.
    И слышу, точно с башни, я
    Сквозь полымя и дрожь:
    – Ты старая, ты страшная,
    Я молод и пригож. –
    Пошла обратно маяться
    Одна, одним-одной,
    А Сокол утешается
    Да с молодой женой.


    26. IX. – 18.XI. 1917



    Всего стихотворений: 23



  • Количество обращений к поэту: 3669







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия