Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеРассылка
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Павел Андреевич Федотов

Павел Андреевич Федотов (1815-1852)


  • Биография

    Все стихотворения


    * * *

    Гусиное перо людей
     С умом прекрасно выручает.
    Гусиное перо судей —
    Судьям карманы набивает.
    
    Из-за гусиного пера
    С<енковский> вывел вздор нелепый, —
    Пером гусиным на ура
    Стреляет в _сей_ и _оный_ репой.
    
    [Гусиное перо иного
    Отправило за Енисей.]
    Гусиное перо Крылова
    Задело под крыло гусей.
    Задело — и за дело!


    К моим читателям, стихов моих строгим разбирателям

    Кто б ни был, добрый мой читатель,
    Родной вы мой или приятель,
    Теперь хочу я вас просить
    К моим стихам не строгим быть.
    Я не отъявленный писатель,
    Хоть я давно ношусь с пером,
    Да то перо, что носят в шляпе,
    А что писатель держит в лапе,
    Я с тем, ей-богу, не знаком
    И не пускаюсь в сочиненья,
    А уж особенно в печать.
    Меня судьба, отец да мать
    Назначили маршировать,
    Ходить в парады, на ученья
    Или подчас в кровавый бой
    За славой или на убой.
    Но как от русского штыка
    Дыра довольно глубока,
    Враги все наши присмирели,
    Ругая нас издалека,
    Тревожить явно уж не смели, —
    То я спокойно десять лет
    Без пуль, картеч и разных бед
    Возился с службой гарнизонной.
    Вот довод, кажется, резонный,
    Что не могу я быть поэт.
    Не правда ль?.. Не угодно ль стать
    Во фрунт поэту записному
    Да не угодно ль помечтать
    Или начальнику иному
    Рапорт стишками написать.
    Хоть будь вполне литературно,
    Да не по форме, скажут: дурно!.,
    Начальник распечет — и прав:
    Что сочинять, где есть устав,
    Где шаг, малейшее движенье —
    Всё так обдумано давно
    И с вас потребуют одно
    Слепое лишь повиновенье
    И распекут за сочиненье.
    Иль пусть какой-нибудь поэт,
    Какого лучше в свете нет,
    Слетает к бесу на расправу,
    То есть на сутки на заставу.
    Займись там выспренной мечтой,
    Да подорожной хоть одной
    Не просмотри, пренебреги,
    Да на звонок не побеги, —
    
    Такого зададут трезвону,
    Забудешь всех — и Аполлона,
    И девять муз, и весь Парнас.
    Нет, некогда мечтать у нас.
    Солдат весь век как под обухом:
    Тревоги жди пугливым ухом,
    Поэты ж любят все покой,
    А у солдат покой плохой!
    Для стихотворного народа
    Всегда торжественна природа,
    Ему мила и непогода.
    Он всё поет: и дождь, и гром,
    И ветра в осень завыванье;
    Сам льет в стакан спокойно ром,
    Сидя в тепле. Нет, в нашей шкуре
    Попробуй гимны петь натуре:
    Воспой-ка ручейки тогда,
    Как в сапогах бурчит вода,
    Воспой под дождь в одном мундире,
    Когда при строгом командире
    Денщик твой, прогнанный в обоз,
    Твою шинель упрятал в воз;
    Иль в сюртуке в одном в мороз
    Простой, начальство ожидая,
    Тогда как пальцы, замирая,
    Не в силах сабли уж держать,
    Изволь-ка в руки лиру взять
    Да грянь торжественную оду
    На полунощную природу.
    Нет, милый, рта не разведешь
    И волчью песню запоешь.
    Поэтам даже свод небесный
    Какой покос дает чудесный!
    А нам красавица луна
    Напомнит только ночь без сна
    На аванпостах. Ясный Феб,
    Луна и Феб — поэтам хлеб,
    А нам от Феба пыль да жарко,
    Нам Феб — злодей, коль светит ярко;
    Он нам не недруг лишь, когда
    Вблизи холодная вода.
    И эти звезды, что высоко,
    Что в поэтическое око
    Так бриллиантами блестят,
    Нам дальностью своей твердят,
    Что и до звезд земных далеко
    (С прибавкой славы и любви).
    Вот всё, что в пышущей крови
    Вздымает сильное броженье,
    Что кипятит воображенье.
    А нам?.. Наш брат ослеп, оглох,
    Нам это всё — к стене горох.
    Блаженство наше: чарка в холод,
    Да ковш воды в жару, да в голод
    Горячих миска щей, да сон,
    Да преферанс… — и Аполлон,
    И с музами, спроважен вон.
    И даже самая любовь,
    Хотя подчас волнует кровь,
    Да только кровь. А сердце — дудки!
    Нас не поддеть на незабудки,
    На нежности; наш идеал:
    Нам подавай-ка капитал,
    Затем что ведь и в нас, мы знаем,
    Не лично мы всегда прельщаем,
    Прельщает чаще наш мундир,
    Российских барышень кумир.
    Смешно же бескорыстных строить:
    Одно должно другого стоить
    (О совести ни слова тут).
    Но если ж мишуру берут
    Взамен святой любови личной,
    Так уж умнее взять наличный
    За это капитал. У нас
    Примеров всяких есть запас.
    Есть, точно, по любви женаты,
    Да что они? Бывали хваты,
    Теперь — кислятина: ухваты,
    Горшки, пеленки на уме,
    Век с плачем о пустой суме,
    С роптаньем, — и сказать ужасно:
    На добродетель ропщут гласно!
    Они, завидуя ворам,
    Скорее к выгодным местам
    Бегут казной отогреваться,
    Казной за голод отъедаться.
    Меж тем иной, как холост был,
    Глядишь, честнейшим малым слыл.
    Выходит, что жена и дети —
    Лишь только дьявольские сети
    Без золота. Так вот любовь!
    Ей тоже денег подготовь,
    Не то готовь и скорбь и слезы.
    Где ж тут поэзия? где ж розы?
    Те розы вечные, о коих так твердят?
    Любовь без денег — просто яд.
    И яд тем более опасный,
    Что он на вкус такой прекрасный:
    Лизнешь — не хочется отстать.
    Коварна брачная кровать!
    А полюбить да не цениться,
    Так, право, лучше утопиться!
    Да и топилися не раз.
    Ведь есть же Лизин пруд у нас. {*}
    Когда же с жизнью жаль расстаться,
    Душой и телом век больной,
    Ты будешь по свету таскаться,
    Всегда рассеянный, шальной
    И, стало быть, всегда смешной.
    Ну вот влюбленных перспектива.
    Нет, эта цель не так красива,
    Чтобы любовь боготворить.
    Нам с нею каши не сварить!
    Теперь мы примемся за славу,
    Необходимую приправу
    Поэзии. Но славе пир
    Дает война, а тут был мир.
    С трубою, с крыльями кумир
    Не принимает приношенья
    От тех, кто знает лишь ученья,
    Парады, лагерь, караул, —
    Кровавый любит он разгул.
    Поэзию он в уши трубит
    Лишь тем, кто больше губит, рубит,
    Кто кровь людскую льет рекой.
    Я ж десять лет моей рукой
    Махал на вольном только шаге, —
    Другой ей не было отваги,
    И мой смиренный кроткий меч
    Не знал кровавых грозных сеч;
    Тупой родясь, умрет не точен;
    В крови пред славой непорочен,
    Служить он мог, лишь как косарь,
    Щепя лучину под алтарь.
    А груды тел и крови реки
    Принесть ей в дар — не в том, знать, веке,
    Ошибкой родился мой меч.
    Итак, об славе кончим речь.
    Ну вот и всё, чем стих поэта
    Питался от начала света.
    Еще пересчитаем вновь:
    Природа, слава и любовь!
    Иное, точно, кровь мутило,
    Да не до рифм тогда нам было,
    Мутило с желчью пополам,
    Иное ж вовсе чуждо нам.
    На чем же тут душе развиться,
    Воображенью порезвиться?
    Пускай рассудит целый свет:
    Поэзии тут пищи нет!
    Где ж было мне практиковаться
    И чистоты в стихах набраться
    Такой, чтоб критик злой иной
    Не отыскал стишок больной?!
    Не придирайтесь, бога ради,
    Пока стихи еще в тетради,
    Пока не жались под станок.
    Я сам к печатным очень строг,
    В печать не лезу — знак смиренья,
    А это стоит снисхожденья.


    Кот

    Раз у одних моих знакомых
    В опасности был целый дом их:
    Огромнейшие стаи развелись,
    И преогромных, крыс,
    Таких, что кошкам не спускали
    И кошек за хвосты — на смех — не раз кусали.
    Беда!
    К съестному прогрызут, не спрячешь никуда.
    Да уж пускай к съестному,
    А то — к иному!
    Чуть напомаженные жирно волоса…
    Вон — где у барышни коса?
    Они отъели!
    В самом деле.
    Тогда, взбесившись, мать, отец
    Купили наконец
    Кота, да уж такого —
    Большого, злого,
    И отдали сей час
    На целый дом приказ,
    Чтоб ни крох_и_ коту съестного не давали,
    Отнюдь не баловали.
    Вот мера умная заметно впрок идет.
    И кот
    День ото дня, глядят, становится жирнее,
    Да и съестное всё целее,
    Да и в подполице смирнее.
    И слава разошлась в народ:
    Печатают об Ваське все газеты
    И продают его портреты,
    Становятся во фронт солдаты и кадеты,
    И дамские к нему направлены лорнеты,
    И наконец поэты
    Шлют сонеты.
    Меж тем со славою кот Васька год, другой
    Ест провиант всё только свой.
    А если при столах чуть просьбу промяучит,
    Одно только всегда получит:
    Брыс!
    Ешь крыс!
    А крыс уж стало,
    И от него же, в доме мало.
    А что осталося, то сделалось умней,
    И Ваське стало голодней.
    Уж он мяучит чаще.
    Ответ не слаще.
    Вот Ваське старость подошла,
    И крыса не одна уж из когтей ушла…
    Он походя «мяу!» невольно повторяет,
    Всё ничего не получает.
    И вот честнейший в мире кот,
    Увидевши, что честью не берет,
    Как он усердно ни мяучит
    (Какая честь, коль голод мучит!),
    Кой-что у повара стянул
    И, услыхав, как тот ругнул
    По-старому, хватясь пропажи, крысу,
    А на него, на кису,
    Нет подозрения, — вот он на счет чужой,
    Что день, то утолит нечисто голод свой.
    И вскоре по привычке
    Он в клетку к барской птичке
    Меж проволочек лапу запустил,
    За крылышко одним уж ногтем зацепил,
    Пока та билась.
    Но так случилось,
    Что тут зараз
    И клетка сорвалась,
    И в комнату вошли и двери затворили.
    Взглянув на встрепанную птичку, возопили.
    Хоть кот шмыгнул
    Под стул,
    Хоть в темный угол, — но блестели
    И прямо привели с грозой идущих к цели
    И сами — некогда мышиная гроза —
    С отливом золотым зеленые глаза.
    Все прямо на кота кричат: «Убить злодея!
    Убить тирански, не жалея!
    Ворам в урок!»
    Велели повару сейчас принесть мешок,
    Кота за шиворот схватили, —
    Хоть натопорщился, урчал, но усадили…
    И вот
    Несчастный кот
    Завязан.
    Кто чем попало бил нещадно по мешку —
    И после брошен был в реку.
    За дело и наказан.
    
    Есть часто, говорят, пресытые места:
    Хоть жалованье там и мало значит,
    Так, совесть в ком чиста,
    На этом месте, верно, плачет.
    Коль приношениями он,
    Какие ввел уже в закон
    Его предместник-прижимало,
    И не побрезгует сначала,
    Так будет еще бога он за место прославлять!
    Но если вновь еще не станет прижимать,
    Так будет у него дохода
    Всё меньше, меньше год от года.
    Конечно, с этим честь растет,
    И взятки вкруг него, как мыши,
    Скребут законы тише
    (А от чего же и доход?),
    Но скоро он зато до своего дойдет —
    До маленького жалованья только.
    Тогда изволь-ко,
    Коль свыше жданных нет наград,
    Коль штатное и одному не сыто,
    А тут еще, глядишь, супруга плодовита!
    Пособия хоть сам проси стократ,
    То, может, вслух не скажут,
    Но миною ему покажут:
    Брыс!
    Ешь крыс!
    Вот всё и награжденье.
    Дай бог ему терпенье,
    Чтоб не окончил он потом
    Моим котом.


    Пчела и цветок

    Летая по свету, конечно, за медком,
    Пчела влетела в дом.
    Увидевши в окне горшочки
    И в тех горшках цветочки,
    Ну как не залететь?
    Где до любимого коснется,
    Не только что пчелам — и нам, людям, неймется.
    Любимое хоть в щелку поглядеть —
    И то отрада, —
    А тут пчеле цветы — чего ж ей больше надо?
    К тому ж людской разборчивый и прихотливый род
    Цветов к себе дурных в хоромы не берет,
    А из отличных всё пород.
    Коль и на взгляд иной не так приятен,
    Так уж наверно ароматен.
    И подлинно, пчела
    В дому один цветок породистый нашла,
    Да только, не в родню, он что-то рос так бедно
    И цвел так бледно,
    Что не на что взглянуть.
    Пчела подумала: «Попробую нюхнуть!
    Авось утешусь ароматом,
    Авось медку найду хоть атом!»
    Но что же?.. И того
    Не оказалось у него.
    Пчела плечами только жала:
    «Земля, что ль, под тобой, цветочек, отощала?»
    Подумала и вниз сползла —
    Земля хорошая была
    И полита как надо.
    Трудолюбивую пчелу взяла досада.
    (Кто сам трудолюбив,
    К бездействию других ужасно щекотлив;
    Сейчас подумает, что, верно, тот ленив.)
    И, приписав всё лени,
    Пчела укоры, пени
    На хилого цветка
    Посыпала как из мешка:
    «Урод, — жужжит она, — позор своей породы!
    Ты знаешь, как ее повсюду чтут народы?
    А ты свои дары природы
    Куда девал?»
    И жало
    Уж местью задрожало.
    «А я, — тогда цветок уныло отвечал, —
    Блажен, когда б об этом и не знал.
    Желаньем не томясь и к цели равнодушный,
    Я, может, лучше б цвел и в этой сфере душной!
    Окно на север здесь, любезная, взгляни!
    Насупротив — стена, и я всю жизнь в тени,
    В тени!.. Меж тем с порой изящества начало
    В душе про сладкое про что-то зашептало,
    Но вместе с тем, увы, тогда ж казалось мне,
    Что что-то здесь в моем окне
    Тот сладкий шепот заглушало,
    Но я тогда еще был мал,
    Неясно это понимал
    И рос, как все. Когда ж с явленьем почек
    Все закричали: «Вот цветочек!» —
    Тогда широкая молва
    Души неясные слова
    Собой мне разъяснила.
    Я понял, чем меня природа одарила,
    Какой блестящий мне дала она удел.
    За ним, достичь его желаньем полетел —
    Душа лишь только средств искала, —
    Но в них, увы, судьба мне жадно отказала!
    Я жажду солнца, но оно
    В мое не жалует окно!
    Желанья пылкие желаньями остались,
    От безнадежности лучи их к центру сжались,
    И спертый жар теперь как ад во мне палит
    И весь состав мой пепелит!
    Так не дивись, пчела, что я цвету так вяло,
    И не брани меня, не разобрав, за лень.
    Ничтожности моей начало —
    Тень!..»
    
    Талант, молись, чтоб счастья солнце
    Взглянуло иногда в твое оконце.
    Иначе, как цветы,
    В тени замрешь и ты.


    Рацея

    Честные господа,
    Пожалуйте сюда!
    Милости просим,
    Денег не спросим:
    Даром смотри,
    Только хорошенько очки протри.
    
    Начинается,
    Починается
    О том, как люди на свете живут,
    Как иные на чужой счет жуют.
    Сами работать ленятся,
    Так на богатых женятся.
    
    Вот извольте-ко посмотреть:
    Вот купецкий дом, —
    Всего вдоволь в нем,
    Только толку нет ни в чем:
    Одно пахнет деревней,
    А другое харчевней.
    Тут зато один толк,
    Что всё взято не в долг,
    Как у вас иногда,
    Честные господа!
    
    А вот извольте посмотреть:
    Вот сам хозяин-купец,
    Денег полон ларец;
    Есть что пить и что есть…
    Уж чего ж бы еще? Да взманила, вишь, честь
    «Не хочу, вишь, зятька с бородою!
    И своя борода —
    Мне лихая беда.
    На улице всякий толкает,
    А чуть-чуть под хмельком,
    Да пойди-ка пешком вечерком,
    Глядь! — очутишься в будке,
    Прометешь потом улицу сутки.
    А в густых-то будь зять —
    Не посмеют нас взять…
    Мне, по крайности, дай хоть майора,
    Без того никому не отдам свою дочь!..»
    А жених — тут как тут, и по чину — точь-в-точь.
    
    А вот извольте посмотреть,
    Как жениха ждут,
    Кулебяку несут
    И заморские вина первейших сортов
    К столу подают.
    А вот и самое панское,
    Сиречь шампанское,
    На подносе на стуле стоит.
    
    А вот извольте посмотреть,
    Как в параде весь дом:
    Всё с иголочки в нем;
    Только хозяйка купца
    Не нашла, знать, по головке чепца.
    По-старинному — в сизом платочке.
    Остальной же наряд
    У француженки взят
    Лишь вечор для самой и для дочки.
    Дочка в жизнь в первый раз,
    Как боярышня у нас,
    Ни простуды не боясь,
    Ни мужчин не страшась,
    Плечи выставила напоказ. —
    Шейка чиста,
    Да без креста.
    
    Вот извольте посмотреть,
    Как в левом углу старуха,
    Тугая на ухо,
    Хозяйкина сватья, беззубый рот,
    К сидельцу пристает:
    Для чего, дескать, столько бутылок несет,
    В доме ей до всего!
    Ей скажи: отчего,
    Для чего, кто идет, —
    Любопытный народ!
    
    А вот извольте посмотреть,
    Как, справа, отставная деревенская пряха,
    Панкратьевна-сваха,
    Бессовестная привираха,
    В парчовом шугае, толстая складом,
    Пришла с докладом:
    Жених, мол, изволил пожаловать.
    
    И вот извольте посмотреть,
    Как хозяин-купец,
    Невестин отец,
    Не сладит с сюртуком,
    Он знаком больше с армяком;
    Как он бьется, пыхтит,
    Застегнуться спешит:
    Нараспашку принять — неучтиво.
    
    А извольте посмотреть,
    Как наша невеста
    Не найдет сдуру места:
    «Мужчина чужой!
    Ой, срам-то какой!
    Никогда с ними я не бывала,
    Коль и придут, бывало, —
    Мать тотчас на ушко:
    «Тебе, девушке, здесь не пристало!»
    Век в светличке своей я высокой
    Прожила, проспала одинокой;
    Кружева лишь плела к полотенцам,
    И все в доме меня чтут младенцем!
    Гость замолвит, чай, речь…
    Ай, ай, ай! — стыд какой!..
    А тут нечем скрыть плеч:
    Шарф сквозистый такой —
    Всё насквозь, на виду!..
    Нет, в светлицу уйду!»
    
    И вот извольте посмотреть,
    Как наша пташка сбирается улететь;
    А умная мать
    За платье ее хвать!
    
    И вот извольте посмотреть,
    Как в другой горнице
    Грозит ястреб горлице, —
    Как майор толстый, бравый,
    Карман дырявый,
    Крутит свой ус:
    «Я, дескать, до денежек доберусь!»
    
    Теперь извольте посмотреть:
    Разные висят по стенам картины.
    Начинаем с середины:
    На средине висит
    Высокопреосвященный митрополит;
    Хозяин христианскую в нем добродетель чтит.
    Налево — Угрешская обитель
    И во облацех над нею — святитель…
    Православные, извольте перекреститься,
    А немцы,
    Иноземцы,
    На нашу святыню не глумиться;
    Не то — русский народ
    Силой рот вам зажмет.
    
    И вот извольте посмотреть:
    По сторонам митрополита — двое
    Наши знаменитые герои:
    Один — батюшка Кутузов,
    Что первый открыл пятки у французов,
    А Европа сначала
    Их не замечала.
    Другой
    Герой —
    Кульнев, которому в славу и честь
    Даже у немцев крест железный есть.
    
    И вот извольте посмотреть:
    Там же, на правой стороне, —
    Елавайский на коне,
    Казацкий хлопчик
    Французов топчет.
    А на правой стене хозяйский портрет
    В золоченую раму вдет;
    Хоть не его рожа,
    Да книжка похожа:
    Значит — грамотный!
    
    И вот извольте посмотреть:
    Внизу картины,
    Около середины,
    Сидит сибирская кошка.
    У нее бы не худо немножко
    Деревенским барышням поучиться
    Почаще мыться:
    Кошка рыльце умывает,
    Гостя в дом зазывает.
    
    А что, господа, чай устали глаза?
    А вот, налево, — святые образа…
    Извольте перекреститься
    Да по домам расходиться.


    Садовники

    Всё вовремя свое берет!
    Быть дорогим всему черед,
    Когда что надо.
    Садовник, школенный на английский манер
    Для разведенья парков, сквер,
    Из своего превычурного сада
    В простой фруктовый сад зашел
    Да глазом как кругом обвел —
    Смутился!
    Так глаз его к дорожкам приучился,
    К их красноватому песку,
    К обстриженному дерну по шнурку,
    Где по аллеям в грунте,
    Ровней солдат во фрунте,
    Стоят подстриженны деревья и кусты,
    Где всюду столько чистоты,
    Не говоря уж про цветы!
    А это: без толку деревьями засажен:
    Где между них — аршин, где — сажень;
    Подбора вовсе нет пород:
    Там вишня между груш растет,
    Тут между яблонями — слива,
    Всё в беспорядке, как пришлось,
    Везде неряшество, навоз, —
    Куда как некрасиво!..
    То подпертой тычиной сук,
    То сам хозяин, как паук,
    Оплел всё дерево сетями,
    Не ладя, видно, с воробьями…
    «Ну уж сад!.. —
    Сказал наш садовод, с хозяином столкнувшись. —
    Забрался я к тебе, любезный, да не рад!
    Ходить совсем нельзя, тут лазей всё нагнувшись;
    Дорожек нет; в глаза торчат
    Сучки, листы! Тут с раза
    Иль ногу вывихнешь, или уйдешь без глаза!
    А звал еще смотреть!.. Нет, в нашем — хоть танцуй!..»
    — «Толкуй себе, толкуй! —
    Хозяин отвечал. — Твой садик — точно, загляденье;
    А мой хоть некрасив, нечист,
    Зато уж объеденье!
    По осени, убрав свой желтый лист,
    Приди ко мне опять — дам фруктов и варенья!»
    
    Не унывай, артист,
    Что всё в тебе для света модного шершаво;
    Зато подчас за твой талант
    Тебе и самый модный франт,
    Завидуя, воскликнет: «Браво!»
    Право!..


    Тарпейская скала

     Притча
    
    В глубокой древности один законодатель
    И, как велось, богам приятель,
    С одним из них в радушный час
    Сидевши глаз на глаз,
    Был удостоен откровенья
    И наставленья,
    Как сделать счастливым народ.
    Конечно, первое условье
    Для счастия — здоровье.
    Вот он для улучшения своих людских пород
    Постановил в закон: чуть где родись урод
    Иль хворенький иной, иль просто недоношен,
    Дитя быть должен в море брошен;
    А если быть кому по правилам в живых, —
    Чтобы ни пятнышка на них,
    Ни бородавочки нигде не оставалось,
    Сейчас чтобы срезалось
    Иль выжигалось.
    Устроен на скале Тарпейской комитет.
    Набрали членов добрых, честных,
    Умом, ученостью известных,
    Хирургов цвет.
    И в этом комитете
    Осматривались все и подчищались дети.
    Проходит двадцать, тридцать лет,
    Вот новое уже явилось поколенье,
    Но вовсе не видать в породе улучшенья.
    Уродов не перевелось.
    Знать, члены матерей щадили.
    В делах политики в расчет не брать же слез,
    И добрых членов заменили
    Другими, покрутей;
    Но улучшение людей
    Вперед у них, глядят, всё мало подается.
    Не действует на членов ни арест,
    Ни крест;
    Смени иного — он смеется
    И очень, очень рад:
    В другое место заберется, —
    Везде, где ни служи, — везде жирней оклад,
    Чем в членах комитета.
    Смекнувши это,
    Сейчас
    Оклады увеличили для членов во сто раз,
    И место сделалось первейшим в государстве.
    Но улучшилась ли людей порода в царстве?
    Член, точно, местом дорожит,
    Поэтому от всякой малости дрожит
    И, несмотря на материно горе,
    Ребенка всякого почти кидает в море.
    Оно, спокойней и верней —
    Дитя отпето
    И нет вперед ответа.
    А если жить и даст по доброте своей,
    То с пятнышками у детей
    Обрезав и кругом с запасом,
    Без носа часом
    Их пустит в свет иль без ушей
    И изо всякого обделает урода.
    А вместе с тем
    Всё прекращалося, и наконец совсем
    С земли исчезла вся порода.
    Остались члены для развода.
    И слышал я вчера:
    Потомки их весьма способны в цензора.


    Тень и солнце

    Давно когда-то от богов,
    Не знаю, кажется, посредством облаков.
    Сообщено на Солнце было отношенье,
    Что на него к богам пришло с земли прошенье,
    Что будто бы оно
    Не греет всех равно,
    А Солнце, кажется, на то и создано,
    Что на земле цветки иные не от лени
    Цвести не могут, а от тени.
    Нельзя ли чем-нибудь поправить это зло? —
    И Солнце раз пятьсот прочло
    И со вниманием со всех сторон глядело
    Это дело,
    Желая угодить богам.
    Да только что в бумагах там
    Из главных слов одно такое было слово,
    Которое для Солнца вовсе ново.
    И Солнце стало в пень.
    То слово было: "тень".
    Ну, разумеется, сейчас за лексиконом
    Академическим, и в оном,
    Открывши с словом _тень_ листок,
    Понявши с первых строк
    Намек
    На недостаток света,
    Вскричало Солнце: «Вздор всё это!
    Гоняя землю век на корде кувырком,
    Я знаю всю ее кругом
    И в жизнь не видело ни одного предмета,
    Чтоб света не было на нем!
    Конечно, круглые к краям всегда темнее,
    Но нет ли в словаре чего и поумнее?»
    Давай опять
    Про тень читать.
    Тень, сказано, лежит всегда за тем предметом,
    Который озарится светом.
    Давай исследуем, свал_и_м любой предмет,
    Да коли сзади тени нет,
    Так боги подшутили.
    И тот же час предмет для опыта свалили.
    Глядь, подлинно, за ним светло.
    «Ну! — Солнце говорит, — от сердца отлегло!
    А то и вправду б было стыдно,
    Что если от меня кому-нибудь обидно,
    Что если бы и мой
    На вещи взгляд был не прямой,
    Так это слово "тень" — лишь выдумка пустая
    Для пополненья словарей!»
    И жалоба земная
    За недостатком смысла в ней
    Назад отправлена скорей.
    
    ——
    
    Естественно, что радостью сияют
    Те, кто по счастью попадают
    На луч светил земных.
    Любуясь, солнышки, судьбою озаренных
    Собою, нехотя довольные за них
    И видя всё в лучах своих,
    Поймут ли горе заслоненных?..


    Усердная Хавронья

    Не далее как в нынешнем году
    В одном саду
    Любимая из барыниных дочек,
    Лет четырех, сама цветочек,
    Хотела розанчик сорвать
    Да, позабывши про колючки,
    С разбега хвать-
    И ободрала ручки!
    «Ай, ай!» — швырнувши прочь цветок,
    Бедняжка зарыдала.
    На звонкий голосок
    Мамаша прибежала.
    Увидевши в крови любимое дитя,
    Перепугалась не шутя;
    Сейчас ребенка подхватила,
    Лечить в хоромы потащила…
    Ребенок на руках у матери ревет,
    Колючки острые клянет,
    За ним и мать вопит, колючки проклиная.
    «Вот я их! — говорит, ребенка утешая. —
    Колючки гадкие! Вишь, смели обижать
    Малюточку мою! Сейчас их всех содрать».
    Конечно, всё лишь это были прибаутки
    Для шутки
    От истинной любви к малютке.
    Хавронье ж, горничной, случись вблизи стоять.
    Привыкши век свой всё буквально понимать, —
    Притом же с барыней холопке что за шутки! —
    Хавронья и на этот раз
    Всё поняла за истинный приказ,
    Хоть очевидно,
    Для сада будет преобидно.
    Хоть говорится иногда:
    Спрос не беда,
    Не ослушанье
    (Ведь ухо может изменить) —
    Сомнительное приказанье
    Не грех подчас переспросить.
    Иль в знак сомнения хоть за ухом почешешь:
    За что ж, мол, иль себя, или господ опешишь?
    Лишь стоит быть чуть-чуть с умом.
    Но бабы как-то слабы в нем!
    Хавронья ж добрая была зато такая,
    Что обыщите целый свет —
    Подобной нет!
    А потому, припоминая,
    Что этот плач и вой
    В дому от игл уж не впервой,
    Ей было по душе скорей беду исправить,
    Чтоб и вперед дитя от бед избавить
    И дому барскому усердье показать.
    (Хорошие дела откладывать не надо:
    А может, будет и награда!)
    Давай сейчас в саду колючки оскребать!
    Обчистив розаны, отправилась в шиповник,
    Потом в крыжовник,
    В малину сочную — везде колючки есть!
    На всё колючее изволила насесть.
    С колючками кой-где и кожу всю содрала
    И неколючее вокруг всё перемяла.
    Через неделю всё повяло!
    Колоться нечем!.. Бабе честь!..
    Зато понюхать иль поесть
    В саду бывало прежде густо,
    А нынче — пусто!..
    
    ——
    
    И так у нас в натуре:
    Мигни только цензуре.




    Всего стихотворений: 9



  • Количество обращений к поэту: 1812







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия