Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Николай Степанович Гумилев

Николай Гумилев


Николай Степанович Гумилев (1886-1921)


  • Биография

    Все стихотворения Николая Гумилева на одной странице


    11 июля 1911

    Ты, лукавый ангел Оли,
    Ставь серьезней, стань умней!
    Пусть Амур девичьей воли,
    Кроткий, скромный и неслышный,
    Отойдет; а Гименей
    Выйдет, радостный и пышный,
    С ним дары: цветущий хмель
    Да колечко золотое,
    Выезд, дом и всё такое,
    И в грядущем колыбель.


    1905, 17 октября

    Захотелось жабе черной
    Заползти на царский трон,
    Яд жестокий, яд упорный
    В жабе черной затаен.
    
    Двор смущенно умолкает,
    Любопытно смотрит голь,
    Место жабе уступает
    Обезумевший король.
    
    Чтоб спасти свои седины
    И оставшуюся власть
    Своего родного сына
    Он бросает жабе в пасть.
    
    Жаба властвует сердито,
    Жаба любит треск и гром.
    Пеной черной, ядовитой
    Всё обрызгала кругом.
    
    После, может быть, прибудет
    Победитель темных чар,
    Но преданье не забудет
    Отвратительный кошмар.
    


    Credo

    Откуда я пришел, не знаю...
    Не знаю я, куда уйду,
    Когда победно отблистаю
    В моем сверкающем саду.
    
    Когда исполнюсь красотою,
    Когда наскучу лаской роз,
    Когда запросится к покою
    Душа, усталая от грез.
    
    Но я живу, как пляска теней
    В предсмертный час больного дня,
    Я полон тайною мгновений
    И красной чарою огня.
    
    Мне все открыто в этом мире -
    И ночи тень, и солнца свет,
    И в торжествующем эфире
    Мерцанье ласковых планет.
    
    Я не ищу больного знанья,
    Зачем, откуда я иду;
    Я знаю, было там сверканье
    Звезды, лобзающей звезду.
    
    Я знаю, там звенело пенье
    Перед престолом красоты,
    Когда сплетались, как виденья,
    Святые белые цветы.
    
    И жарким сердцем веря чуду,
    Поняв воздушный небосклон,
    В каких пределах я ни буду,
    На все наброшу я свой сон.
    
    Всегда живой, всегда могучий,
    Влюбленный в чары красоты.
    И вспыхнет радуга созвучий
    Над царством вечной пустоты.


    <Осень 1905>

    Renvoi

    Еще ослепительны зори,
    И перья багряны у птиц,
    И много есть в девичьем взоре
    Еще не прочтенных страниц.
    
    И линии строги и пышны,
    Прохладно дыханье морей,
    И звонкими веснами слышны
    Вечерние отклики фей.
    
    Но греза моя недовольна,
    В ней голос тоски задрожал,
    И сердцу мучительно больно
    От яда невидимых жал.
    
    У лучших заветных сокровищ,
    Что предки сокрыли для нас,
    Стоят легионы чудовищ
    С грозящей веселостью глаз.
    
    Здесь всюду и всюду пределы
    Всему, кроме смерти одной,
    Но каждое мертвое тело
    Должно быть омыто слезой.
    
    Искатель нездешних Америк,
    Я отдал себя кораблю,
    Чтоб, глядя на брошенный берег,
    Шепнуть золотое «люблю!»


    * * *

    А я уж стою в саду иной земли,
    Среди кровавых роз и влажных лилий,
    И повествует мне гекзаметром Вергилий
    О высшей радости земли.


    Абиссиния

    Между берегом буйного Красного Моря
    И Суданским таинственным лесом видна,
    Разметавшись среди четырех плоскогорий,
    С отдыхающей львицею схожа, страна.
    
    Север - это болота без дна и без края,
    Змеи черные подступы к ним стерегут,
    Их сестер-лихорадок зловещая стая,
    Желтолицая, здесь обрела свой приют.
    
    А над ними насупились мрачные горы,
    Вековая обитель разбоя, Тигрэ,
    Где оскалены бездны, взъерошены боры
    И вершины стоят в снеговом серебре.
    
    В плодоносной Амхаре и сеют и косят,
    Зебры любят мешаться в домашний табун,
    И под вечер прохладные ветры разносят
    Звуки песен гортанных и рокота струн.
    
    Абиссинец поет, и рыдает багана,
    Воскрешая минувшее, полное чар;
    Было время, когда перед озером Тана
    Королевской столицей взносился Гондар.
    
    Под платанами спорил о Боге ученый,
    Вдруг пленяя толпу благозвучным стихом,
    Живописцы писали царя Соломона
    Меж царицею Савской и ласковым львом.
    
    Но, поверив Шоанской изысканной лести,
    Из старинной отчизны поэтов и роз,
    Мудрый слон Абиссинии, негус Негести,
    В каменистую Шоа свой трон перенес.
    
    В Шоа воины хитры, жестоки и грубы,
    Курят трубки и пьют опьяняющий тэдж,
    Любят слушать одни барабаны да трубы,
    Мазать маслом ружье да оттачивать меч.
    
    Харраритов, Галла, Сомали, Данакилей,
    Людоедов и карликов в чаще лесов
    Своему Менелику они покорили,
    Устелили дворец его шкурами львов.
    
    И, смотря на потоки у горных подножий,
    На дубы и полдневных лучей торжество,
    Европеец дивится, как странно похожи
    Друг на друга народ и отчизна его.
    
    Колдовская страна! Ты на дне котловины
    Задыхаешься, льется огонь с высоты,
    Над тобою разносится крик ястребиный,
    Но в сиянье заметишь ли ястреба ты?
    
    Пальмы, кактусы, в рост человеческий травы,
    Слишком много здесь этой паленой травы...
    Осторожнее! В ней притаились удавы,
    Притаились пантеры и рыжие львы.
    
    По обрывам и кручам дорогой тяжелой
    Поднимись и нежданно увидишь вокруг
    Сикоморы и розы, веселые села
    И зеленый, народом пестреющий, луг.
    
    Там колдун совершает привычное чудо,
    Тут, покорна напеву, танцует змея,
    Кто сто талеров взял за больного верблюда,
    Сев на камень в тени, разбирает судья.
    
    Поднимись еще выше! Какая прохлада!
    Точно позднею осенью, пусты поля,
    На рассвете ручьи замерзают, и стадо
    Собирается кучей под кровлей жилья.
    
    Павианы рычат средь кустов молочая,
    Перепачкавшись в белом и липком соку,
    Мчатся всадники, длинные копья бросая,
    Из винтовок стреляя на полном скаку.
    
    Выше только утесы, нагие стремнины,
    Где кочуют ветра да ликуют орлы,
    Человек не взбирался туда, и вершины
    Под тропическим солнцем от снега белы.
    
    И повсюду, вверху и внизу, караваны
    Видят солнце и пьют неоглядный простор,
    Уходя в до сих пор неизвестные страны
    За слоновою костью и золотом гор.
    
    Как любил я бродить по таким же дорогам
    Видеть вечером звезды, как крупный горох,
    Выбегать на холмы за козлом длиннорогим,
    На ночлег зарываться в седеющий мох!
    
    Есть музей этнографии в городе этом
    Над широкой, как Нил, многоводной Невой,
    В час, когда я устану быть только поэтом,
    Ничего не найду я желанней его.
    
    Я хожу туда трогать дикарские вещи,
    Что когда-то я сам издалёка привез,
    Чуять запах их странный, родной и зловещий,
    Запах ладана, шерсти звериной и роз.
    
    И я вижу, как знойное солнце пылает,
    Леопард, изогнувшись, ползет на врага,
    И как в хижине дымной меня поджидает
    Для веселой охоты мой старый слуга.


    <1918, 1921>

    Абиссинские песни

    I. Военная
    
    Носороги топчут наше дурро,
    Обезьяны обрывают смоквы,
    Хуже обезьян и носорогов
    Белые бродяги итальянцы.
    
    Первый флаг забился над Харраром,
    Это город раса Маконена,
    Вслед за ним проснулся древний Аксум,
    И в Тигрэ заухали гиены.
    
    По лесам, горам и плоскогорьям
    Бегают свирепые убийцы,
    Вы, перерывающие горло,
    Свежей крови вы напьетесь нынче.
    
    От куста к кусту переползайте,
    Как ползут к своей добыче змеи,
    Прыгайте стремительно с утесов -
    Вас прыжкам учили леопарды.
    
    Кто добудет в битве больше ружей,
    Кто зарежет больше итальянцев,
    Люди назовут того ашкером
    Самой белой лошади негуса.
    
    II. Пять быков
    
    Я служил пять лет у богача,
    Я стерег в полях его коней,
    И за то мне подарил богач
    Пять быков, приученных к ярму.
    
    Одного из них зарезал лев,
    Я нашел в траве его следы,
    Надо лучше охранять крааль,
    Надо на ночь зажигать костер.
    
    А второй взбесился и бежал,
    Звонкою ужаленный осой.
    Я блуждал по зарослям пять дней,
    Но нигде не мог его найти.
    
    Двум другим подсыпал мой сосед
    В пойло ядовитой белены,
    И они валялись на земле
    С высунутым синим языком.
    
    Заколол последнего я сам,
    Чтобы было чем попировать
    В час, когда пылал соседский дом
    И вопил в нем связанный сосед.
    
    III. Невольничья
    
    По утрам просыпаются птицы,
    Выбегают в поле газели,
    И выходит из шатра европеец,
    Размахивая длинным бичом.
    
    Он садится под тенью пальмы,
    Обвернув лицо зеленой вуалью,
    Ставит рядом с собой бутылку виски
    И хлещет ленящихся рабов.
    
    Мы должны чистить его вещи,
    Мы должны стеречь его мулов,
    А вечером есть солонину,
    Которая испортилась днем.
    
    Слава нашему хозяину-европейцу!
    У него такие дальнобойные ружья,
    У него такая острая сабля
    И так больно хлещущий бич!
    
    Слава нашему хозяину-европейцу!
    Он храбр, но он недогадлив:
    У него такое нежное тело,
    Его сладко будет пронзить ножом!
    
    IV. Занзибарские девушки
    
    Раз услышал бедный абиссинец,
    Что далеко, на севере, в Каире
    Занзибарские девушки пляшут
    И любовь продают за деньги.
    
    А ему давно надоели
    Жирные женщины Габеша,
    Хитрые и злые сомалийки
    И грязные поденщицы Каффы.
    
    И отправился бедный абиссинец
    На своем единственном муле
    Через горы, леса и степи
    Далеко, далеко на север.
    
    На него нападали воры,
    Он убил четверых и скрылся,
    А в густых лесах Сенаара
    Слон-отшельник растоптал его мула.
    
    Двадцать раз обновлялся месяц,
    Пока он дошел до Каира,
    И вспомнил, что у него нет денег,
    И пошел назад той же дорогой.


    <1911>

    Адам

    Адам, униженный Адам,
    Твой бледен лик и взор твой бешен,
    Скорбишь ли ты по тем плодам,
    Что ты срывал, еще безгрешен?
    
    Скорбишь ли ты о той поре,
    Когда, еще ребёнок-дева,
    В душистый полдень на горе
    Перед тобой плясала Ева?
    
    Теперь ты знаешь тяжкий труд
    И дуновенье смерти грозной,
    Ты знаешь бешенство минут,
    Припоминая слово — «поздно».
    
    И боль жестокую, и стыд,
    Неутолимый и бесстрастный,
    Который медленно томит,
    Который мучит сладострастно.
    
    Ты был в раю, но ты был царь,
    И честь была тебе порукой,
    За счастье, вспыхнувшее встарь,
    Надменный втрое платит мукой.
    
    За то, что не был ты как труп,
    Горел, искал и был обманут,
    В высоком небе хоры труб
    Тебе греметь не перестанут.
    
    В суровой доле будь упрям,
    Будь хмурым, бледным и согбенным,
    Но не скорби по тем плодам,
    Неискупленным и презренным.


    1910

    Акростих (Аддис-Абеба, город роз)

    Аддис-Абеба, город роз.
    На берегу ручьёв прозрачных,
    Небесный див тебя принес,
    Алмазной, средь ущелий мрачных.
    
    Армидин сад... Там пилигрим
    Хранит обет любви неясной
    (Мы все склоняемся пред ним),
    А розы душны, розы красны.
    
    Там смотрит в душу чей-то взор,
    Отравы полный и обманов,
    В садах высоких сикомор,
    Аллеях сумрачных платанов.


    Акростих (Ангел лёг у края небосклона)

    Ангел лёг у края небосклона.
    Наклонившись, удивлялся безднам.
    Новый мир был синим и беззвездным.
    Ад молчал, не слышалось ни стона.
    
    Алой крови робкое биение,
    Хрупких рук испуг и содроганье.
    Миру снов досталось в обладанье
    Ангела святое отраженье.
    
    Тесно в мире! Пусть живет, мечтая
    О любви, о грусти и о тени,
    В сумраке предвечном открывая
    Азбуку своих же откровений. 


    24 марта 1917

    Акростих (Можно увидеть на этой картинке)

    Можно увидеть на этой картинке
    Ангела, солнце и озеро Чад,
    Шумного негра в одной пелеринке
    И шарабанчик, где сестры сидят,
    Нежные, стройные, словно былинки.
    
    А надо всем поднимается сердце,
    Лютой любовью вдвойне пронзено,
    Боли и песен открытая дверца:
    О, для чего даже здесь не дано
    Мне позабыть о мечте иноверца.


    Акростих (Мощь и нега)

    Мощь и нега —
    Изначально!
    Холод снега,
    Ад тоски.
    И красива, и могуча,
    Лира Ваша так печальна,
    Уводящая в пески.
    Каждый путник
    Утомленный
    Знает лютни
    Многих стран,
    И серебряная туча
    На груди его влюбленно
    Усмиряет горечь ран.


    Акростих восьмерка

    Фёдор Фёдорович, я Вам
    Фейных сказок не создам:
    Фею ресторанный гам
    Испугает — слово дам.
    Да и лучше рюмок звон,
    Лучше Браун, что внесён,
    Есть он, всё иное вон.
    Разве не декан мой он?!


    Алжир и Тунис

    От Европы старинной
    Отровавшись, Алжир,
    Как изгнанник невинный,
    В знойной Африке сир.
    
    И к Италии дальной
    Дивно выгнутый мыс
    Простирает печальный
    Брат Алжира, Тунис.
    
    Здесь по-прежнему стойки
    Под напором ветров
    Башни римской постройки,
    Колоннады дворцов.
    
    У крутых побережий
    На зеленом лугу
    Липы, ясени те же,
    Что на том берегу.
    
    И Атласа громада
    Тяжела и черна,
    Словно Сиерра-Невада
    Ей от века родна.
    
    Этих каменных скатов
    Мы боялись, когда
    Варварийских пиратов
    Здесь гнездились суда.
    
    И кровавились волны,
    И молил Сервантес
    Вожделенной свободы
    У горячих небес.
    
    Но Алжирского бея
    Дни давно пронеслись.
    За Алжиром, слабея,
    Покорился Тунис.
    
    И былые союзы
    Вспомнив с этой страной,
    Захватили французы
    Край наследственный свой.
    
    Ныне эти долины
    Игр и песен приют,
    С крутизны Константины
    Христиан не столкнут.
    
    Нож кривой янычара
    Их не срубит голов
    И под пулей Жерара
    Пал последний из львов.
    
    И в стране, превращенной
    В фантастический сад,
    До сих пор запрещенный,
    Вновь зацвел виноград.
    
    Средь полей кукурузы
    Поднялись города,
    Где смакуют французы
    Смесь абсента и льда.
    
    И глядят бедуины,
    Уважая гостей,
    На большие витрины
    Чужеземных сластей.
    
    Но на север и ныне
    Юг оскалил клыки.
    Всё ползут из пустыни
    Рыжей стаей пески.
    
    Вместо хижин — могилы.
    Вместо озера — рвы...
    И отходят кабилы,
    Огрызаясь, как львы.
    
    Только белый бороться
    Рад со всяким врагом,
    Вырывает колодцы,
    Садит пальмы кругом.
    
    Он выходит навстречу
    Этой тучи сухой,
    Словно рыцарь на сечу
    С исполинской змеей.
    
    И как нежные девы
    Золотой старины,
    В тихом поле посевы
    Им одним спасены.


    Альбом или слон

    О, самой нежной из кузин
    Легко и надоесть стихами.
    И мне всё снится магазин
    На Невском, только со слонами.
    
    Альбом, принадлежащий ей,
    Любовною рукой моей
    Быть может не к добру наполнен,
    Он ни к чему... ведь в смене дней
    Меня ей только слон напомнит.


    Анакреонтическая песенка

    Ты хочешь чтоб была я смелой?
    Так не пугай, поэт, тогда
    Моей любви, голубки белой
    На небе розовом стыда.
    
    Идет голубка по аллее
    И в каждом чудится ей враг,
    Моя любовь еще нежнее,
    Бежит, коль к ней направить шаг.
    
    Немой, как статуя Гермеса,
    Остановись, и вздрогнет бук, —
    Смотри, к тебе из чащи леса
    Уже летит крылатый друг.
    
    И ты почувствуешь дыханье
    Какой-то ласковой волны
    И легких, легких крыл дрожанье
    В сверканьи сладком белизны.
    
    И на плечо твое голубка
    Слетит, уже приручена,
    Чтобы из розового кубка
    Вкусил ты сладкого вина.


    Ангел боли

    Праведны пути твои, царица,
    По которым ты ведешь меня,
    Только сердце бьется, словно птица,
    Страшно мне от синего огня.
    
    С той поры, как я еще ребенком,
    Стоя в церкви, сладко трепетал
    Перед профилем девичьим, тонким,
    Пел псалмы, молился и мечтал,
    
    И до сей поры, когда во храме
    Всемогущей памяти моей
    Светят освященными свечами
    Столько губ манящих и очей,
    
    Не знавал я ни такого гнета,
    Ни такого сладкого огня,
    Словно обо мне ты знаешь что-то,
    Что навек сокрыто от меня.
    
    Ты пришла ко мне, как ангел боли,
    В блеске необорной красоты,
    Ты дала неволю слаще воли,
    Смертной скорбью истомила... ты
    
    Рассказала о своей печали,
    Подарила белую сирень,
    И зато стихи мои звучали,
    Пели о тебе и ночь и день.
    
    Пусть же сердце бьется, словно птица,
    Пусть уж смерть ко мне нисходит... Ах,
    Сохрани меня, моя царица,
    В ослепительных таких цепях.


    Ангел-хранитель

    Он мне шепчет: «Своевольный,
    Что ты так уныл?
    Иль о жизни прежней, вольной,
    Тайно загрустил?
    
    Полно! Разве всплески, речи
    Сумрачных морей
    Стоят самой краткой встречи
    С госпожой твоей?
    
    Так ли с сердца бремя снимет
    Голубой простор,
    Как она, когда поднимет
    На тебя свой взор?
    
    Ты волен предаться гневу,
    Коль она молчит,
    Но покинуть королеву
    Для вассала — стыд».
    
    Так и ночью молчаливой,
    Днем и поутру
    Он стоит, красноречивый,
    За свою сестру.


    <1912>

    Ангел

    Крылья плещут в небесах, как знамя,
    Орлий клекот, бешеный полет —
    Половина туловища — пламя,
    Половина туловища — лед...


    Андрей Рублев

    Я твердо, я так сладко знаю,
    С искусством иноков знаком,
    Что лик жены подобен раю,
    Обетованному Творцом.
    
    Нос - это древа ствол высокий;
    Две тонкие дуги бровей
    Над ним раскинулись, широки,
    Изгибом пальмовых ветвей.
    
    Два вещих сирина, два глаза,
    Под ними сладостно поют,
    Велеречивостью рассказа
    Все тайны духа выдают.
    
    Открытый лоб - как свод небесный,
    И кудри - облака над ним;
    Их, верно, с робостью прелестной
    Касался нежный серафим.
    
    И тут же, у подножья древа,
    Уста - как некий райский цвет,
    Из-за какого матерь Ева
    Благой нарушила завет.
    
    Все это кистью достохвальной
    Андрей Рублев мне начертал,
    И в этой жизни труд печальный
    Благословеньем Божьим стал.


    <Январь 1916>

    Андрогин

    Тебе никогда не устанем молиться,
    Немыслимо-дивное Бог-Существо.
    Мы знаем, Ты здесь, Ты готов проявиться,
    Мы верим, мы верим в Твое торжество.
    
    Подруга, я вижу, ты жертвуешь много,
    Ты в жертву приносишь себя самое,
    Ты тело даешь для Великого Бога,
    Изысканно-нежное тело свое.
    
    Спеши же, подруга! Как духи, нагими,
    Должны мы исполнить старинный обет,
    Шепнуть, задыхаясь, забытое Имя
    И, вздрогнув, услышать желанный ответ.
    
    Я вижу, ты медлишь, смущаешься… Что же?!
    Пусть двое погибнут, чтоб ожил один,
    Чтоб странный и светлым с безумного ложа,
    Как феникс из пламени, встал Андрогин.
    
    И воздух — как роза, и мы — как виденья,
    То близок к отчизне своей пилигрим…
    И верь! Не коснется до нас наслажденье
    Бичом оскорбительно-жгучим своим.


    Анна Комнена

    Тревожный обломок старинных потемок,
    Дитя позабытых народом царей,
    С мерцанием взора на зыби Босфора
    Следит беззаботный полет кораблей.
    
    Прекрасны и грубы влекущие губы
    И странно-красивый изогнутый нос,
    Но взоры унылы, как холод могилы,
    И страшен разбросанный сумрак волос.
    
    У ног ее рыцарь надменный, как птица,
    Как серый орел пиренейских снегов.
    Он отдал сраженья за стон наслажденья,
    За женский, доступный для многих альков.
    
    Напрасно гремели о нем менестрели,
    Его отличали в боях короли —
    Он смотрит, безмолвный, как знойные волны,
    Дрожа, увлекают его корабли.
    
    И долго он будет ласкать эти груди
    И взором ловить ускользающий взор,
    А утром, спокойный, красивый и стройный,
    Он голову склонит под меткий топор.
    
    И снова в апреле заплачут свирели,
    Среди облаков закричат журавли,
    И в сад кипарисов от западных мысов
    За сладким позором придут корабли.
    
    И снова царица замрет, как блудница,
    Дразнящее тело свое обнажив.
    Лишь будет печальней, дрожа в своей спальне:
    В душе ее мертвый останется жив.
    
    Так сердце Комнены не знает измены,
    Но знает безумную жажду игры
    И темные муки томительной скуки,
    Сковавшей забытые смертью миры.


    Аннам

    Месяц стоит посредине
    Дивно-огромного неба,
    Ветер в бамбуковой чаще,
    Благоухающий воздух,
    Благословенна семья.
    
    Старшие в роще за чаем,
    Пьют и стихи повторяют,
    Из дому слышно гуденье,
    Там занимаются дети,
    Новорожденный кричит.
    
    Тот, кто живет этой жизнью,
    Полное знает блаженство.
    Что ему деньги и слава,
    Если он верит, что детям
    Должно его пережить?


    Анне Радловой

    Вы дали мне альбом открытый,
    Где пели струны длинных строк,
    Его унес я, и сердитый
    В пути защелкнулся замок.
    Печальный символ! Я томился,
    Я перед ним читал стихи,
    Молил, но он не отворился,
    Он был безжалостней стихий.
    И мне приходиться привыкнуть
    К сознанью, полному тоски,
    Что должен я в него проникнуть,
    Как в сердце ваше, — воровски.


    Африканская ночь

    Полночь сошла, непроглядная темень,
    Только река от луны блестит,
    А за рекой неизвестное племя,
    Зажигая костры, шумит.
    
    Завтра мы встретимся и узнаем,
    Кому быть властителем этих мест;
    Им помогает черный камень,
    Нам - золотой нательный крест.
    
    Вновь обхожу я бугры и ямы,
    Здесь будут вещи, мулы - тут.
    В этой унылой стране Сидамо
    Даже деревья не растут.
    
    Весело думать: если мы одолеем,-
    Многих уже одолели мы,-
    Снова дорога желтым змеем
    Будет вести с холмов на холмы.
    
    Если же завтра волны Уэбы
    В рев свой возьмут мой предсмертный вздох,
    Мертвый, увижу, как в бледном небе
    С огненным черный борется бог.


    1913, Восточная Африка

    Ахилл и Одиссей

               О д и с с е й
    
    Брат мой, я вижу глаза твои тусклые,
    Вместо доспехов меха леопарда
    С негой обвили могучие мускулы.
    Чувствую запах не крови, а нарда.
    
    Сладкими винами кубок твой полнится,
    Тщетно вождя ожидают в отряде.
    И завивает, как деве, невольница
    Черных кудрей твоих длинные пряди.
    
    Ты отдыхаешь под светлыми кущами.
    Сердце безгневно и взор твой лилеен
    В час, когда дебри покрыты бегущими,
    Поле — телами убитых ахеян.
    
    Каждое утро страдания новые...
    Вот — я раскрыл пред тобою одежды —
    Видишь, как кровь убегает багровая?
    Это не кровь, это наши надежды.
    
               А х  и л л
    
    Брось, Одиссей, эти стоны притворные.
    Красная кровь вас с землей не разлучит.
    А у меня она страшная, черная,
    В сердце скопилась и давит и мучит.


    <1907>

    Баллада (Влюбленные, чья грусть...)

    Влюбленные, чья грусть как облака,
    И нежные, задумчивые леди,
    Какой дорогой вас ведет тоска,
    К какой еще неслыханной победе
    Над чарой вам назначенных наследий?
    Где вашей вечной грусти и слезам
    Целительный предложится бальзам?
    Где сердце запылает, не сгорая?
    В какой пустыне явится глазам,
    Блеснет сиянье розового рая?
    
    Вот я нашел, и песнь моя легка,
    Как память о давно прошедшем бреде,
    Могучая взяла меня рука,
    Уже слетел к дрожащей Андромеде
    Персей в кольчуге из горящей меди.
    Пускай вдали пылает лживый храм,
    Где я теням молился и словам,
    Привет тебе, о родина святая!
    
    Влюбленные, пытайте рок, и вам
    Блеснет сиянье розового рая.
    В моей стране спокойная река,
    В полях и рощах много сладкой снеди,
    Там аист ловит змей у тростника,
    И в полдень, пьяны запахом камеди,
    Кувыркаются рыжие медведи.
    И в юном мире юноша Адам,
    Я улыбаюсь птицам и плодам,
    И знаю я, что вечером, играя,
    Пройдет Христос-младенец по водам,
    Блеснет сиянье розового рая.
    
           Посылка
    
    Тебе, подруга, эту песнь отдам.
    Я веровал всегда твоим стопам,
    Когда вела ты, нежа и карая,
    Ты знала все, ты знала, что и нам
    Блеснет сиянье розового рая.


    <1912>

    Баллада (Пять коней подарил мне мой друг Люцифер)

    Пять коней подарил мне мой друг Люцифер
    И одно золотое с рубином кольцо,
    Чтобы мог я спускаться в глубины пещер
    И увидел небес молодое лицо.
    
    Кони фыркали, били копытом, маня
    Понестись на широком пространстве земном,
    И я верил, что солнце зажглось для меня,
    Просияв, как рубин на кольце золотом.
    
    Много звездных ночей, много огненных дней
    Я скитался, не зная скитанью конца,
    Я смеялся порывам могучих коней
    И игре моего золотого кольца.
    
    Там, на высях сознанья — безумье и снег,
    Но коней я ударил свистящим бичем,
    Я на выси сознанья направил их бег
    И увидел там деву с печальным лицом.
    
    В тихом голосе слышались звоны струны,
    В странном взоре сливался с ответом вопрос,
    И я отдал кольцо этой деве луны
    За неверный оттенок разбросанных кос.
    
    И, смеясь надо мной, презирая меня,
    Люцифер распахнул мне ворота во тьму,
    Люцифер подарил мне шестого коня —
    И Отчаянье было названье ему.


    Блудный сын

    1
    
    Нет дома подобного этому дому!
    В нем книги и ладан, цветы и молитвы!
    Но, видишь, отец, я томлюсь по иному,
    Пусть в мире есть слезы, но в мире есть битвы.
    
    На то ли, отец, я родился и вырос,
    Красивый, могучий и полный здоровья,
    Чтоб счастье побед заменил мне твой клирос
    И гул изумленной толпы — славословья.
    
    Я больше не мальчик, не верю обманам,
    Надменность и кротость — два взмаха кадила,
    И Петр не унизится пред Иоанном,
    И лев перед агнцем, как в сне Даниила.
    
    Позволь, да твое приумножу богатство,
    Ты плачешь над грешным, а я негодую,
    Мечом укреплю я свободу и братство,
    Свирепых огнем научу поцелую.
    
    Весь мир для меня открывается внове,
    И я буду князем во имя Господне...
    О счастье! О пенье бунтующей крови!
    Отец, отпусти меня... завтра... сегодня!..
    
    2
    
    Как розов за портиком край небосклона!
    Как веселы в пламенном Тибре галеры!
    Пускай приведут мне танцовщиц Сидона
    И Тира, и Смирны... во имя Венеры.
    
    Цветов и вина, дорогих благовоний...
    Я праздную день мой в веселой столице!
    Но где же друзья мои, Цинна, Петроний?..
    А вот они, вот они, salve amice.
    
    Идите скорей, ваше ложе готово,
    И розы прекрасны, как женские щеки;
    Вы помните верно отцовское слово,
    Я послан сюда был исправить пороки...
    
    Но в мире, которым владеет превратность,
    Постигнув философов римских науку,
    Я вижу один лишь порок — неопрятность,
    Одну добродетель — изящную скуку.
    
    Петроний, ты морщишься? Будь я повешен,
    Коль ты недоволен моим сиракузским!
    Ты, Цинна, смеешься? Не правда ль, потешен
    Тот раб косоглазый и с черепом узким?
    
    3
    
    Я падаль сволок к тростникам отдаленным
    И пойло для мулов поставил в их стойла;
    Хозяин, я голоден, будь благосклонным,
    Позволь, мне так хочется этого пойла.
    
    За ригой есть куча лежалого сена,
    Быки не едят его, лошади тоже:
    Хозяин, твои я целую колена,
    Позволь из него приготовить мне ложе.
    
    Усталость — работнику помощь плохая,
    И слепнут глаза от соленого пота,
    О, день, только день провести, отдыхая...
    Хозяин, не бей! Укажи, где работа.
    
    Ах, в рощах отца моего апельсины,
    Как красное золото, полднем бездонным,
    Их рвут, их бросают в большие корзины
    Красивые девушки с пеньем влюбленным.
    
    И с думой о сыне там бодрствует ночи
    Старик величавый с седой бородою,
    Он грустен... пойду и скажу ему: «Отче,
    Я грешен пред Господом и пред тобою».
    
    4
    
    И в горечи сердце находит усладу:
    Вот сад, но к нему подойти я не смею,
    Я помню... мне было три года... по саду
    Я взапуски бегал с лисицей моею.
    
    Я вырос! Мой опыт мне дорого стоит,
    Томили предчувствия, грызла потеря...
    Но целое море печали не смоет
    Из памяти этого первого зверя.
    
    За садом возносятся гордые своды,
    Вот дом — это дедов моих пепелище,
    Он, кажется, вырос за долгие годы,
    Пока я блуждал, то распутник, то нищий.
    
    Там празднество: звонко грохочет посуда,
    Дымятся тельцы и румянится тесто,
    Сестра моя вышла, с ней девушка-чудо,
    Вся в белом и с розами, словно невеста.
    
    За ними отец... Что скажу, что отвечу,
    Иль снова блуждать мне без мысли и цели?
    Узнал... догадался... идет мне навстречу...
    И праздник, и эта невеста... не мне ли?!


    Болонья

    Нет воды вкуснее, чем в Романье,
    Нет прекрасней женщин, чем в Болонье,
    В лунной мгле разносятся признанья,
    От цветов струится благовонье.
    
    Лишь фонарь идущего вельможи
    На мгновенье выхватит из мрака
    Между кружев розоватость кожи,
    Длинный ус, что крутит забияка.
    
    И его скорей проносят мимо,
    А любовь глядит и торжествует.
    О, как пахнут волосы любимой,
    Как дрожит она, когда целует.
    
    Но вино, чем слаще, тем хмельнее,
    Дама, чем красивей, тем лукавей,
    Вот уже уходят ротозеи
    В тишине мечтать о высшей славе.
    
    И они придут, придут до света
    С мудрой думой о Юстиниане
    К темной двери университета,
    Векового логовища знаний.
    
    Старый доктор сгорблен в красной тоге,
    Он законов ищет в беззаконьи,
    Но и он порой волочит ноги
    По веселым улицам Болоньи.


    Больная земля

    Меня терзает злой недуг,
    Я вся во власти яда жизни,
    И стыдно мне моих подруг
    В моей сверкающей отчизне.
    
    При свете пламенных зарниц
    Дрожат под плетью наслаждений
    Толпы людей, зверей и птиц,
    И насекомых, и растений.
    
    Их отвратительным теплом
    И я согретая невольно,
    Несусь в пространстве голубом,
    Твердя старинное «довольно».
    
    Светила смотрят всё мрачней,
    Но час тоски моей недолог,
    И скоро в бездну мир червей
    Помчит ослабленный осколок.
    
    Комет бегущих душный чад
    Убьет остатки атмосферы,
    И диким ревом зарычат
    Пустыни, горы и пещеры.
    
    И ляжет жизнь в моей пыли,
    Пьяна от сока смертных гроздий,
    Сгниют и примут вид земли
    Повсюду брошенные кости.
    
    И снова будет торжество,
    И снова буду я единой,
    Необозримые равнины,
    И на равнинах никого.


    Больной

    В моём бреду одна меня томит
    Каких-то острых линий бесконечность,
    И непрерывно колокол звонит,
    Как бой часов отзванивал бы вечность.
    
    Мне кажется, что после смерти так
    С мучительной надеждой воскресенья
    Глаза вперяются в окрестный мрак,
    Ища давно знакомые виденья.
    
    Но в океане первозданной мглы
    Нет голосов, и нет травы зеленой,
    А только кубы, ромбы, да углы,
    Да злые, нескончаемые звоны.
    
    О, хоть бы сон настиг меня скорей!
    Уйти бы, как на праздник примиренья,
    На желтые пески седых морей,
    Считать большие, бурые каменья.


    Борьба

    Борьба одна: и там, где по холмам
    Под рёв звериный плещут водопады,
    И здесь, где взор девичий,— но, как там,
    Обезоруженному нет пощады.
    
    Что из того, что волею тоски
    Ты поборол нагих степей удушье;
    Все ломит стрелы, тупит все клинки,
    Как солнце золотое, равнодушье.
    
    Оно — морской утес: кто сердцем тих,
    Прильнет и выйдет, радостный, на сушу,
    Но тот, кто знает сладость бурь своих,
    Погиб... и бог его забудет душу.


    Брюсов и Сологуб

    Беда пришла для символиста: Брюсов
    Решил: «Теперь мне Северянин люб».
    Юдоль печали Федор Сологуб
    Сказал: «И я не из породы трусов».
    
    Однако столько ж минусов, как плюсов,
    В афере этой; с молоком у губ
    Игорь Васильич был совсем не глуп,
    Сбежал от них и остальных турусов.
    
    Орлы над бездной, где же <простыня?>
    Любимая, что ласково маня,
    Открыл под вами Игорь Северянин?
    
    Грозит вам бездна, имя ей просак.
    Уж вам друзья Олимпов и Пруссак.
    Был символизм и <весь?> от сердца ранен.


    * * *

    Был праздник веселый и шумный,
    Они повстречалися раз…
    Она была в неге безумной
    С манящим мерцанием глаз.
    
    А он был безмолвный и бледный,
    Усталый от призрачных снов.
    И он не услышал победный
    Могучий и радостный зов.
    
    Друг друга они не узнали
    И мимо спокойно прошли,
    Но звезды в лазури рыдали,
    И где-то напевы звучали
    О бледном обмане земли. 


    1904

    В библиотеке

          (М. Кузмину)
    
    О, пожелтевшие листы
    В стенах вечерних библиотек,
    Когда раздумья так чисты,
    А пыль пьянее, чем наркотик!
    
    Мне нынче труден мой урок.
    Куда от странной грезы деться?
    Я отыскал сейчас цветок
    В процессе древнем Жиль де Реца.
    
    Изрезан сетью бледных жил,
    Сухой, но тайно благовонный...
    Его, наверно, положил
    Сюда какой-нибудь влюбленный.
    
    Еще от алых женских губ
    Его пылали жарко щеки,
    Но взор очей уже был туп,
    И мысли холодно-жестоки.
    
    И, верно, дьявольская страсть
    В душе вставала, словно пенье,
    Что дар любви, цветок, увясть
    Был брошен в книге преступленья.
    
    И после, там, в тени аркад,
    В великолепьи ночи дивной
    Кого заметил тусклый взгляд,
    Чей крик но слышался призывный?
    
    Так много тайн хранит любовь,
    Так мучат старые гробницы!
    Мне ясно кажется, что кровь
    Пятнает многие страницы.
    
    И терн сопутствует венцу,
    И бремя жизни — злое бремя...
    Но что до этого чтецу,
    Неутомимому, как время!
    
    Мои мечты... они чисты,
    А ты, убийца дальний, кто ты?!
    О, пожелтевшие листы,
    Шагреневые переплеты!


    В Бретани

    Здравствуй, море! Ты из тех морей,
    По которым плавали галеры,
    В шелковых кафтанах кавалеры
    Покоряли варварских царей.
    
    Только странно, я люблю скорей
    Те моря суровые без меры,
    Где акулы, спруты и химеры —
    Ужас чернокожих рыбарей.
    
    Те моря... я слушаю их звоны,
    Ясно вижу их покров червленый
    В душной комнате, в тиши ночной
    
    В час, когда я — как стрела у лука,
    А душа — один восторг и мука
    Перед страшной женской красотой.
    


    В Вашей спальне

    Вы сегодня не вышли из спальни,
    И до вечера был я один,
    Сердце билось печальней, и дальний
    Падал дождь на узоры куртин.
    
    Ни стрельбы из японского лука,
    Ни гаданья по книгам стихов,
    Ни блок-нотов! Тяжелая скука
    Захватила и смяла без слов.
    
    Только вечером двери открылись,
    Там сошлись развлекавшие Вас:
    Вышивали, читали, сердились,
    Говорили и пели зараз.
    
    Я хотел тишины и печали,
    Я мечтал вас согреть тишиной,
    Но в душе моей чаши азалий
    Вдруг закрылись, и сами собой.
    
    Вы взглянули... и, стула бесстрастней,
    Встретил я Ваш приветливый взгляд,
    Помня мудрое правило басни,
    Что, чужой, не созрел виноград.


    В день рождения Мика

    Первая книга Гиперборея
    Вышла на свет, за себя не краснея,
    Если и будет краснеть вторая,
    То как Аврора молодая,
    Красными буквами пламенея,
    Видом прелестным сердца пленяя.


    * * *

    В дни нашей юности, исполненной страстей,
    Нас может чаровать изменчивый хорей:
    То схож с танцовщицей, а то с плакучей ивой,
    Сплетён из ужаса и нежности счастливой.
    Нам может нравится железный анапест,
    В котором слышится разбойничий наезд,
    Ночной галоп коня, стремящегося лугом,
    И море, взвившееся над <неразб.> стругом


    * * *

    В моих садах — цветы, в твоих — печаль.
    Приди ко мне, прекрасною печалью
    Заворожи, как дымчатой вуалью,
    Моих садов мучительную даль.
    
    Ты — лепесток иранских белых роз,
    Войди сюда, в сады моих томлений,
    Чтоб не было порывистых движений,
    Чтоб музыка была пластичных поз,
    
    Чтоб пронеслось с уступа на уступ
    Задумчивое имя Беатриче
    И чтоб не хор мэнад, а хор девичий
    Пел красоту твоих печальных губ.
    


    В небесах

    Ярче золота вспыхнули дни,
    И бежала Медведица-ночь.
    Догони ее, князь, догони,
    Зааркань и к седлу приторочь!
    
    Зааркань и к седлу приторочь,
    А потом в голубом терему
    Укажи на Медведицу-ночь
    Богатырскому Псу своему.
    
    Мертвой хваткой вцепляется Пес,
    Он отважен, силен и хитер,
    Он звериную злобу донес
    К медведям с незапамятных пор.
    
    Никуда ей тогда не спастись,
    И издохнет она наконец,
    Чтобы в небе спокойно паслись
    Козерог, и Овен, и Телец.
    


    <1910>

    В пустыне

    Давно вода в мехах иссякла,
    Но, как собака, не умру:
    Я в память дивного Геракла
    Сперва отдам себя костру.
    
    И пусть, пылая, жалят сучья,
    Грозит чернеющий Эреб,
    Какое странное созвучье
    У двух враждующих судеб!
    
    Он был героем, я — бродягой,
    Он — полубог, — полузверь,
    Но с одинаковой отвагой
    Стучим мы в замкнутую дверь.
    
    Пред смертью все, Терсит и Гектор,
    Равно ничтожны и славны,
    Я также выпью сладкий нектар
    В полях лазоревой страны


    <До 9 декабря 1908>, Царское Село

    В пути

    Кончено время игры,
    Дважды цветам не цвести.
    Тень от гигантской горы
    Пала на нашем пути.
    
    Область унынья и слез —
    Скалы с обеих сторон
    И оголенный утес,
    Где распростерся дракон.
    
    Острый хребет его крут,
    Вздох его — огненный смерч.
    Люди его назовут
    Сумрачным именем: Смерть.
    
    Что ж, обратиться нам вспять,
    Вспять повернуть корабли,
    Чтобы опять испытать
    Древнюю скудость земли?
    
    Нет, ни за что, ни за что!
    Значит, настала пора.
    Лучше слепое Ничто,
    Чем золотое Вчера!
    
    Вынем же меч-кладенец,
    Дар благосклонных наяд,
    Чтоб обрести, наконец
    Неотцветающий сад.


    В саду

    Целый вечер в саду рокотал соловей,
    И скамейка в далекой аллее ждала,
    И томила весна... Но она не пришла,
    Не хотела, иль просто пугалась ветвей.
    
    Оттого ли, что было томиться невмочь,
    Оттого ли, что издали плакал рояль,
    Было жаль соловья, и аллею, и ночь,
    И кого-то еще было тягостно жаль.
    
    — Не себя! Я умею забыться, грустя;
    Не ее! Если хочет, пусть будет такой;
    ...Но зачем этот день, как больное дитя,
    Умирал, не отмеченный Божьей Рукой?


    * * *

    В ущелье мрачном и утробном
    Аму-Дарьяльских котловин
    Всегда с другим, себе подобным,
    Холодный греется рубин.
    
    Быстротекущая, как воздух,
    Как жизнь бессмертная, Любовь
    В камеях, людях, птицах, звёздах
    Торопит огненную кровь.
    
    И никогда я не покину
    Мечту, что мы с тобой вдвоём,
    Прижавшись, как рубин к рубину,
    Тоскуем, плачем и поём.


    В четыре руки

    Звуки вьются, звуки тают...
    То по гладкой белой кости
    Руки девичьи порхают,
    Словно сказочные гостьи.
    
    И одни из них так быстры,
    Рассыпая звуки-искры,
    А другие величавы,
    Вызывая грезы славы.
    
    За спиною так лениво
    В вазе нежится сирень,
    И не грустно, что дождливый
    Проплывет неслышно день.


    * * *

    В шумном вихре юности цветущей
    Жизнь свою безумно я сжигал,
    День за днем, стремительно бегущий,
    Отдохнуть, очнуться не давал.
    
    Жить, как прежде больше не могу я,
    Я брожу, как охладелый труп,
    Я томлюсь по ласке поцелуя,
    Поцелуя милых женских губ.


    * * *

       (Наталье Владимировне Анненской)
    
    В этом альбоме писать надо длинные, длинные строки, как нити.
    Много в них можно дурного сказать, может быть, и хорошего много.
    Что хорошо или дурно в этом мире роскошных и ярких событий!
    Будьте правдивы и верьте в дьяволов, если Вы верите в бога.
    
    Если ж Вы верите в дьяволов, тех, что веселое, нежное губят,
    Знайте, что духи живут на земле, духи робкие, бледные, словно намеки,
    Вы их зовите к себе, и они к Вам придут, вас полюбят,
    Сказки расскажут о счастьи, правдивые, как эти длинные, длинные строки.


    * * *

    В этот мой благословенный вечер
    Собрались ко мне мои друзья,
    Все, которых я очеловечил,
    Выведя их из небытия.
    
    Гондла разговаривал с Гафизом
    О любви Гафиза и своей,
    И над ним склонялись по карнизам
    Головы волков и лебедей.
    
    Муза Дальних Странствий обнимала
    Зою, как сестру свою теперь,
    И лизал им ноги небывалый,
    Золотой и шестикрылый зверь.
    
    Мик с Луи подсели к капитанам,
    Чтоб послушать о морских делах,
    И перед любезным Дон Жуаном
    Фанни сладкий чувствовала страх.
    
    И по стенам начинались танцы,
    Двигались фигуры на холстах,
    Обезумели камбоджианцы
    На конях и боевых слонах.
    
    Заливались вышитые птицы,
    А дракон плясал уже без сил,
    Даже Будда начал шевелиться
    И понюхать розу попросил.
    
    И светились звезды золотые,
    Приглашенные на торжество,
    Словно апельсины восковые,
    Те, что подают на Рождество.
    
    «Тише крики, смолкните напевы!—
    Я вскричал.— И будем все грустны,
    Потому что с нами нету девы,
    Для которой все мы рождены».
    
    И пошли мы, пара вслед за парой,
    Словно фантастический эстамп,
    Через переулки и бульвары
    К тупику близ улицы Декамп.
    
    Неужели мы вам не приснились,
    Милая с таким печальным ртом,
    Мы, которые всю ночь толпились
    Перед занавешенным окном.


    * * *

    Вам, кавказские ущелья,
    Вам, причудливые мхи,
    Посвящаю песнопенья,
    Мои лучшие стихи.
    
    Как и вы, душа угрюма,
    Как и вы, душа мрачна,
    Как и вы, не любит шума,
    Ее манит тишина.
    
    Буду помнить вас повсюду,
    И хоть я в чужом краю,
    Но о вас я не забуду
    И теперь о вас пою.


    Варвары

    Когда зарыдала страна под немилостью Божьей
    И варвары в город вошли молчаливой толпою,
    На площади людной царица поставила ложе,
    Суровых врагов ожидала царица, нагою.
    
    Трубили герольды. По ветру стремились знамена,
    Как листья осенние, прелые, бурые листья.
    Роскошные груды восточных шелков и виссона
    С краев украшали литые из золота кисти.
    
    Царица была — как пантера суровых безлюдий,
    С глазами — провалами темного, дикого счастья.
    Под сеткой жемчужной вздымались дрожащие груди,
    На смуглых руках и ногах трепетали запястья.
    
    И зов ее мчался, как звоны серебряной лютни:
    «Спешите, герои, несущие луки и пращи!
    Нигде, никогда не найти вам жены бесприютней,
    Чьи жалкие стоны вам будут желанней и слаще!
    
    Спешите, герои, окованы медью и сталью,
    Пусть в бедное тело вопьются свирепые гвозди,
    И бешенством ваши нальются сердца и печалью
    И будут красней виноградных пурпуровых гроздий.
    
    Давно я ждала вас, могучие, грубые люди,
    Мечтала, любуясь на зарево ваших становищ.
    Идите ж, терзайте для муки расцветшие груди,
    Герольд протрубит — не щадите заветных сокровищ.
    
    Серебряный рог, изукрашенный костью слоновьей,
    На бронзовом блюде рабы протянули герольду,
    Но варвары севера хмурили гордые брови,
    Они вспоминали скитанья по снегу и по льду.
    
    Они вспоминали холодное небо и дюны,
    В зеленых трущобах веселые щебеты птичьи,
    И царственно-синие женские взоры... и струны,
    Которыми скальды гремели о женском величьи.
    
    Кипела, сверкала народом широкая площадь,
    И южное небо раскрыло свой огненный веер,
    Но хмурый начальник сдержал опененную лошадь,
    С надменной усмешкой войска повернул он на север.


    * * *

    Вдали от бранного огня
    Вы видите, как я тоскую.
    Мне надобно судьбу иную -
    Пустите в Персию меня!
    Наш коммисариат закрылся,
    Я таю, сохну день от дня,
    Взгляните как я истомился, -
    Пустите в Персию меня!
    На все мои вопросы: «Хуя!» -
    Вы отвечаете, дразня,
    Но я Вас, право, поцелую,
    Коль пустят в Персию меня.


    Венеция

    Поздно. Гиганты на башне
    Гулко ударили три.
    Сердце ночами бесстрашней.
    Путник, молчи и смотри.
    
    Город, как голос наяды,
    В призрачно-светлом былом,
    Кружев узорней аркады,
    Воды застыли стеклом.
    
    Верно, скрывают колдуний
    Завесы черных гондол
    Там, где огни на лагуне —
    Тысячи огненных пчел.
    
    Лев на колонне, и ярко
    Львиные очи горят,
    Держит Евангелье Марка,
    Как серафимы, крылат.
    
    А на высотах собора,
    Где от мозаики блеск,
    Чу, голубиного хора
    Вздох, воркованье и плеск.
    
    Может быть, это лишь шутка,
    Скал и воды колдовство,
    Марево? Путнику жутко,
    Вдруг... никого, ничего?
    
    Крикнул. Его не слыхали,
    Он, оборвавшись, упал
    В зыбкие, бледные дали
    Венецианских зеркал.


    <Март 1913>

    * * *

    Вероятно, в жизни предыдущей
    Я зарезал и отца и мать,
    Если в этой - Боже Присносущий!-
    Так позорно осужден страдать.
    
    Каждый день мой, как мертвец, спокойный,
    Все дела чужие, не мои,
    Лишь томленье вовсе недостойной,
    Вовсе платонической любви.
    
    Ах, бежать бы, скрыться бы, как вору,
    В Африку, как прежде, как тогда,
    Лечь под царственную сикомору
    И не подниматься никогда.
    
    Бархатом меня покроет вечер,
    А луна оденет в серебро,
    И быть может не припомнит ветер,
    Что когда-то я служил в бюро.


    <1917>

    * * *

    Ветла чернела на вершине,
    Грачи топорщились слегка,
    В долине неба синей-синей
    Паслись, как овцы, облака.
    И ты с покорностью во взоре
    Сказала: "Влюблена я в вас" -
    Кругом трава была, как море,
    Послеполуденный был час.
    
    Я целовал посланья лета,
    Тень трав на розовых щеках,
    Благоуханный праздник света
    На бронзовых твоих кудрях.
    И ты казалась мне желанной,
    Как небывалая страна,
    Какой-то край обетованный
    Восторгов, песен и вина.


    Вечер (Еще один ненужный день)

    Еще один ненужный день,
    Великолепный и ненужный!
    Приди, ласкающая тень,
    И душу смутную одень
    Своею ризою жемчужной.
    
    И ты пришла... Ты гонишь прочь
    Зловещих птиц — мои печали.
    О, повелительница ночь,
    Никто не в силах превозмочь
    Победный шаг твоих сандалий!
    
    От звезд слетает тишина,
    Блестит луна — твое запястье,
    И мне опять во сне дана
    Обетованная страна —
    Давно оплаканное счастье.


    <Ноябрь 1908>, Царское Село

    Вечер (Как этот ветер грузен, не крылат!)

    Как этот ветер грузен, не крылат!
    С надтреснутою дыней схож закат.
    
    И хочется подталкивать слегка
    Катящиеся вяло облака.
    
    В такие медленные вечера
    Коней карьером гонят кучера,
    
    Сильней веслом рвут воду рыбаки,
    Ожесточенней рубят лесники
    
    Огромные, кудрявые дубы...
    А те, кому доверены судьбы
    
    Вселенского движения и в ком
    Всех ритмов бывших и небывших дом,
    
    Слагают окрыленные стихи,
    Расковывая косный сон стихий.


    * * *

    Вечерний, медленный паук
    В траве сплетает паутину, —
    Надежды знак. Но, милый друг,
    Я взора на него не кину.
    
    Всю обольстительность надежд,
    Не жизнь, а только сон о жизни,
    Я оставляю для невежд,
    Для сонных евнухов и слизней.
    
    Мое «сегодня» на мечту
    Не променяю я и знаю,
    Что муки ада предпочту
    Лишь обещаемому раю, —
    
    Чтоб в час, когда могильный мрак
    Вольется в сомкнутые вежды,
    Не засмеялся мне червяк,
    Паучьи высосав надежды.


    Вечное

    Я в коридоре дней сомкнутых,
    Где даже небо тяжкий гнет,
    Смотрю в века, живу в минутах,
    Но жду Субботы из Суббот;
    
    Конца тревогам и удачам,
    Слепым блужданиям души...
    О день, когда я буду зрячим
    И странно знающим, спеши!
    
    Я душу обрету иную,
    Все, что дразнило, уловя.
    Благословлю я золотую
    Дорогу к солнцу от червя.
    
    И тот, кто шел со мною рядом
    В громах и кроткой тишине, —
    Кто был жесток к моим усладам
    И ясно милостив к вине;
    
    Учил молчать, учил бороться,
    Всей древней мудрости земли, —
    Положит посох, обернется
    И скажет просто: «мы пришли».


    * * *

    Взгляните: вот гусары смерти!
    Игрою ратных перемен
    Они, отчаянные черти,
    Побеждены и взяты в плен.
    
    Зато бессмертные гусары,
    Те не сдаются никогда,
    Войны невзгоды и удары
    Для них как воздух и вода.
    
    Ах, им опасен плен единый,
    Опасен и безумно люб,
    Девичьей шеи лебединой
    И милых рук, и алых губ.


    Видение

    Лежал истомленный на ложе болезни
    (Что горше, что тягостней ложа болезни?),
    И вдруг загорелись усталые очи,
    Он видит, он слышит в священном восторге —
    Выходят из мрака, выходят из ночи
    Святой Пантелеймон и воин Георгий.
    
    Вот речь начинает святой Пантелеймон
    (Так сладко, когда говорит Пантелеймон)
    — «Бессонны твои покрасневшие вежды,
    Пылает и душит твое изголовье,
    Но я прикоснусь к тебе краем одежды
    И в жилы пролью золотое здоровье». —
    
    И другу вослед выступает Георгий
    (Как трубы победы, вещает Георгий)
    — «От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья,
    Но сильного слезы пред Богом неправы,
    И Бог не слыхал твоего отреченья,
    Ты встанешь заутра, и встанешь для славы». —
    
    И скрылись, как два исчезающих света
    (Средь мрака ночного два яркие света),
    Растущего дня надвигается шорох,
    Вот солнце сверкнуло, и встал истомленный
    С надменной улыбкой, с весельем во взорах
    И с сердцем, открытым для жизни бездонной.


    Вилла Боргезе

    Из камня серого иссеченные, вазы
    И купы царственные ясени, и бук,
    И от фонтанов ввысь летящие алмазы,
    И тихим вечером баюкаемый луг.
    
    В аллеях сумрачных затерянные пары
    Так по-осеннему тревожны и бледны,
    Как будто полночью их мучают кошмары,
    Иль пеньем ангелов сжигают душу сны.
    
    Здесь принцы, грезили о крови и железе,
    А девы нежные о счастии в двоем,
    Здесь бледный кардинал пронзил себя ножом...
    
    Но дальше, призраки! Над виллою Боргезе
    Сквозь тучи золотом блеснула вышина, —
    То учит забывать встающая луна.
    


    Влюбленная в дьявола

    Что за бледный и красивый рыцарь
    Проскакал на вороном коне,
    И какая сказочная птица
    Кружилась над ним в вышине?
    
    И какой печальный взгляд он бросил
    На мое цветное окно,
    И зачем мне сделался несносен
    Мир родной и знакомый давно?
    
    И зачем мой старший брат в испуге
    При дрожащем мерцаньи свечи
    Вынимал из погребов кольчуги
    И натачивал копья и мечи?
    
    И зачем сегодня в капелле
    Все сходились, читали псалмы,
    И монахи угрюмые пели
    Заклинанья против мрака и тьмы?
    
    И спускался сумрачный астролог
    С заклинательной башни в дом,
    И зачем был так странно долог
    Его спор с моим старым отцом?
    
    Я не знаю, ничего не знаю,
    Я еще так молода,
    Но я все же плачу, и рыдаю,
    И мечтаю всегда.


    <Апрель 1907>

    * * *

    Во мраке безрадостном ночи,
    Душевной больной пустоты
    Мне светят лишь дивные очи
    Ее неземной красоты.
    
    За эти волшебные очи
    Я с радостью, верь, отдаю
    Мое наболевшее сердце,
    Усталую душу мою.
    
    За эти волшебные очи
    Я смело в могилу сойду,
    И первое, лучшее счастье
    В могиле сырой я найду.
    
    А очи, волшебные очи,
    Так грустно глядят на меня,
    Исполнены тайной печали,
    Исполнены силой огня.
    
    Напрасно родятся мечтанья,
    Напрасно волнуется кровь.
    Могу я внушить состраданье,
    Внушить не могу я любовь.
    
    Летит равнодушное время
    И быстро уносится в даль,
    А в сердце холодное бремя
    И душу сжигает печаль.


    * * *

    Во тьме пещерной и утробной
    Аму-Дарьяльских котловин
    Всегда с другим себе подобный,
    Холодный греется рубин...


    Возвращение

                      Анне Ахматовой
    
    Я из дому вышел, когда все спали,
    Мой спутник скрывался у рва в кустах,
    Наверно, наутро меня искали,
    Но было поздно, мы шли в полях.
    
    Мой спутник был желтый, худой, раскосый,
    О, как я безумно его любил!
    Под пестрой хламидой он прятал косу,
    Глазами гадюки смотрел и ныл.
    
    О старом, о странном, о безбольном,
    О вечном слагалось его нытье,
    Звучало мне звоном колокольным,
    Ввергало в истому, в забытье.
    
    Мы видели горы, лес и воды,
    Мы спали в кибитках чужих равнин,
    Порою казалось - идем мы годы,
    Казалось порою - лишь день один.
    
    Когда ж мы достигли стены Китая,
    Мой спутник сказал мне: "Теперь прощай.
    Нам разны дороги: твоя - святая,
    А мне, мне сеять мой рис и чай".
    
    На белом пригорке, над полем чайным,
    У пагоды ветхой сидел Будда.
    Пред ним я склонился в восторге тайном.
    И было сладко, как никогда.
    
    Так тихо, так тихо над миром дольным,
    С глазами гадюки, он пел и пел
    О старом, о странном, о безбольном,
    О вечном, и воздух вокруг светлел.


    <1912>

    Воин Агамемнона

    Смутную душу мою тяготит
              Странный и страшный вопрос:
    Можно ли жить, если умер Атрид,
              Умер на ложе из роз?
    
    Все, что нам снилось всегда и везде,
              Наше желанье и страх,
    Все отражалось, как в чистой воде,
              В этих спокойных очах.
    
    В мышцах жила несказанная мощь,
              Нега — в изгибе колен,
    Был он прекрасен, как облако, — вождь
              Золотоносных Микен.
    
    Что я? Обломок старинных обид
              Дротик, упавший в траву.
    Умер водитель народов, Атрид, —
              Я же, ничтожный, живу.
    
    Манит прозрачность глубоких озер,
              Смотрит с укором заря.
    Тягостен, тягостен этот позор —
              Жить, потерявши царя!


    Война

                  М. М. Чичагову
    
    Как собака на цепи тяжелой,
    Тявкает за лесом пулемет,
    И жужжат шрапнели, словно пчелы,
    Собирая ярко-красный мед.
    
    А «ура» вдали — как будто пенье
    Трудный день окончивших жнецов.
    Скажешь: это — мирное селенье
    В самый благостный из вечеров.
    
    И воистину светло и свято
    Дело величавое войны.
    Серафимы, ясны и крылаты,
    За плечами воинов видны.
    
    Тружеников, медленно идущих,
    На полях, омоченных в крови,
    Подвиг сеющих и славу жнущих,
    Ныне, Господи, благослови.
    
    Как у тех, что гнутся над сохою,
    Как у тех, что молят и скорбят,
    Их сердца горят перед Тобою,
    Восковыми свечками горят.
    
    Но тому, о Господи, и силы
    И победы царский час даруй,
    Кто поверженному скажет: «Милый,
    Вот, прими мой братский поцелуй!»


    <1914>

    Волшебная скрипка

          Валерию Брюсову
    
    Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
    Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
    Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
    Что такое темный ужас начинателя игры!
    
    Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,
    У того исчез навеки безмятежный свет очей,
    Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
    Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.
    
    Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,
    Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,
    И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,
    И когда пылает запад и когда горит восток.
    
    Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье,
    И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, —
    Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи
    В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.
    
    Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело,
    В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.
    И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело,
    И невеста зарыдает, и задумается друг.
    
    Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!
    Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча.
    На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ
    И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!


    Ворота рая

    Не семью печатями алмазными
    В Божий рай замкнулся вечный вход,
    Он не манит блеском и соблазнами,
    И его не ведает народ.
    
    Это дверь в стене, давно заброшенной,
    Камни, мох, и больше ничего,
    Возле — нищий, словно гость непрошенный,
    И ключи у пояса его.
    
    Мимо едут рыцари и латники,
    Трубный вой, бряцанье серебра,
    И никто не взглянет на привратника,
    Светлого апостола Петра.
    
    Все мечтают: «Там, у Гроба Божия,
    Двери рая вскроются для нас,
    На горе Фаворе, у подножия,
    Прозвенит обетованный час».
    
    Так проходит медленное чудище,
    Завывая, трубит звонкий рог,
    И апостол Петр в дырявом рубище,
    Словно нищий, бледен и убог.


    Воспоминание (Когда в полночной тишине)

    Когда в полночной тишине
    Мелькнет крылом и крикнет филин,
    Ты вдруг прислонишься к стене,
    Волненьем сумрачным осилен.
    
    О чем напомнит этот звук,
    Загадка вещая для слуха?
    Какую смену древних мук,
    Какое жало в недрах духа?
    
    Былое память воскресит,
    И снова с плачем похоронит
    Восторг, который был открыт
    И не был узнан, не был понят.
    
    Тот сон, что в жизни ты искал,
    Внезапно сделается ложным,
    И мертвый черепа оскал
    Тебе шепнет о невозможном.
    
    Ты прислоняешься к стене,
    А в сердце ужас и тревога,
    Так страшно слышать в тишине
    Шаги неведомого бога.
    
    Но миг! И, чуя близкий плен,
    С душой, отдавшейся дремоте,
    Ты промелькнешь средь белых пен
    В береговом водовороте.


    Воспоминание (Над пучиной в полуденный час)

    Над пучиной в полуденный час
    Пляшут искры, и солнце лучится,
    И рыдает молчанием глаз
    Далеко залетевшая птица.
    
    Заманила зеленая сеть
    И окутала взоры туманом,
    Ей осталось лететь и лететь
    До конца над немым океаном.
    
    Прихотливые вихри влекут,
    Бесполезны мольбы и усилья,
    И на землю ее не вернут
    Утомленные белые крылья.
    
    И когда я увидел твой взор,
    Где печальные скрылись зарницы,
    Я заметил в нем тот же укор,
    Тот же ужас измученной птицы.


    <Август 1907>, Париж

    Восьмистишье

    Ни шороха полночных далей,
    Ни песен, что певала мать, —
    Мы никогда не понимали
    Того, что стоило понять.
    И, символ горнего величья,
    Как некий благостный завет,
    Высокое косноязычье
    Тебе даруется, поэт.


    * * *

    Вот гиацинты под блеском
    Электрического фонаря,
    Под блеском белым и резким
    Зажглись и стоят, горя.
    
    И вот душа пошатнулась,
    Словно с ангелом говоря,
    Пошатнулась и вдруг качнулась
    В сине-бархатные моря.
    
    И верит, что выше свода
    Небесного Божий свет,
    И знает, что, где свобода
    Без Бога, там света нет.
    
    Когда и вы захотите
    Узнать, в какие сады
    Ее увел повелитель,
    Создатель каждой звезды,
    
    И как светлы лабиринты
    В садах за Млечным Путем —
    Смотрите на гиацинты
    Под электрическим фонарем.


    * * *

    Всадник ехал по дороге,
    Было поздно, выли псы,
    Волчье солнце — месяц строгий —
    Лил сиянье на овсы.
    
    И внезапно за деревней
    Белый камень возле пня
    Испугал усмешкой древней
    Задремавшего коня.
    
    Тот метнулся: темным бредом
    Вдруг ворвался в душу сам
    Древний ужас, тот, что ведом
    В мире только лошадям.
    
    Дальний гул землетрясений,
    Пестрых тигров хищный вой
    И победы привидений
    Над живыми в час ночной.
    
    Очи круглы и кровавы,
    Ноздри, пеною полны,
    Конь, как буря, топчет травы,
    Разрывает грудью льны.
    
    Он то стелется по шири,
    То слетает с диких круч,
    И не знает, где он — в мире,
    Или в небе между туч.
    
    Утро. Камень у дороги
    Робко спрятал свой оскал,
    Волчье солнце — месяц строгий —
    Освещать его устал.
    
    На селе собаки выли,
    Люди хмуро в церковь шли,
    Конь один пришел весь в мыле,
    Господина не нашли.


    * * *

    Всё ясно для чистого взора:
    И царский венец, и суму,
    Суму нищеты и позора, —
    Я всё беспечально возьму.
    
    Пойду я в шумящие рощи,
    В забытый хозяином сад,
    Чтоб ельник, корявый и тощий
    Внезапно обрадовал взгляд.
    
    Там брошу лохмотья и лягу
    И буду во сне королем,
    А люди увидят бродягу
    С бескровно-землистым лицом.
    
    Я знаю, что я зачарован
    Заклятьем сумы и венца,
    И если б я был коронован,
    Мне снилась бы степь без конца.


    Встреча

          Акростих
    
    Молюсь звезде моих побед,
    Алмазу древнего востока,
    Широкой степи, где мой бред —
    Езда всегда навстречу рока.
    
    Как неожидан блеск ручья
    У зеленеющих платанов!
    Звенит душа, звенит струя —
    Мир снова царство великанов.
    
    И всё же темная тоска
    Нежданно в поле мне явилась,
    От встречи той прошли века
    И ничего не изменилось.
    
    Кривой клюкой взметая пыль,
    Ах, верно направляясь к раю,
    Ребенок мне шепнул: «Не ты ль?»
    А я ему в ответ; «Не знаю.
    
    Верь!» — и его коснулся губ
    Атласных... Боже! Здесь, на небе ль?
    Едва ли был я слишком груб,
    Ведь он был прям, как нежный стебель.
    
    Он руку оттолкнул мою
    И отвечал: «Не узнаю!»


    Вступление (Оглушенная ревом и топотом...)

    Оглушенная ревом и топотом,
    Облеченная в пламя и дымы,
    О тебе, моя Африка, шепотом
    В небесах говорят серафимы.
    
    И твое раскрывая Евангелье,
    Повесть жизни ужасной и чудной,
    О неопытном думают ангеле,
    Что приставлен к тебе, безрассудной.
    
    Про деянья свои и фантазии,
    Про звериную душу послушай,
    Ты, на дереве древней Евразии
    Исполинской висящая грушей.
    
    Обреченный тебе, я поведаю
    О вождях в леопардовых шкурах,
    Что во мраке лесов за победою
    Водят полчища воинов хмурых;
    
    О деревнях с кумирами древними,
    Что смеются улыбкой недоброй,
    И о львах, что стоят над деревнями
    И хвостом ударяют о ребра.
    
    Дай за это дорогу мне торную,
    Там, где нету пути человеку,
    Дай назвать моим именем черную,
    До сих пор не открытую реку.
    
    И последняя милость, с которою
    Отойду я в селенья святые,
    Дай скончаться под той сикоморою,
    Где с Христом отдыхала Мария.


    <1918>

    * * *

    Вы все, паладины Зеленого Храма,
    Над пасмурным морем следившие румб,
    Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,
    Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!
    
    Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,
    Синдбад-Мореход и могучий Улисс,
    0 ваших победах гремят в дифирамбе
    Седые валы, набегая на мыс!
    
    А вы, королевские псы, флибустьеры,
    Хранившие золото в темном порту,
    Скитальцы арабы, искатели веры
    И первые люди на первом плоту!
    
    И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
    Кому опостылели страны отцов,
    Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
    Внимая заветам седых мудрецов!
    
    Как странно, как сладко входить в ваши грезы,
    Заветные ваши шептать имена,
    И вдруг догадаться, какие наркозы
    Когда-то рождала для вас глубина!
    
    И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
    Куда не ступала людская нога,
    Где в солнечных рощах живут великаны
    И светят в прозрачной воде жемчуга.
    
    С деревьев стекают душистые смолы,
    Узорные листья лепечут: «Скорей,
    Здесь реют червонного золота пчелы,
    Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»
    
    И карлики с птицами спорят за гнезда,
    И нежен у девушек профиль лица...
    Как будто не все пересчитаны звезды,
    Как будто наш мир не открыт до конца!


    * * *

    «Вы задумчивы, маркиза?
                Вы больны?
    — Ах, мой друг, одни капризы
                От луны.
    
    Я люблю вас с новой страстью
                Вновь и вновь.
    — Я давно не верю в счастье
                И любовь.
    
    Но вокруг нас бродят пары,
                Влюблены.
    — Это чары, только чары
                От луны.
    
    Я хочу иль их развеять
                Иль пропасть.
    — Ах, Луи, как сладко верить
                В вашу власть!
    
    Но какой искать награды
                Я бы мог?
    — Боже! Всё, чего вам надо,
                Мой цветок?
    
    Если так, то всё готово,
                Я нашёл.
    Но должны сдержать вы слово.
                — Хорошо!»
    
    И помчали духи мрака
                В вышину:
    Сирано де Бержераком
                На луну.
    
    И рука его простёрла
                Звонкий бич,
    Чтоб схватить луну за горло
                И избить.


    * * *

    Вы пленены игрой цветов и линий,
    У Вас в душе и радость, и тоска,
    Когда весной торжественной и синей
    Так четко в небе стынут облака.
    
    И рады Вы, когда ударом кисти
    Вам удается их сплести в одно,
    Еще светлей, нежней и золотистей
    Перенести на Ваше полотно.
    
    И грустно Вам, что мир неисчерпаем,
    Что до конца нельзя его пройти,
    Что из того, что было прежде раем,
    Теперь идут все новые пути.
    
    Но рок творцов не требует участья,
    Им незнакома горечь слова — «жаль»,
    И если всё слепительнее счастье,
    Пусть будет все томительней печаль.


    Выбор

    Созидающий башню сорвется,
    Будет страшен стремительный лет,
    И на дне мирового колодца
    Он безумье свое проклянет.
    
    Разрушающий будет раздавлен,
    Опрокинут обломками плит,
    И, Всевидящим Богом оставлен,
    Он о муке своей возопит.
    
    А ушедший в ночные пещеры
    Или к заводям тихой реки
    Повстречает свирепой пантеры
    Наводящие ужас зрачки.
    
    Не спасешься от доли кровавой,
    Что земным предназначила твердь.
    Но молчи: несравненное право -
    Самому выбирать свою смерть.
    


    <Осень 1906>

    Галла

    Восемь дней от Харрара я вел караван
    Сквозь Черчерские дикие горы
    И седых на деревьях стрелял обезьян,
    Засыпал средь корней сикоморы.
    
    На девятую ночь я увидел с горы -
    Этот миг никогда не забуду -
    Там, внизу, в отдаленной равнине, костры,
    Точно красные звезды, повсюду.
    
    И помчались один за другими они,
    Точно тучи в сияющей сини,
    Ночи трижды святые и странные дни
    На широкой галасской равнине.
    
    Все, к чему приближался навстречу я тут,
    Было больше, чем видел я раньше:
    Я смотрел, как огромных верблюдов пасут
    У широких прудов великанши.
    
    Как саженного роста галласы, скача
    В леопардовых шкурах и львиных,
    Убегающих страусов рубят сплеча
    На горячих конях-исполинах.
    
    И как поят парным молоком старики
    Умирающих змей престарелых...
    И, мыча, от меня убегали быки,
    Никогда не видавшие белых.
    
    Временами я слышал у входа пещер
    Звуки песен и бой барабанов,
    И тогда мне казалось, что я Гулливер,
    Позабытый в стране великанов.
    
    И таинственный город, тропический Рим,
    Шейх-Гуссейн я увидел высокий,
    Поклонился мечети и пальмам святым,
    Был допущен пред очи пророка.
    
    Жирный негр восседал на персидских коврах
    В полутемной неубранной зале,
    Точно идол, в браслетах, серьгах и перстнях,
    Лишь глаза его дивно сверкали.
    
    Я склонился, он мне улыбнулся в ответ,
    По плечу меня с лаской ударя,
    Я бельгийский ему подарил пистолет
    И портрет моего государя.
    
    Все расспрашивал, много ли знают о нем
    В отдаленной и дикой России...
    Вплоть до моря он славен своим колдовством,
    И дела его точно благие.
    
    Если мула в лесу ты не можешь найти
    Или раб убежал беспокойный,
    Все получишь ты вдруг, обещав принести
    Шейх-Гуссейну подарок пристойный.


    <1918, 1921>

    Генуя

    В Генуе, в палаццо дожей
    Есть старинные картины,
    На которых странно схожи
    С лебедями бригантины.
    
    Возле них, сойдясь гурьбою,
    Моряки и арматоры
    Все ведут между собою
    Вековые разговоры,
    
    С блеском глаз, с усмешкой важной,
    Как живые, неживые…
    От залива ветер влажный
    Спутал бороды седые.
    
    Миг один, и будет чудо;
    Вот один из них, смелея,
    Опросит: — «Вы синьор, откуда,
    Из Ливорно иль Пирея?
    
    «Если будете в Брабанте,
    Там мой брат торгует летом,
    Отвезите бочку кьянти
    От меня ему с приветом».


    * * *

    Гибель близка человечьей породы,
    Зевс поднимается пылью на них,
    Рухнут с уступов шумящие воды,
    Выступят воды из трещин земных.
    Смерти средь воя, и свиста, и стона
    Не избежит ни один человек,
    Кроме того, кто из крепкого клена
    Под время выспросит верный ковчег.
    
    * Из неоконченного рассказа "Девка ли он"


    <1919-1921>

    Гиена

    Над тростником медлительного Нила,
    Где носятся лишь бабочки да птицы,
    Скрывается забытая могила
    Преступной, но пленительной царицы.
    
    Ночная мгла несет свои обманы,
    Встает луна, как грешная сирена,
    Бегут белесоватые туманы,
    И из пещеры крадется гиена.
    
    Её стенанья яростны и грубы,
    Её глаза зловещи и унылы,
    И страшны угрожающие зубы
    На розоватом мраморе могилы.
    
    "Смотри, луна, влюблённая в безумных,
    Смотрите, звезды, стройные виденья,
    И темный Нил, владыка вод бесшумных,
    И бабочки, и птицы, и растенья.
    
    Смотрите все, как шерсть моя дыбится,
    Как блещут взоры злыми огоньками,
    Не правда ль, я такая же царица,
    Как та, что спит под этими камнями?
    
    В ней билось сердце, полное изменой,
    Носили смерть изогнутые брови,
    Она была такою же гиеной,
    Она, как я, любила запах крови".
    
    По деревням собаки воют в страхе,
    В домах рыдают маленькие дети,
    И хмурые хватаются феллахи
    За длинные безжалостные плети.


    <Сентябрь 1907>, Париж

    Гиппопотам

    Гиппопотам с огромным брюхом
    Живет в Яванских тростниках,
    Где в каждой яме стонут глухо
    Чудовища, как в страшных снах.
    
    Свистит боа, скользя над кручей,
    Тигр угрожающе рычит,
    И буйвол фыркает могучий,
    А он пасется или спит.
    
    Ни стрел, ни острых ассагаев, —
    Он не боится ничего,
    И пули меткие сипаев
    Скользят по панцырю его.
    
    И я в родне гиппопотама:
    Одет в броню моих святынь,
    Иду торжественно и прямо
    Без страха посреди пустынь.


    * * *

    Гляжу на Ваше платье синее,
    Как небо в дальней Абиссинии,
    И украшаю Ваш альбом
    Повествованием о том.


    Городок

    Над широкою рекой,
    Пояском-мостом перетянутой,
    Городок стоит небольшой,
    Летописцем не раз помянутый.
    
    Знаю, в этом городке —
    Человечья жизнь настоящая,
    Словно лодочка на реке,
    К цели ведомой уходящая.
    
    Полосатые столбы
    У гауптвахты, где солдатики
    Под пронзительный вой трубы
    Маршируют, совсем лунатики.
    
    На базаре всякий люд,
    Мужики, цыгане, прохожие, —
    Покупают и продают,
    Проповедуют Слово Божие.
    
    В крепко-слаженных домах
    Ждут хозяйки белые, скромные,
    В самаркандских цветных платках,
    А глаза все такие темные.
    
    Губернаторский дворец
    Пышет светом в часы вечерние,
    Предводителев жеребец —
    Удивление всей губернии.
    
    А весной идут, таясь,
    На кладбище девушки с милыми,
    Шепчут, ластясь: «Мой яхонт-князь!»
    И целуются над могилами.
    
    Крест над церковью взнесен,
    Символ власти ясной, Отеческой,
    И гудит малиновый звон
    Речью мудрою, человеческой.


    Гроза ночная и темная

    На небе сходились тяжелые, грозные тучи,
    Меж них багровела луна, как смертельная рана,
    Зеленого Эрина воин, Кухулин могучий
    Упал под мечом короля океана, Сварана.
    
    И волны шептали сибиллы седой заклинанья,
    Шатались деревья от песен могучего вала,
    И встретил Сваран исступленный в грозе ликованья
    Героя героев, владыку пустыни, Фингала.
    
    Друг друга сжимая в объятьях, сверкая доспехом,
    Они начинают безумную, дикую пляску,
    И ветер приветствует битву рыдающим смехом,
    И море грохочет свою вековечную сказку.
    
    Когда я устану от ласковых, нежных объятий,
    Когда я устану от мыслей и слов повседневных -
    Я слышу, как воздух трепещет от гнева проклятий,
    Я вижу на холме героев, могучих и гневных.


    <Осень 1905>

    * * *

    Грустно мне, что август мокрый
    Наших коней расседлал,
    Занавешивает окна,
    Запирает сеновал.
    
    И садятся в поезд сонный,
    Смутно чувствуя покой,
    Кто мечтательно влюбленный,
    Кто с разбитой головой.
    
    И к Тебе, великий Боже,
    Я с одной мольбой приду:
    — Сделай так, чтоб было то же
    Здесь и в будущем году.
    


    * * *

    Да! Мир хорош, как старец у порога,
    Что путника ведет во имя Бога
    В заране предназначенный покой,
    А вечером, простой и благодушный,
    Приказывает дочери послушной
    Войти к нему и стать его женой.
    
    Но кто же я, отступник богомольный,
    Обретший всё и вечно недовольный,
    Сдружившийся с луной и тишиной?
    Мне это счастье — только указанье,
    Что мне не лжет мое воспоминанье,
    И пил я воду родины иной.
    


    Дагомея

    Царь сказал своему полководцу: «Могучий,
    Ты высок, точно слон дагомейских лесов,
    Но ты все-таки ниже торжественной кучи
    Отсеченных тобой человечьих голов.
    
    «И, как доблесть твоя, о, испытанный воин,
    Так и милость моя не имеет конца.
    Видишь солнце над морем? Ступай! Ты достоин
    Быть слугой моего золотого отца».
    
    Барабаны забили, защелкали бубны,
    Преклоненные люди завыли вокруг,
    Амазонки запели протяжно, и трубный
    Прокатился по морю от берега звук.
    
    Полководец царю поклонился в молчаньи
    И с утеса в бурливую воду прыгнул,
    И тонул он в воде, а казалось, в сияньи
    Золотого закатного солнца тонул.
    
    Оглушали его барабаны и клики,
    Ослепляли соленые брызги волны,
    Он исчез. И блестело лицо у владыки,
    Точно черное солнце подземной страны.


    * * *

    Далеко мы с тобой на лыжах
    Отошли от родимых сел.
    Вечер в клочьях багряно-рыжих,
    Снег корявые пни замел.
    
    Вместе с солнцем иссякла сила,
    И в глаза нам взглянула беда.
    И тогда ты меня любила,
    Целовала меня ты тогда.
    
    А теперь ты опять чужая,
    И улыбка твоя — не мне.
    Недоступнее Божьего рая
    Мне дорога к снежной стране.


    Дамара

        Готентотская космогония
    
    Человеку грешно гордиться,
    Человека ничтожна сила:
    Над землею когда-то птица
    Человека сильней царила.
    
    По утрам выходила рано
    К берегам крутым океана
    И глотала целые скалы,
    Острова целиком глотала.
    
    А священными вечерами
    Над высокими облаками,
    Поднимая голову, пела,
    Пела Богу про Божье дело.
    
    А ногами чертила знаки,
    Те, что знают в подземном мраке,
    Всё, что будет, и всё, что было,
    На песке ногами чертила.
    
    И была она так прекрасна,
    Так чертила, пела согласно,
    Что решила с Богом сравниться
    Неразумная эта птица.
    
    Бог, который весь мир расчислил,
    Угадал ее злые мысли
    И обрек ее на несчастье,
    Разорвал ее на две части.
    
    И из верхней части, что пела,
    Пела Богу про Божье дело,
    Родились на свет готентоты
    И поют, поют без заботы.
    
    А из нижней, чертившей знаки,
    Те, что знают в подземном мраке,
    Появились на свет бушмены,
    Украшают знаками стены.
    
    А вот перья, что улетели
    Далеко в океан, доселе
    Всё плывут, как белые люди;
    И когда их довольно будет,
    
    Вновь срастутся былые части
    И опять изведают счастье.
    В белых перьях большая птица
    На своей земле поселится.


    Два Адама

    Мне странно сочетанье слов — «я сам»,
    Есть внешний, есть и внутренний Адам.
    
    Стихи слагая о любви нездешней,
    За женщиной ухаживает внешний.
    
    А внутренний, как враг, следит за ним,
    Унылой злобою всегда томим.
    
    И если внешний хитрыми речами,
    Улыбкой нежной, синими очами
    
    Сумеет женщину приворожить,
    То внутренний кричит: «Тому не быть!
    
    Не знаешь разве ты, как небо сине,
    Как веселы широкие пустыни,
    
    И что другая, дивно полюбя,
    На ангельских тропинках ждет тебя?»
    
    Но если внешнего напрасны речи
    И женщина с ним избегает встречи,
    
    Не хочет ни стихов его, ни глаз —
    В безумьи внутренний: «Ведь в первый раз
    
    Мы повстречали ту, что нас обоих
    В небесных успокоила б покоях.
    
    Ах ты, ворона!» Так среди равнин
    Бредут, бранясь, Пьеро и Арлекин.


    Два сна

                   I
    
    Весь двор усыпан песком,
    Цветами редкосными вышит,
    За ним сиял высоки дом
    Своей эмалевою крышей.
    
    А за стеной из тростника,
    Работы тщательной и тонкой,
    Шумела Желтая река,
    И пели лодочники звонко.
    
    Лай-Це ступила на песок,
    Обвороженная сияньем,
    В лицо ей веял ветерок
    Неведомым благоуханьем.
    
    Как будто первый раз на свет
    Она взглянула, веял ветер,
    Хотя уж целых десять лет
    Она жила на этом свете.
    
    И благонравное дитя
    Ступало тихо, как во храме,
    Совсем неслышно шелестя
    Кроваво-красными шелками.
    
    Когда, как будто принесен
    Из-под земли, раздался рокот.
    Старинный бронзовый дракон
    Ворчал на каменных воротах:
    
    «Я пять столетий здесь стою,
    А простою еще и десять,
    Судьбу тревожную мою
    Как следует мне надо взвесить.
    
    Одни и те же на крыльце
    Китаечки и китайчонки,
    Я помню бабушку Лай-Це,
    Когда она была девчонкой.
    
    Одной приснится страшный сон,
    Другая влюбится в поэта,
    А я, семейный их дракон,
    Я должен отвечать за это?»
    
    Его огромные усы
    Торчали, тучу разрезая,
    Две тоненькие стрекозы
    На них сидели, отдыхая.
    
    Он смолк, заслыша тихий зов,
    Лай-Це умильные моленья:
    «Из персековых лепестков
    Пусть нынче мне дадут варенья!
    
    Пусть в куче розовых камней
    Я камень с дырочкой отрою,
    И пусть придет ко мне Тен-Вей
    Играть до вечера со мною!»
    
    При посторонних не любил
    Произносить дракон ни слова,
    А в это время подходил
    К ним мальчуган большеголовый.
    
    С Лай-Це играл он во дворцы
    Стояли средь одной долины,
    И были дружны их отцы,
    Ученейшие мандарины.
    
    Дракон немедленно забыт,
    Лай-Це помчалась за Тен-Веем,
    Туда, где озеро блестит,
    Павлины ходят по аллеям,
    
    А в павильонах из стекла,
    Кругом обсаженных цветами,
    Собачек жирных для стола
    Откармливают пирожками.
    
    «Скорей, скорей, — кричал Тен-Вей, —
    За садом в подземельи хмуром
    Посажен связанный злодей,
    За дерзость прозванный Манчжуром.
    
    Китай хотел он разорить,
    Но оказался между пленных,
    Я должен с ним поговорить
    О приключениях военных».
    
    Пред ними старый водоём,
    А из него, как два алмаза,
    Сияют сумрачным огнём
    Два кровью налитые глаза.
    
    В широкой рыжей бороде
    Шнурками пряди перевиты,
    По пояс погружён в воде,
    Сидел разбойник знаменитый.
    
    Он крикнул: «Горе, горе всем!
    Не посадить меня им на кол,
    А эту девочку я съем,
    Чтобы отец её оплакал!»
    
    Тен-Вей, стоявший впереди,
    Высоко поднял меч картонный:
    «А если так, то выходи
    Ко мне, грабитель потаённый!
    
    Борись со мною грудь на грудь,
    Увидишь, как тебя я кину!»
    И хочет дверь он отомкнуть,
    Задвижку хочет отодвинуть.
    
    На отвратительном лице
    Манчжура радость засияла,
    Оцепенелая Лай-Це
    Молчит — лишь миг, и всё пропало.
    
    И вдруг испуганный Тен-Вей
    Схватился за уши руками...
    Кто дёрнул их? Его ушей
    Не драть так сильно даже маме.
    
    А две большие полосы
    Дрожали в зелени газона,
    То тень отбросили усы
    Назад летящего дракона.
    
    А дома в этот миг за стол
    Садятся оба мандарина
    И между них старик, посол
    Из отдалённого Тонкина.
    
    Из ста семидесяти блюд
    Обед закончен, и беседу
    Изящную друзья ведут,
    Как дополнение к обеду.
    
    Слуга приводит к ним детей,
    Лай-Це с поклоном исчезает,
    Но успокоенный Тен-Вей
    Стихи старинные читает.
    
    И гости по доске стола
    Их такт отстукивают сами
    Блестящими, как зеркала,
    Полуаршинными ногтями.
    
    Стихи, прочитанные Тен-Веем
    
    Луна уже покинула утёсы,
    Прозрачным море золотом полно,
    И пьют друзья на лодке остроносой,
    Не торопясь, горячее вино.
    
    Смотря, как тучи лёгкие проходят
    Сквозь лунный столб, что в море отражён,
    Одни из них мечтательно находят,
    Что это поезд богдыханских жён;
    
    Другие верят — это к рощам рая
    Уходят тени набожных людей;
    А третьи с ними спорят, утверждая,
    Что это караваны лебедей.
    
    ________________________
    
    Тей-Вей окончил, и посол
    Уж рот раскрыл, готов к вопросу,
    Когда ударили о стол
    Цветок, в его вплетённый косу.
    
    С недоуменьем на лице
    Он обернулся приседая,
    Смеётся перед ним Лай-Це,
    Легка, как серна молодая.
    
    «Я не могу читать стихов,
    Но вас порадовать хотела
    И самый яркий из цветов
    Вплела вам в косу, как умела».
    
    Отец молчит, смущён и зол
    На шалость дочки темнокудрой,
    Но улыбается посол
    Улыбкой ясною и мудрой.
    
    «Здесь, в мире горестей и бед,
    В наш век и войн и революций,
    Милей забав ребячих - нет,
    Нет грубже - так учил Конфуций».


    Две розы

    Перед воротами Эдема
    Две розы пышно расцвели,
    Но роза — страстности эмблема,
    А страстность — детище земли.
    
    Одна так нежно розовеет,
    Как дева, милым смущена,
    Другая, пурпурная, рдеет,
    Огнем любви обожжена.
    
    А обе на Пороге Знанья...
    Ужель Всевышний так судил
    И тайну страстного сгоранья
    К небесным тайнам приобщил?!


    <1912>

    Двенадцатый год

           Как будто год наш роковой
           двунадесятый возвращается.
           
                 (Гр. Е. П. Растопчина)
    
    
    Какой теперь он кроет ков,
    Год Золотой Орды, Отрепьева,
    Двунадесяти языков?
    
    Вслед за его крылатым гением,
    Всегда играющим вничью,
    С военной музыкой и пением
    Войдут войска в столицу... чью?
    
    И сосчитают ли потопленных
    Во время трудных переправ
    Забытых на полях потоптанных,
    Но громких в летописях слав?
    
    Туманно небо, воет пес,
    В душе темно, — пора докашивать
    Перестоявшийся покос.
    
    Чума, война иль революция,
    В пожарах села, луг в крови!
    Но только б спела скрипка Муция
    Песнь Торжествующей Любви.


    Дева Солнца

    I
    
    Могучий царь суров и гневен,
    Его лицо мрачно, как ночь,
    Толпа испуганных царевен
    Бежит в немом смятеньи прочь.
    
    Вокруг него сверкает злато,
    Алмазы, пурпур и багрец,
    И краски алого заката
    Румянят мраморный дворец.
    
    Он держит речь в высокой зале
    Толпе разряженных льстецов,
    В его глазах сверканье стали,
    А в речи гул морских валов.
    
    Он говорит: «Еще ребенком
    В глуши окрестных деревень
    Я пеньем радостным и звонким
    Встречал веселый, юный день.
    
    Я пел и солнцу и лазури,
    Я плакал в ужасе глухом,
    Когда безрадостные бури
    Царили в небе голубом.
    
    Явилась юность — праздник мира,
    В моей груди кипела кровь
    И в блеске солнечного пира
    Я увидал мою любовь.
    
    Она во сне ко мне слетала,
    И наклонялася ко мне,
    И речи дивные шептала
    О золотом, лазурном дне.
    
    Она вперед меня манила,
    Роняла белые цветы,
    Она мне двери отворила
    К восторгам сладостной мечты.
    
    И чтобы стать ее достойным,
    Вкусить божественной любви,
    Я поднял меч к великим войнам,
    Я плавал в злате и крови.
    
    Я стал властителем вселенной,
    Я Божий бич, я Божий глас,
    Я царь жестокий и надменный,
    Но лишь для вас, о лишь для вас.
    
    А для нее я тот же страстный
    Любовник вечно молодой,
    Я тихий гимн луны, согласной
    С бесстрастно блещущей звездой.
    
    Рабы, найдите Деву Солнца
    И приведите мне, царю,
    И все дворцы, и все червонцы,
    И земли все я вам дарю».
    
    Он замолчал и все мятутся,
    И отплывают корабли,
    И слуги верные несутся,
    Спешат во все концы земли.
    
    
    II
    
    И солнц и лун прошло так много,
    Печальный царь томяся ждет,
    Он жадно смотрит на дорогу,
    Склонясь у каменных ворот.
    
    Однажды солнце догорало
    И тихо теплились лучи,
    Как песни вышнего хорала,
    Как рати ангельской мечи.
    
    Гонец примчался запыленный,
    За ним сейчас еще другой,
    И царь, горящий и влюбленный,
    С надеждой смотрит пред собой.
    
    Как звуки райского напева,
    Он ловит быстрые слова,
    «Она живет, святая дева…
    О ней уже гремит молва…
    
    Она пришла к твоим владеньям,
    Она теперь у этих стен,
    Ее народ встречает пеньем
    И преклонением колен.
    
    И царь навстречу деве мчится,
    Охвачен страстною мечтой,
    Но вьется траурная птица
    Над венценосной головой.
    
    Он видит деву, блеск огнистый
    В его очах пред ней потух,
    Пред ней, такой невинной, чистой,
    Стыдливо-трепетной, как дух.
    
    Лазурных глаз не потупляя,
    Она идет, сомкнув уста,
    Как дева пламенного рая,
    Как солнца юная мечта.
    
    Одежды легкие, простые
    Покрыли матовость плечей,
    И нежит кудри золотые
    Венок из солнечных лучей.
    
    Она идет стопой воздушной,
    Глаза безмерно глубоки,
    Она вплетает простодушно
    В венок степные васильки.
    
    Она не внемлет гласу бури,
    Она покинула дворцы,
    Пред ней рассыпались в лазури
    Степных закатов багрецы.
    
    Ее душа мечтой согрета,
    Лазурность манит впереди,
    И волны ласкового света
    В ее колышутся груди.
    
    Она идет перед народом,
    Она скрывается вдали,
    Так солнце клонит лик свой к водам,
    Забыв о горестях земли.
    
    И гордый царь опять остался
    Безмолвно-бледен и один,
    И кто-то весело смеялся,
    Бездонной радостью глубин.
    
    Но глянул царь орлиным оком,
    И издал он могучий глас,
    И кровь пролилася потоком,
    И смерть как буря пронеслась.
    
    Он как гроза, он гордо губит
    В палящем зареве мечты,
    За то, что он безмерно любит
    Безумно-белые цветы.
    
    Но дремлет мир в молчаньи строгом,
    Он знает правду, знает сны,
    И Смерть, и Кровь даны нам Богом
    Для оттененья Белизны.


    Дева-птица

    Пастух веселый
    Поутру рано
    Выгнал коров в тенистые долы
    Броселианы.
    
    Паслись коровы,
    И песню своих веселий
    На тростниковой
    Играл он свирели.
    
    И вдруг за ветвями
    Послышался голос, как будто не птичий,
    Он видит птицу, как пламя,
    С головкой милой, девичьей.
    
    Прерывно пенье,
    Так плачет во сне младенец.
    В черных глазах томленье,
    Как у восточных пленниц.
    
    Пастух дивится
    И смотрит зорко:
    "Такая красивая птица,
    А стонет так горько",
    
    Ее ответу
    Он внемлет, смущенный:
    "Мне подобных нету
    На земле зеленой.
    
    Хоть мальчик-птица,
    Исполненный дивных желаний,
    И должен родиться
    В Броселиане,
    
    Но злая
    Судьба нам не даст наслажденья:
    Подумай, пастух, должна я
    Умереть до его рожденья.
    
    И вот мне не любы
    Ни солнце, ни месяц высокий,
    Никому не нужны мои губы
    И бледные щеки.
    
    Но всего мне жальче,
    Хоть и всего дороже,
    Что птица-мальчик
    Будет печальным тоже.
    
    Он станет порхать по лугу,
    Садиться на вязы эти
    И звать подругу,
    Которой уж нет на свете.
    
    Пастух, ты, наверно, грубый,
    Ну, что ж, я терпеть умею,
    Подойди, поцелуй мои губы
    И хрупкую шею.
    
    Ты юн, захочешь жениться,
    У тебя будут дети,
    И память о Деве-птице
    Долетит до иных столетий."
    
    Пастух вдыхает запах
    Кожи, солнцем нагретой,
    Слышит, на птичьих лапах
    Звенят золотые браслеты.
    
    Вот уже он в исступленьи.
    Что делает, сам не знает.
    Загорелые его колени
    Красные перья попирают.
    
    Только раз застонала птица,
    Раз один застонала,
    И в груди ее сердце биться
    Вдруг перестало.
    
    Она не воскреснет,
    Глаза помутнели,
    И грустные песни
    Над нею играет пастух на свирели.
    
    С вечерней прохладой
    Встают седые туманы,
    И гонит он к дому стадо
    Из Броселианы.


    Девочка

    Временами, не справясь с тоскою
    И не в силах смотреть и дышать,
    Я, глаза закрывая рукою,
    О тебе начинаю мечтать.
    
    Не о девушке тонкой и томной,
    Как тебя увидали бы все,
    А о девочке тихой и скромной,
    Наклоненной над книжкой Мюссе.
    
    День, когда ты узнала впервые,
    Что есть Индия — чудо чудес,
    Что есть тигры и пальмы святые —
    Для меня этот день не исчез.
    
    Иногда ты смотрела на море,
    А над морем сходилась гроза.
    И совсем настоящее горе
    Застилало туманом глаза.
    
    Почему по прибрежьям безмолвным
    Не взноситься дворцам золотым?
    Почему по светящимся волнам
    Не приходит к тебе серафим?
    
    И я знаю, что в детской постели
    Не спалось вечерами тебе.
    Сердце билось, и взоры блестели.
    О большой ты мечтала судьбе.
    
    Утонув с головой в одеяле,
    Ты хотела стать солнца светлей,
    Чтобы люди тебя называли
    Счастьем, лучшей надеждой своей.
    
    Этот мир не слукавил с тобою,
    Ты внезапно прорезала тьму,
    Ты явилась слепящей звездою,
    Хоть не всем — только мне одному.
    
    Но теперь ты не та, ты забыла
    Всё, чем в детстве ты думала стать.
    Где надежда? Весь мир — как могила.
    Счастье где? Я не в силах дышать.
    
    И таинственный твой собеседник,
    Вот я душу мою отдаю
    За твой маленький детский передник,
    За разбитую куклу твою.


    <1917>

    Девушке

    Мне не нравится томность
    Ваших скрещенных рук,
    И спокойная скромность,
    И стыдливый испуг.
    
    Героиня романов Тургенева,
    Вы надменны, нежны и чисты,
    В вас так много безбурно-осеннего
    От аллеи, где кружат листы.
    
    Никогда ничему не поверите,
    Прежде чем не сочтете, не смерите,
    Никогда никуда не пойдете,
    Коль на карте путей не найдете.
    
    И вам чужд тот безумный охотник,
    Что, взойдя на нагую скалу,
    В пьяном счастье, в тоске безотчетной
    Прямо в солнце пускает стрелу.
    


    Девушки

    Нравятся девушкам рупии
    С изображением птицы.
    Они покидают родителей,
    Чтобы идти за французами.


    Дездемона

    Когда вступила в спальню Дездемона,
    Там было тихо, душно и темно,
    Лишь месяц любопытный к ней в окно
    Заглядывал с чужого небосклона.
    
    И страшный мавр со взорами дракона,
    Весь вечер пивший кипрское вино,
    К ней подошел, — он ждал ее давно, —
    Он не оценит девичьего стона.
    
    Напрасно с безысходною тоской
    Она ловила тонкою рукой
    Его стальные руки — было поздно.
    
    И, задыхаясь, думала она:
    «О, верно, в день, когда шумит война,
    Такой же он загадочный и грозный!»
    


    Деревья

    Я знаю, что деревьям, а не нам
    Дано величье совершенной жизни,
    На ласковой земле, сестре звездам,
    Мы — на чужбине, а они — в отчизне.
    
    Глубокой осенью в полях пустых
    Закаты медно-красные, восходы
    Янтарные окраске учат их —
    Свободные, зеленые народы.
    
    Есть Моисеи посреди дубов,
    Марии между пальм... Их души, верно,
    Друг к другу посылают тихий зов
    С водой, струящейся во тьме безмерной.
    
    И в глубине земли, точа алмаз,
    Дробя гранит, ключи лепечут скоро,
    Ключи поют, кричат — где сломан вяз,
    Где листьями оделась сикомора.
    
    О, если бы и мне найти страну,
    В которой мог не плакать и не петь я,
    Безмолвно поднимаясь в вышину
    Неисчисляемые тысячелетья!


    <Январь 1916>

    Детская песенка

    Что это так красен рот у жабы,
    Не жевала ль эта жаба бетель?
    Пусть скорей приходит та, что хочет
    Моего отца женой стать милой!
    Мой отец ее приветно встретит,
    Рисом угостит и не ударит,
    Только мать моя глаза ей вырвет,
    Вырвет внутренности из брюха.


    Детство

    Я ребенком любил большие,
    Медом пахнущие луга,
    Перелески, травы сухие
    И меж трав бычачьи рога.
    
    Каждый пыльный куст придорожный
    Мне кричал: "Я шучу с тобой,
    Обойди меня осторожно
    И узнаешь, кто я такой!"
    
    Только дикий ветер осенний,
    Прошумев, прекращал игру,-
    Сердце билось еще блаженней,
    И я верил, что я умру
    
    Не один,- с моими друзьями
    С мать-и-мачехой, с лопухом,
    И за дальними небесами
    Догадаюсь вдруг обо всем.
    
    Я за то и люблю затеи
    Грозовых военных забав,
    Что людская кровь не святее
    Изумрудного сока трав.


    <Март 1916>

    * * *

    Дня и ночи перемены
    Мы не в силах превозмочь!
    Слышишь дальний рев гиены,
    Это значит — скоро ночь.
    
    Я несу в мои пустыни
    Слезы девичьей тоски.
    Вижу звезды, сумрак синий
    И сыпучие пески.
    
    Лев свирепый, лев голодный,
    Ты сродни опасной мгле,
    Бродишь, богу неугодный,
    По встревоженной земле.
    
    Я не скроюсь, я не скроюсь
    От грозящего врага,
    Я надела алый пояс,
    Дорогие жемчуга.
    
    Я украсила брильянтом
    Мой венчальный, белый ток
    И кроваво-красным бантом
    Оттенила бледность щек.
    
    Подойди, как смерть, красивый,
    Точно утро, молодой,
    Потряси густою гривой,
    Гривой светло-золотой.
    
    Дай мне вздрогнуть в тяжких лапах,
    Ласку смерти приготовь,
    Дай услышать страшный запах,
    Темный, пьяный, как любовь.
    
    Это тело непорочно
    И нетронуто людьми,
    И его во тьме полночной
    Первый ты теперь возьми.
    
    Как куренья, дышут травы,
    Как невеста, я тиха,
    Надо мною взор кровавый
    Золотого жениха.


    Дождь

    Сквозь дождем забрызганные стекла
            Мир мне кажется рябым;
    Я гляжу: ничто в нем не поблекло
            И не сделалось чужим.
    
    Только зелень стала чуть зловещей,
            Словно пролит купорос,
    Но зато рисуется в ней резче
            Круглый куст кровавых роз.
    
    Капли в лужах плещутся размерней
            И бормочут свой псалом,
    Как монашенки в часы вечерни
            Торопливым голоском.
    
    Слава, слава небу в тучах черных!
            То — река весною, где
    Вместо рыб стволы деревьев горных
            В мутной мечутся воде.
    
    В гиблых омутах волшебных мельниц
            Ржанье бешеных коней,
    И душе, несчастнейшей из пленниц,
            Так и легче и вольней.


    Дом

    Тот дом, где я играл ребенком,
    Пожрал беспощадный огонь.
    
    Я сел на корабль золоченый,
    Чтоб горе мое позабыть.
    
    На дивно-украшенной флейте
    Играл я высокой луне.
    
    Но облаком легким прикрылась
    Луна, опечалена мной.
    
    Тогда я к горе обернулся,
    Но песни не шли мне на ум.
    
    Казалось, все радости детства
    Сгорели в погибшем дому.
    
    И мне умереть захотелось,
    И я наклонился к воде.
    
    Но женщина в лодке скользнула
    Вторым отраженьем луны. —
    
    И если она пожелает,
    И если позволит луна,
    
    Я дом себе новый построю
    В неведомом сердце ее.


    Дон-Жуан

    Моя мечта надменна и проста:
    Схватить весло, поставить ногу в стремя
    И обмануть медлительное время,
    Всегда лобзая новые уста.
    
    А в старости принять завет Христа,
    Потупить взор, посыпать пеплом темя
    И взять на грудь спасающее бремя
    Тяжелого железного креста!
    
    И лишь когда средь оргии победной
    Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,
    Испуганный в тиши своих путей,
    
    Я вспоминаю, что, ненужный атом,
    Я не имел от женщины детей
    И никогда не звал мужчину братом.


    Дорога

    Я видел пред собой дорогу
    В тени раскидистых дубов,
    Такую милую дорогу
    Вдоль изгороди из цветов.
    
    Смотрел я в тягостной тревоге,
    Как плыл по ней вечерний дым.
    И каждый камень на дороге
    Казался близким и родным.
    
    Но для чего идти мне ею?
    Она меня не приведет
    Туда, где я дышать не смею,
    Где милая моя живет.
    
    Когда она родилась, ноги
    В железо заковали ей,
    И стали чужды ей дороги
    В тени. склонившихся ветвей.
    
    Когда она родилась, сердце
    В железо заковали ей,
    И та, которую люблю я,
    Не будет никогда моей.


    * * *

    Дремала душа, как слепая,
    Так пыльные спят зеркала,
    Но солнечным облаком рая
    Ты в темное сердце вошла.
    
    Не знал я, что в сердце так много
    Созвездий слепящих таких,
    Чтоб вымолить счастье у бога
    Для глаз говорящих твоих.
    
    Не знал я, что в сердце так много
    Созвучий звенящих таких,
    Чтоб вымолить счастье у бога
    Для губ полудетских твоих.
    
    И рад я, что сердце богато,
    Ведь тело твое из огня,
    Душа твоя дивно крылата,
    Певучая ты для меня.


    Думы

    Зачем они ко мне собрались, думы,
    Как воры ночью в тихий мрак предместий?
    Как коршуны, зловещи и угрюмы,
    Зачем жестокой требовали мести?
    
    Ушла надежда, и мечты бежали,
    Глаза мои открылись от волненья,
    И я читал на призрачной скрижали
    Свои слова, дела и помышленья.
    
    За то, что я спокойными очами
    Смотрел на уплывающих к победам,
    За то, что я горячими губами
    Касался губ, которым грех неведом,
    
    За то, что эти руки, эти пальцы
    Не знали плуга, были слишком тонки,
    За то, что песни, вечные скитальцы,
    Томили только, горестны и звонки,
    
    За все теперь настало время мести.
    Обманный, нежный храм слепцы разрушат,
    И думы, воры в тишине предместий,
    Как нищего во тьме, меня задушат.
    


    <Октябрь 1906>, Париж

    Душа и тело

                I
    
    Над городом плывет ночная тишь,
    И каждый шорох делается глуше,
    А ты, душа, ты всё-таки молчишь,
    Помилуй, Боже, мраморные души.
    
    И отвечала мне душа моя,
    Как будто арфы дальние пропели:
    "Зачем открыла я для бытия
    Глаза в презренном человечьем теле?
    
    Безумная, я бросила мой дом,
    К иному устремясь великолепью,
    И шар земной мне сделался ядром,
    К какому каторжник прикован цепью.
    
    Ах, я возненавидела любовь -
    Болезнь, которой все у вас подвластны,
    Которая туманит вновь и вновь
    Мир, мне чужой, но стройный и прекрасный.
    
    И если что еще меня роднит
    С былым, мерцающим в планетном хоре,
    То это горе, мой надежный щит,
    Холодное презрительное горе."
    
                II
    
    Закат из золотого стал как медь,
    Покрылись облака зеленой ржою,
    И телу я сказал тогда: "Ответь
    На всё провозглашенное душою".
    
    И тело мне ответило мое,
    Простое тело, но с горячей кровью:
    "Не знаю я, что значит бытие,
    Хотя и знаю, что зовут любовью.
    
    Люблю в соленой плескаться волне,
    Прислушиваться к крикам ястребиным,
    Люблю на необъезженном коне
    Нестись по лугу, пахнущему тмином.
    
    И женщину люблю... Когда глаза
    Ее потупленные я целую,
    Я пьяно, будто близится гроза,
    Иль будто пью я воду ключевую.
    
    Но я за всё, что взяло и хочу,
    За все печали, радости и бредни,
    Как подобает мужу, заплачу
    Непоправимой гибелью последней.
    
                III
    
    Когда же слово Бога с высоты
    Большой Медведицею заблестело,
    С вопросом: "Кто же, вопрошатель, ты?"
    Душа предстала предо мной и тело.
    
    На них я взоры медленно вознес
    И милостиво дерзостным ответил:
    "Скажите мне, ужель разумен пес,
    Который воет, если месяц светел?
    
    Ужели вам допрашивать меня,
    Меня, кому единое мгновенье -
    Весь срок от первого земного дня
    До огненного светопреставленья?
    
    Меня, кто, словно древо Игдразиль,
    Пророс главою семью семь вселенных
    И для очей которого, как пыль,
    Поля земные и поля блаженных?
    
    Я тот, кто спит, и кроет глубина
    Его невыразимое прозванье:
    А вы - вы только слабый отсвет сна,
    Бегущего на дне его сознанья!


    <1919>

    Ева или Лилит

    Ты не знаешь сказанья о деве Лилит,
    С кем был счастлив в раю первозданном Адам,
    Но ты все ж из немногих, чье сердце болит
    По душе окрыленной и вольным садам.
    
    Ты об Еве слыхала, конечно, не раз,
    О праматери Еве, хранящей очаг,
    Но с какой-то тревогой… И этот рассказ
    Для тебя был смешное безумье и мрак.
    
    У Лилит — недоступных созвездий венец,
    В ее странах алмазные солнца цветут:
    А у Евы — и дети, и стадо овец,
    В огороде картофель, и в доме уют.
    
    Ты еще не узнала себя самоё.
    Ева — ты иль Лилит? О, когда он придет,
    Тот, кто робкое, жадное сердце твое
    Без дорог унесет в зачарованный грот.
    
    Он умеет блуждать под уступами гор
    И умеет спускаться на дно пропастей,
    Не цветок — его сердце, оно — метеор,
    И в душе его звездно от дум и страстей.
    
    Если надо, он царство тебе покорит,
    Если надо, пойдет с воровскою сумой,
    Но всегда и повсюду — от Евы Лилит, —
    Он тебя сохранит от тебя же самой.


    Евангелическая церковь

    Тот дом был красная, слепая,
    Остроконечная стена.
    И только наверху, сверкая,
    Два узких виделись окна.
    
    Я дверь толкнул. Мне ясно было,
    Здесь не откажут пришлецу,
    Так может мертвый лечь в могилу,
    Так может сын войти к отцу.
    
    Дрожал вверху под самым сводом
    Неясный остов корабля,
    Который плыл по бурным водам
    С надежным кормчим у руля.
    
    А снизу шум взносился многий,
    То пела за скамьей скамья,
    И был пред ними некто строгий,
    Читавший книгу Бытия.
    
    И в тот же самый миг безмерность
    Мне в грудь плеснула, как волна,
    И понял я, что достоверность
    Теперь навек обретена.
    
    Когда я вышел, увидали
    Мои глаза, что мир стал нем,
    Предметы мира убегали,
    Их будто не было совсем.
    
    И только на заре слепящей,
    Где небом кончилась земля,
    Призывно реял уходящий
    Флаг неземного корабля.


    Египет

    Как картинка из книжки старинной,
    Услаждавшей мои вечера,
    Изумрудные эти равнины
    И раскидистых пальм веера.
    
    И каналы, каналы, каналы,
    Что несутся вдоль глиняных стен,
    Орошая Дамьетские скалы
    Розоватыми брызгами пен.
    
    И такие смешные верблюды,
    С телом рыб и головками змей,
    Как огромные, древние чуда
    Из глубин пышноцветных морей.
    
    Вот каким ты увидишь Египет
    В час божественный трижды, когда
    Солнцем день человеческий выпит
    И, колдуя, дымится вода.
    
    К отдаленным платанам цветущим
    Ты приходишь, как шел до тебя
    Здесь мудрец, говоря с Присносущим,
    Птиц и звезды навек полюбя.
    
    То вода ли шумит безмятежно
    Между мельничных тяжких колес
    Или Апис мычит белоснежный,
    Окровавленный цепью из роз.
    
    Это взор благосклонной Изиды
    Иль мерцанье встающей луны?
    Но опомнись! Встают пирамиды
    Пред тобою, черны и страшны.
    
    На седые от мха их уступы
    Ночевать прилетают орлы,
    А в глубинах покоятся трупы,
    Незнакомые с тленьем, средь мглы.
    
    Сфинкс улегся на страже святыни
    И с улыбкой глядит с высоты,
    Ожидая гостей из пустыни,
    О которых не ведаешь ты.
    
    Но Египта властитель единый,
    Уж колышется Нильский разлив,
    Над чертогами Елефантины,
    Над садами Мемфиса и Фив.
    
    Там, взглянув на пустынную реку,
    Ты воскликнешь: «Ведь это же сон!
    Не прикован я к нашему веку,
    Если вижу сквозь бездну времен.
    
    Исполняя царевы веленья,
    Не при мне ли нагие рабы
    По пустыням таскали каменья,
    Воздвигали вот эти столбы?
    
    И столетья затем не при мне ли
    Хороводы танцующих жриц
    Крокодилу хваления пели,
    Перед Ибисом падали ниц?
    
    И, томясь по Антонии милом,
    Поднимая большие глаза,
    Клеопатра считала над Нилом
    Пробегающие паруса».
    
    Но довольно! Ужели ты хочешь
    Вечно жить средь минувших отрад?
    И не рад ты сегодняшней ночи
    И сегодняшним травам не рад?
    
    Не обломок старинного крипта,
    Под твоей зазвеневший ногой,
    Есть другая душа у Египта
    И торжественный праздник другой.
    
    Точно дивная фата-моргана,
    Виден город у ночи в плену,
    Над мечетью султана Гассана
    Минарет протыкает луну.
    
    На прохладных открытых террасах
    Чешут женщины золото кос,
    Угощают подруг темноглазых
    Имбирем и вареньем из роз.
    
    Шейхи молятся, строги и хмуры,
    И лежит перед ними Коран,
    Где персидские миниатюры -
    Словно бабочки сказочных стран.
    
    А поэты скандируют строфы,
    Развалившись на мягкой софе,
    Пред кальяном и огненным кофе
    Вечерами в прохладных кафе.
    
    Здесь недаром страна сотворила
    Поговорку, прошедшую мир:
    - Кто испробовал воду из Нила,
    Будет вечно стремиться в Каир.
    
    Пусть хозяева здесь - англичане,
    Пьют вино и играют в футбол
    И Хедива в высоком Диване
    Уж не властен святой произвол!
    
    Пусть! Но истинный царь над страною
    Не араб и не белый, а тот,
    Кто с сохою или с бороною
    Черных буйволов в поле ведет.
    
    Хоть ютится он в доме из ила,
    Умирает, как звери, в лесах,
    Он любимец священного Нила
    И его современник - феллах.
    
    Для него ежегодно разливы
    Этих рыжих всклокоченных вод
    Затопляют богатую ниву,
    Где тройную он жатву берет.
    
    И его ограждают пороги
    Полосой острогрудых камней
    От нежданной полночной тревоги,
    От коротких нубийских мечей.
    
    А ведь знает и коршун бессонный:
    Вся страна - это только река,
    Окаймленная рамкой зеленой
    И другой, золотой, из песка.
    
    Если аист задумчивый близко
    Поселится на поле твоем,
    Напиши по-английски записку
    И ему привяжи под крылом.
    
    И весной на листе эвкалипта,
    Если аист вернется назад,
    Ты получишь привет из Египта
    От веселых феллашских ребят.


    <1918, 1921>

    Её Императорскому Высочеству великой княжне Анастасии Николаевне ко дню рождения

    Сегодня день Анастасии,
    И мы хотим, чтоб через нас
    Любовь и ласка всей России
    К Вам благодарно донеслась.
    
    Какая радость нам поздравить
    Вас, лучший образ наших снов,
    И подпись скромную поставить
    Внизу приветственных стихов.
    
    Забыв о том, что накануне
    Мы были в яростных боях,
    Мы праздник пятого июня
    В своих отпразднуем сердцах.
    
    И мы уносим к новой сече
    Восторгом полные сердца,
    Припоминая наши встречи
    Средь царскосельского дворца.
    
    Прапорщик Н. Гумилев.
    Царскосельский лазарет.
    Большой Дворец


    * * *

    Если плохо мужикам,
    Хорошо зато медведям,
    Хорошо и их соседям
    И кабанам, и волкам.
    
    Забираются в овчарни,
    Топчут тощие овсы,
    Ведь давно издохли псы,
    На войну угнали парней.
    
    И в воде озер — морей
    Даже рыба недозрела,
    Рыло высунула смело,
    Ловит мух и комарей.
    
    Полно! Всадники — конь о конь!
    Пешие — плечо с плечом!
    Посмотрите: в Волге окунь,
    А в воде зубастый сом.
    
    Скучно с жиру им чудесить,
    Сети ждут они давно,
    Бросьте в борозду зерно,
    Принесет оно сам-десить.
    
    Потрудись, честной народ,
    У тебя ли силы мало,
    И наешься до отвала,
    Не смотря соседу в рот.


    Естество

    Я не печалюсь, что с природы
    Покров, ее скрывавший, снят,
    Что древний лес, седые воды
    Не кроют фавнов и наяд.
    
    Не человеческою речью
    Гудят пустынные ветра,
    И не усталость человечью
    Нам возвещают вечера.
    
    Нет, в этих медленных, инертных
    Преображеньях естества —
    Залог бессмертия для смертных,
    Первоначальные слова.
    
    Поэт, лишь ты единый в силе
    Постичь ужасный тот язык,
    Которым сфинксы говорили
    В кругу драконовых владык.
    
    Стань ныне вещью, Богом бывши
    И слово вещи возгласи,
    Чтоб шар земной, тебя родивший,
    Вдруг дрогнул на своей оси.


    * * *

    Еще не раз вы вспомните меня
    И весь мой мир волнующий и странный,
    Нелепый мир из песен и огня,
    Но меж других единый необманный.
    
    Он мог стать вашим тоже и не стал,
    Его вам было мало или много,
    Должно быть, плохо я стихи писал
    И вас неправедно просил у Бога.
    
    Но каждый раз вы склонитесь без сил
    И скажете: "Я вспоминать не смею.
    Ведь мир иной меня обворожил
    Простой и грубой прелестью своею".


    <1917>

    Жестокой

    «Пленительная, злая, неужели
    Для вас смешно святое слово: друг?
    Вам хочется на вашем лунном теле
    Следить касанья только женских рук,
    
    «Прикосновенья губ стыдливо-страстных
    И взгляды глаз не требующих, да?
    Ужели до сих пор в мечтах неясных
    Вас детский смех не мучил никогда?
    
    «Любовь мужчины — пламень Прометея
    И требует и, требуя, дарит,
    Пред ней душа, волнуясь и слабея,
    Как красный куст горит и говорит.
    
    «Я вас люблю, забудьте сны!» — В молчаньи
    Она, чуть дрогнув, веки подняла,
    И я услышал звонких лир бряцанье
    И громовые клекоты орла.
    
    Орел Сафо у белого утеса
    Торжественно парил, и красота
    Безтенных виноградников Лесбоса
    Замкнула богохульные уста.


    * * *

    Живала Ниагара
    Близ озера Дели,
    Любовью к Ниагаре
    Вожди все летели.


    Жизнь

    С тусклым взором, с мертвым сердцем в море броситься со скалы,
    В час, когда, как знамя, в небе дымно-розовая заря,
    Иль в темнице стать свободным, как свободны одни орлы,
    Иль найти покой нежданный в дымной хижине дикаря!
    Да, я понял. Символ жизни — не поэт, что творит слова,
    И не воин с твердым сердцем, не работник, ведущий плуг,
    — С иронической усмешкой царь-ребенок на шкуре льва,
    Забывающий игрушки между белых усталых рук.


    Жираф

    Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
    И руки особенно тонки, колени обняв.
    Послушай: далёко, далёко, на озере Чад
    Изысканный бродит жираф.
    
    Ему грациозная стройность и нега дана,
    И шкуру его украшает волшебный узор,
    С которым равняться осмелится только луна,
    Дробясь и качаясь на влаге широких озер.
    
    Вдали он подобен цветным парусам корабля,
    И бег его плавен, как радостный птичий полет.
    Я знаю, что много чудесного видит земля,
    Когда на закате он прячется в мраморный грот.
    
    Я знаю веселые сказки таинственных стран
    Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,
    Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
    Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.
    
    И как я тебе расскажу про тропический сад,
    Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав.
    Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад
    Изысканный бродит жираф.


    <Сентябрь 1907>, Париж

    За гробом

    Под землей есть тайная пещера,
    Там стоят высокие гробницы,
    Огненные грезы Люцифера,
    Там блуждают стройные блудницы.
    
    Ты умрешь бесславно иль со славой,
    Но придет и властно глянет в очи
    Смерть, старик угрюмый и костлявый,
    Нудный и медлительный рабочий.
    
    Понесет тебя по коридорам,
    Понесет от башни и до башни.
    Со стеклянным, выпученным взором,
    Ты поймешь, что это сон всегдашний.
    
    И когда, упав в твою гробницу,
    Ты загрезишь о небесном храме,
    Ты увидишь пред собой блудницу
    С острыми жемчужными зубами.
    
    Сладко будет ей к тебе приникнуть,
    Целовать со злобой бесконечной.
    Ты не сможешь двинуться и крикнуть...
    Это все. И это будет вечно.


    <Сентябрь 1907>, Париж

    * * *

    За службу верную мою
    Пред родиной и комиссаром
    Судьба грозит мне, не таю,
    Совсем неслыханным ударом.
    
    Должна комиссия решить,
    Что ждет меня — восторг иль горе:
    В какой мне подобает быть
    Из трех фатальных категорий
    
    Коль в первой — значит суждено:
    Я кров приветный сей покину
    И перееду в Camp Cournos
    Или в мятежную Куртину.
    
    А во второй — я к Вам приду —
    Пустите в ход свое влиянье:
    Я в авиации найду
    Меня достойное призванье.
    
    Мне будет сладко в вышине,
    Там воздух чище и морозней,
    Оттуда не увидеть мне
    Контрреволюционных козней.
    
    Но еслиб рок меня хранил
    И отказался бы я в третей,
    То я останусь там где был,
    А вы стихи порвите эти.


    * * *

    За стенами старого аббатства —
    Мне рассказывал его привратник —
    Что ни ночь творятся святотатства:
    Приезжает неизвестный всадник,
    
    В черной мантии, большой и неуклюжий,
    Он идет двором, сжимая губы,
    Медленно ступая через лужи,
    Пачкает в грязи свои раструбы.
    
    Отодвинув тяжкие засовы,
    На пороге суетятся духи,
    Жабы и полуночные совы,
    Колдуны и дикие старухи.
    
    И всю ночь звучит зловещий хохот,
    В коридорах гулких и во храме,
    Песни, танцы и тяжелый грохот
    Сапогов, подкованных гвоздями.
    
    Но наутро в диком шуме оргий
    Слышны крики ужаса и злости.
    То идет с мечом святой Георгий,
    Что иссечен из слоновой кости.
    
    Видя гневно сдвинутые брови,
    Демоны спасаются в испуге,
    И на утро видны капли крови
    На его серебряной кольчуге.


    * * *

    За часом час бежит и падает во тьму,
    Но властно мой флюид прикован к твоему.
    
    Сомкнулся круг навек, его не разорвать,
    На нем нездешних рек священная печать.
    
    Явленья волшебства — лишь игры вечных числ,
    Я знаю все слова и их сокрытый смысл.
    
    Я все их вопросил, но нет ни одного
    Сильнее тайны сил флюида твоего.
    
    Да, знанье — сладкий мед, но знанье не спасет,
    Когда закон зовет и время настает.
    
    За часом час бежит, я падаю во тьму,
    За то, что мой флюид покорен твоему.


    За что

    О, что за скучная забота
    Пусканье мыльных пузырей!
    Ну, так и кажется, что кто-то
    Нам карты сдал без козырей.
    
    В них лучезарное горенье,
    А в нас тяжелая тоска —
    Нам без надежды, без волненья
    Проигрывать наверняка.
    
    О нет! Из всех возможных счастий
    Мы выбираем лишь одно,
    Лишь то, что синим углем страсти
    Нас опалить осуждено.


    Заблудившийся трамвай

    Шёл я по улице незнакомой
    И вдруг услышал вороний грай,
    И звоны лютни, и дальние громы,
    Передо мною летел трамвай.
    
    Как я вскочил на его подножку,
    Было загадкою для меня,
    В воздухе огненную дорожку
    Он оставлял и при свете дня.
    
    Мчался он бурей тёмной, крылатой,
    Он заблудился в бездне времён...
    Остановите, вагоновожатый,
    Остановите сейчас вагон!
    
    Поздно. Уж мы обогнули стену,
    Мы проскочили сквозь рощу пальм,
    Через Неву, через Нил и Сену
    Мы прогремели по трём мостам.
    
    И, промелькнув у оконной рамы,
    Бросил нам вслед пытливый взгляд
    Нищий старик,- конечно, тот самый,
    Что умер в Бейруте год назад.
    
    Где я? Так томно и так тревожно
    Сердце моё стучит в ответ:
    "Видишь вокзал, на котором можно
    В Индию Духа купить билет?"
    
    Вывеска... кровью налитые буквы
    Гласят: "Зеленная",- знаю, тут
    Вместо капусты и вместо брюквы
    Мёртвые головы продают.
    
    В красной рубашке с лицом, как вымя,
    Голову срезал палач и мне,
    Она лежала вместе с другими
    Здесь в ящике скользком, на самом дне.
    
    А в переулке забор дощатый,
    Дом в три окна и серый газон...
    Остановите, вагоновожатый,
    Остановите сейчас вагон!
    
    Машенька, ты здесь жила и пела,
    Мне, жениху, ковёр ткала,
    Где же теперь твой голос и тело,
    Может ли быть, что ты умерла?
    
    Как ты стонала в своей светлице,
    Я же с напудренною косой
    Шёл представляться Императрице
    И не увиделся вновь с тобой.
    
    Понял теперь я: наша свобода
    Только оттуда бьющий свет,
    Люди и тени стоят у входа
    В зоологический сад планет.
    
    И сразу ветер знакомый и сладкий
    И за мостом летит на меня,
    Всадника длань в железной перчатке
    И два копыта его коня.
    
    Верной твердынею православья
    Врезан Исакий в вышине,
    Там отслужу молебен о здравьи
    Машеньки и панихиду по мне.
    
    И всё ж навеки сердце угрюмо,
    И трудно дышать, и больно жить...
    Машенька, я никогда не думал,
    Что можно так любить и грустить!


    1919 (?)

    Завещанье (Очарован соблазнами жизни...)

    Очарован соблазнами жизни,
    Не хочу я растаять во мгле,
    Не хочу я вернуться к отчизне,
    К усыпляющей мертвой земле.
    
    Пусть высоко на розовой влаге
    Вечереющих гроных озер
    Молодые и строгие маги
    Кипарисовый сложат костер.
    
    И покорно, склоняясь, положат
    На него мой закутанный труп,
    Чтоб смотрел я с последнего ложа
    С затаенной усмешкою губ.
    
    И когда заревое чуть тронет
    Темным золотом мраморный мол,
    Пусть задумчивый факел уронит
    Благовонье пылающих смол.
    
    И свирель тишину опечалит,
    И серебряный гонг заревет
    И час, когда задрожат и отчалит
    Огневеющий траурный плот.
    
    Словно демон в лесу волхвований,
    Снова вспыхнет мое бытие,
    От мучительных красных лобзаний
    Зашевелится тело мое.
    
    И пока к пустоте или раю
    Необорный не бросит меня,
    Я еще один раз отпылаю
    Упоительной жизнью огня.


    Заводи

        Н. В. Анненской
    
    Солнце скрылось на западе
    За полями обетованными,
    И стали тихие заводи
    Синими и благоуханными.
    
    Сонно дрогнул камыш,
    Пролетела летучая мышь,
    Рыба плеснулась в омуте…
    … И направились к дому те,
    У кого есть дом
    С голубыми ставнями,
    С креслами давними
    И круглым чайным столом.
    
    Я один остался на воздухе
    Смотреть на сонную заводь,
    Где днем так отрадно плавать,
    А вечером плакать,
    Потому что я люблю Тебя, Господи.


    Загадка

    Музы, рыдать перестаньте,
    Грусть свою в песнях излейте,
    Спойте мне песню о Данте
    Или сыграйте на флейте.
    
    Прочь козлоногие фавны,
    Музыки нет в вашем кличе!
    Знаете ль вы, что недавно
    Бросила рай Беатриче,
    
    Странная белая роза
    В тихой вечерней прохладе...
    Что это? Снова угроза
    Или мольба о пощаде?
    
    Жил беспокойный художник.
    В мире лукавых обличий —
    Грешник, развратник, безбожник,
    Но он любил Беатриче.
    
    Тайные думы поэта
    В сердце его беспокойном
    Сделались вихрями света
    Полднем горящим и знойным.
    
    Музы, в красивом пеанте
    Странную тайну Отметьте,
    Спойте мне песню о Данте
    И Габриеле Россетти.


    Загробное мщение

        Баллада
    
    Как-то трое изловили
    На дороге одного
    И жестоко колотили,
    Беззащитного, его.
    
    С переломанною грудью
    И с разбитой головой
    Он сказал им: «Люди, люди,
    Что вы сделали со мной?
    
    Не страшны ни Бог, ни черти,
    Но клянусь, в мой смертный час,
    Притаясь за дверью смерти,
    Сторожить я буду вас.
    
    Что я сделаю, о Боже,
    С тем, кто в эту дверь вошел!..»
    И закинулся прохожий,
    Захрипел и отошел.
    
    Через год один разбойник
    Умер, и дивился поп,
    Почему это покойник
    Всё никак не входит в гроб.
    
    Весь изогнут, весь скорючен,
    На лице тоска и страх,
    Оловянный взор измучен,
    Капли пота на висках.
    
    Два других бледнее стали
    Стиранного полотна:
    Видно, много есть печали
    В царстве неземного сна.
    
    Протекло четыре года,
    Умер наконец второй,
    Ах, не видела природа
    Дикой мерзости такой!
    
    Мертвый глухо выл и хрипло,
    Ползал по полу, дрожа,
    На лицо его налипла
    Мутной сукровицы ржа.
    
    Уж и кости обнажались,
    Смрад стоял — не подступить,
    Всё он выл, и не решались
    Гроб его заколотить.
    
    Третий, чувствуя тревогу
    Нестерпимую, дрожит
    И идет молиться Богу
    В отдаленный тихий скит.
    
    Он года хранит молчанье
    И не ест по сорок дней,
    Исполняя обещанье,
    Спит на ложе из камней.
    
    Так он умер, нетревожим;
    Но никто не смел сказать,
    Что пред этим чистым ложем
    Довелось ему видать.
    
    Все бледнели и крестились,
    Повторяли: «Горе нам!» —
    И в испуге расходились
    По трущобам и горам.
    
    И вокруг скита пустого
    Терн поднялся и волчцы…
    Не творите дела злого —
    Мстят жестоко мертвецы.


    Заклинание

    Юный маг в пурпуровом хитоне
    Говорил нездешние слова,
    Перед ней, царицей беззаконий,
    Расточал рубины волшебства.
    
    Аромат сжигаемых растений
    Открывал пространства без границ,
    Где носились сумрачные тени,
    То на рыб похожи, то на птиц.
    
    Плакали невидимые струны,
    Огненные плавали столбы,
    Гордые военные трибуны
    Опускали взоры, как рабы.
    
    А царица, тайное тревожа,
    Мировой играла крутизной,
    И ее атласистая кожа
    Опьяняла снежной белизной.
    
    Отданный во власть ее причуде,
    Юный маг забыл про всё вокруг,
    Он смотрел на маленькие груди,
    На браслеты вытянутых рук.
    
    Юный маг в пурпуровом хитоне
    Говорил, как мертвый, не дыша,
    Отдал всё царице беззаконий,
    Чем была жива его душа.
    
    А когда на изумрудах Нила
    Месяц закачался и поблек,
    Бледная царица уронила
    Для него алеющий цветок.


    <Июль 1907>, Париж

    Замбези

    Точно медь в самородном железе,
    Иглы пламени врезаны в ночь,
    Напухают валы на Замбези
    И уносятся с гиканьем прочь.
    
    Сквозь неистовство молнии белой
    Что-то видно над влажной скалой,
    Там могучее черное тело
    Налегло на топор боевой.
    
    Раздается гортанное пенье.
    Шар земной обтекающих муз
    Непреложны повсюду веленья!..
    Он поет, этот воин зулус.
    
    «Я дремал в заповедном краале
    И услышал рычание льва,
    Сердце сжалось от сладкой печали,
    Закружилась моя голова.
    
    «Меч метнулся мне в руку, сверкая,
    Распахнулась таинственно дверь,
    И лежал предо мной, издыхая,
    Золотой и рыкающий зверь.
    
    «И запели мне духи тумана:
    — Твой навек да прославится гнев!
    Ты достойный потомок Дингана,
    Разрушитель, убийца и лев! —
    
    «С той поры я всегда наготове,
    По ночам мне не хочется спать,
    Много, много мне надобно крови,
    Чтобы жажду мою утолять.
    
    «За большими, как тучи, горами,
    По болотам близ устья реки
    Я арабам, торговцам рабами,
    Выпускал ассагаем кишки.
    
    «И спускался я к бурам в равнины
    Принести на просторы лесов
    Восемь ран, украшений мужчины,
    И одиннадцать вражьих голов.
    
    «Тридцать лет я по лесу блуждаю,
    Не боюсь ни людей, ни огня,
    Ни богов… но что знаю, то знаю:
    Есть один, кто сильнее меня.
    
    «Это слон в неизведанных чащах,
    Он, как я, одинок и велик
    И вонзает во всех проходящих
    Пожелтевший изломанный клык.
    
    «Я мечтаю о нем беспрестанно,
    Я всегда его вижу во сне,
    Потому что мне духи тумана
    Рассказали об этом слоне.
    
    «С ним борьба для меня бесполезна,
    Сердце знает, что буду убит,
    Распахнется небесная бездна
    И Динган, мой отец, закричит:
    
    «— Да, ты не был трусливой собакой,
    Львом ты был между яростных львов,
    Так садись между мною и Чакой
    На скамье из людских черепов!»


    1921

    Зараза

    Приближается к Каиру судно
    С длинными знаменами Пророка.
    По матросам угадать нетрудно,
    Что они с востока.
    
    Капитан кричит и суетится,
    Слышен голос, гортанный и резкий,
    Меж снастей видны смуглые лица
    И мелькают красные фески.
    
    На пристани толпятся дети,
    Забавны их тонкие тельца,
    Они сошлись еще на рассвете
    Посмотреть, где станут пришельцы.
    
    Аисты сидят на крыше
    И вытягивают шеи.
    Они всех выше,
    И им виднее.
    
    Аисты - воздушные маги.
    Им многое тайное понятно:
    Почему у одного бродяги
    На щеках багровые пятна.
    
    Аисты кричат над домами,
    Но никто не слышит их рассказа,
    Что вместе с духами и шелками
    Пробирается в город зараза.


    <Октябрь 1907>, Париж

    * * *

    Зачарованный викинг, я шел по земле,
    Я в душе согласил жизнь потока и скал,
    Я скрывался во мгле на моем корабле,
    Ничего не просил, ничего не желал.
    
    В ярком солнечном свете — надменный павлин,
    В час ненастья — внезапно свирепый орел,
    Я в тревоге пучин встретил остров ундин,
    Я летучее счастье, блуждая, нашел.
    
    Да, я знал, оно жило и пело давно,
    В дикой буре его сохранилась печать,
    И смеялось оно, опускаясь на дно,
    Подымаясь к лазури, смеялось опять.
    
    Изумрудным покрыло земные пути,
    Зажигало лиловым морскую волну…
    Я не смел подойти и не мог отойти,
    И не в силах был словом порвать тишину.
    


    Звездный ужас

    Это было золотою ночью,
    Золотою ночью, но безлунной,
    Он бежал, бежал через равнину,
    На колени падал, поднимался,
    Как подстреленный метался заяц,
    И горячие струились слезы
    По щекам, морщинами изрытым,
    По козлиной, старческой бородке.
    А за ним его бежали дети,
    А за ним его бежали внуки,
    И в шатре из небеленой ткани
    Брошенная правнучка визжала.
    
    — Возвратись, — ему кричали дети,
    И ладони складывали внуки,
    — Ничего худого не случилось,
    Овцы не наелись молочая,
    Дождь огня священного не залил,
    Ни косматый лев, ни зенд жестокий
    К нашему шатру не подходили. —
    
    Черная пред ним чернела круча,
    Старый кручи в темноте не видел,
    Рухнул так, что затрещали кости,
    Так, что чуть души себе не вышиб.
    И тогда еще ползти пытался,
    Но его уже схватили дети,
    За полы придерживали внуки,
    И такое он им молвил слово:
    
    — Горе! Горе! Страх, петля и яма
    Для того, кто на земле родился,
    Потому что столькими очами
    На него взирает с неба черный,
    И его высматривает тайны.
    Этой ночью я заснул, как должно,
    Обвернувшись шкурой, носом в землю,
    Снилась мне хорошая корова
    С выменем отвислым и раздутым,
    Под нее подполз я, поживиться
    Молоком парным, как уж, я думал,
    Только вдруг она меня лягнула,
    Я перевернулся и проснулся:
    Был без шкуры я и носом к небу.
    Хорошо еще, что мне вонючка
    Правый глаз поганым соком выжгла,
    А не то, гляди я в оба глаза,
    Мертвым бы остался я на месте.
    Горе! Горе! Страх, петля и яма
    Для того, кто на земле родился. —
    
    Дети взоры опустили в землю,
    Внуки лица спрятали локтями,
    Молчаливо ждали все, что скажет
    Старший сын с седою бородою,
    И такое тот промолвил слово:
    — С той поры, что я живу, со мною
    Ничего худого не бывало,
    И мое выстукивает сердце,
    Что и впредь худого мне не будет,
    Я хочу обоими глазами
    Посмотреть, кто это бродит в небе. —
    
    Вымолвил и сразу лег на землю,
    Не ничком на землю лег, спиною,
    Все стояли, затаив дыханье,
    Слушали и ждали очень долго.
    Вот старик спросил, дрожа от страха:
    — Что ты видишь? — но ответа не дал
    Сын его с седою бородою.
    И когда над ним склонились братья,
    То увидели, что он не дышит,
    Что лицо его, темнее меди,
    Исковеркано руками смерти.
    
    Ух, как женщины заголосили,
    Как заплакали, завыли дети,
    Старый бороденку дергал, хрипло
    Страшные проклятья выкликая.
    На ноги вскочили восемь братьев,
    Крепких мужей, ухватили луки,
    — Выстрелим, — они сказали — в небо,
    И того, кто бродит там, подстрелим…
    Что нам это за напасть такая? —
    Но вдова умершего вскричала:
    — Мне отмщения, а не вам отмщенья!
    Я хочу лицо его увидеть,
    Горло перервать ему зубами
    И когтями выцарапать очи. —
    Крикнула и брякнулась на землю,
    Но глаза зажмуривши, и долго
    Про себя шептала заклинанье,
    Грудь рвала себе, кусала пальцы.
    Наконец взглянула, усмехнулась
    И закуковала как кукушка:
    
    — Лин, зачем ты к озеру? Линойя,
    Хороша печенка антилопы?
    Дети, у кувшина нос отбился,
    Вот я вас! Отец, вставай скорее,
    Видишь, зенды с ветками омелы
    Тростниковые корзины тащут,
    Торговать они идут, не биться.
    Сколько здесь огней, народу сколько!
    Собралось все племя… славный праздник! —
    
    Старый успокаиваться начал,
    Трогать шишки на своих коленях,
    Дети луки опустили, внуки
    Осмелели, даже улыбнулись.
    Но когда лежащая вскочила,
    На ноги, то все позеленели,
    Все вспотели даже от испуга.
    Черная, но с белыми глазами,
    Яростно она металась, воя:
    — Горе! Горе! Страх, петля и яма!
    Где я? что со мною? Красный лебедь
    Гонится за мной… Дракон трёхглавый
    Крадется… Уйдите, звери, звери!
    Рак, не тронь! Скорей от козерога! —
    И когда она всё с тем же воем,
    С воем обезумевшей собаки,
    По хребту горы помчалась к бездне,
    Ей никто не побежал вдогонку.
    
    Смутные к шатрам вернулись люди,
    Сели вкруг на скалы и боялись.
    Время шло к полуночи. Гиена
    Ухнула и сразу замолчала.
    И сказали люди: — Тот, кто в небе,
    Бог иль зверь, он верно хочет жертвы.
    Надо принести ему телицу
    Непорочную, отроковицу,
    На которую досель мужчина
    Не смотрел ни разу с вожделеньем.
    Умер Гар, сошла с ума Гарайя,
    Дочери их только восемь весен,
    Может быть она и пригодится. —
    
    Побежали женщины и быстро
    Притащили маленькую Гарру.
    Старый поднял свой топор кремневый,
    Думал — лучше продолбить ей темя,
    Прежде чем она на небо взглянет,
    Внучка ведь она ему, и жалко —
    Но другие не дали, сказали:
    — Что за жертва с теменем долбленным?
    Положили девочку на камень,
    Плоский черный камень, на котором
    До сих пор пылал огонь священный,
    Он погас во время суматохи.
    Положили и склонили лица,
    Ждали, вот она умрет, и можно
    Будет всем пойти заснуть до солнца.
    
    Только девочка не умирала,
    Посмотрела вверх, потом направо,
    Где стояли братья, после снова
    Вверх и захотела спрыгнуть с камня.
    Старый не пустил, спросил: Что видишь? —
    И она ответила с досадой:
    — Ничего не вижу. Только небо
    Вогнутое, черное, пустое,
    И на небе огоньки повсюду,
    Как цветы весною на болоте. —
    Старый призадумался и молвил:
    — Посмотри еще! — И снова Гарра
    Долго, долго на небо смотрела.
    — Нет, — сказала, — это не цветочки,
    Это просто золотые пальцы
    Нам показывают на равнину,
    И на море и на горы зендов,
    И показывают, что случилось,
    Что случается и что случится. —
    
    Люди слушали и удивлялись:
    Так не то что дети, так мужчины
    Говорить доныне не умели,
    А у Гарры пламенели щеки,
    Искрились глаза, алели губы,
    Руки поднимались к небу, точно
    Улететь она хотела в небо.
    И она запела вдруг так звонко,
    Словно ветер в тростниковой чаще,
    Ветер с гор Ирана на Евфрате.
    
    Мелле было восемнадцать весен,
    Но она не ведала мужчины,
    Вот она упала рядом с Гаррой,
    Посмотрела и запела тоже.
    А за Меллой Аха, и за Ахой
    Урр, ее жених, и вот всё племя
    Полегло и пело, пело, пело,
    Словно жаворонки жарким полднем
    Или смутным вечером лягушки.
    
    Только старый отошел в сторонку,
    Зажимая уши кулаками,
    И слеза катилась за слезою
    Из его единственного глаза.
    Он свое оплакивал паденье
    С кручи, шишки на своих коленях,
    Гарра и вдову его, и время
    Прежнее, когда смотрели люди
    На равнину, где паслось их стадо,
    На воду, где пробегал их парус,
    На траву, где их играли дети,
    А не в небо черное, где блещут
    Недоступные чужие звезды. 


    Декабрь 1920

    * * *

    Злобный гений, царь сомнений,
    Ты опять ко мне пришел,
    И, желаньем утомленный, потревоженный и сонный,
    Я покой в тебе обрел.
    
    Вечно жить среди мучений, среди тягостых сомнений —
    Это сильных идеал.
    Ничего не созидая, ненавидя, презирая
    И блистая, как кристалл.
    
    Назади мне слышны стоны, но свободный, обновленный,
    Торжествующая пошлость, я давно тебя забыл;
    И, познавши отрицанье, я живу, как царь созданья
    Средь отвергнутых могил.


    Змей

    Ах, иначе в былые года
    Колдовала земля с небесами,
    Дива дивные зрелись тогда,
    Чуда чудные деялись сами...
    
    Позабыв Золотую Орду,
    Пестрый грохот равнины китайской,
    Змей крылатый в пустынном саду
    Часто прятался полночью майской.
    
    Только девушки видеть луну
    Выходили походкою статной,-
    Он подхватывал быстро одну,
    И взмывал, и стремился обратно.
    
    Как сверкал, как слепил и горел
    Медный панцирь под хищной луною,
    Как серебряным звоном летел
    Мерный клекот над Русью лесною:
    
    "Я красавиц таких, лебедей
    С белизною такою молочной,
    Не встречал никогда и нигде,
    Ни в заморской стране, ни в восточной.
    
    Но еще ни одна не была
    Во дворце моем пышном, в Лагоре:
    Умирают в пути, и тела
    Я бросаю в Каспийское море.
    
    Спать на дне, средь чудовищ морских,
    Почему им, безумным, дороже,
    Чем в могучих объятьях моих
    На торжественном княжеском ложе?
    
    И порой мне завидна судьба
    Парня с белой пастушеской дудкой
    На лугу, где девичья гурьба
    Так довольна его прибауткой".
    
    Эти крики заслышав, Вольга
    Выходил и поглядывал хмуро,
    Надевал тетиву на рога
    Беловежского старого тура.


    <1915>

    * * *

    …И взор наклоняя к равнинам,
    Он лгать не хотел предо мной.
    — Сеньеры, с одним дворянином,
    Имели мы спор небольшой…


    * * *

    И год второй к концу склоняется,
    Но так же реют знамена,
    И так же буйно издевается
    Над нашей мудростью война.
    
    Вслед за ее крылатым гением,
    Всегда играющим вничью,
    С победной музыкой и пением
    Войдут войска в столицу. Чью?
    
    И сосчитают ли потопленных
    Во время трудных переправ,
    Забытых на полях потоптанных,
    И громких в летописи слав?
    
    Иль зори будущие, ясные
    Увидят мир таким, как встарь,
    Огромные гвоздики красные
    И на гвоздиках спит дикарь;
    
    Чудовищ слышны ревы лирные,
    Вдруг хлещут бешено дожди,
    И всё затягивают жирные
    Светло-зеленые хвощи.
    
    Не всё ль равно? Пусть время катится,
    Мы поняли тебя, земля!
    Ты только хмурая привратница
    У входа в Божие Поля.


    Игры

    Консул добр: на арене кровавой
    Третий день не кончаются игры,
    И совсем обезумели тигры,
    Дышут древнею злобой удавы.
    
    А слоны, а медведи! Такими
    Опьянелыми кровью бойцами,
    Туром, бьющим повсюду рогами,
    Любовались едва ли и в Риме.
    
    И тогда лишь был отдан им пленный,
    Весь израненный, вождь аламанов,
    Заклинатель ветров и туманов
    И убийца с глазами гиены.
    
    Как хотели мы этого часа!
    Ждали битвы, мы знали - он смелый.
    Бейте, звери, горячее тело,
    Рвите, звери, кровавое мясо!
    
    Но, прижавшись к перилам дубовым,
    Вдруг завыл он, спокойный и хмурый,
    И согласным ответили ревом
    И медведи, и волки, и туры.
    
    Распластались покорно удавы,
    И упали слоны на колени,
    Ожидая его повелений,
    Поднимали свой хобот кровавый.
    
    Консул, консул и вечные боги,
    Мы такого еще не видали!
    Ведь голодные тигры лизали
    Колдуну запыленные ноги.


    <1907>

    * * *

    Из букета целого сиреней
    Мне досталась лишь одна сирень,
    И всю ночь я думал об Елене,
    А потом томился целый день.
    
    Все казалось мне, что в белой пене
    Исчезает милая земля,
    Расцветают влажные сирени
    За кормой большого корабля.
    
    И за огненными небесами
    Обо мне задумалась она,
    Девушка с газельими глазами
    Моего любимейшего сна.
    
    Сердце прыгало, как детский мячик,
    Я, как брату, верил кораблю,
    Оттого, что мне нельзя иначе,
    Оттого, что я ее люблю.


    <1917>

    Из логова змиева

    Из логова змиева,
    Из города Киева,
    Я взял не жену, а колдунью.
    А думал - забавницу,
    Гадал - своенравницу,
    Веселую птицу-певунью.
    
    Покликаешь - морщится,
    Обнимешь - топорщится,
    А выйдет луна - затомится,
    И смотрит, и стонет,
    Как будто хоронит
    Кого-то,- и хочет топиться.
    
    Твержу ей: крещенному,
    С тобой по-мудреному
    Возиться теперь мне не в пору;
    Снеси-ка истому ты
    В днепровские омуты,
    На грешную Лысую гору.
    
    Молчит - только ежится,
    И все ей неможется,
    Мне жалко ее, виноватую,
    Как птицу подбитую,
    Березу подрытую,
    Над очастью, богом заклятую.


    Избиение женихов

    Только над городом месяц двурогий
    Остро прорезал вечернюю мглу,
    Встал Одиссей на высоком пороге,
    В грудь Антиноя он бросил стрелу.
    
    Чаша упала из рук Антиноя,
    Очи окутал кровавый туман,
    Легкая дрожь… и не стало героя,
    Лучшего юноши греческих стран.
    
    Схвачены ужасом, встали другие,
    Робко хватаясь за щит и за меч.
    Тщетно! Уверены стрелы стальные,
    Злобно-насмешлива царская речь:
    
    «Что же, князья знаменитой Итаки,
    Что не спешите вы встретить царя,
    Жертвенной кровью священные знаки
    Запечатлеть у его алтаря?
    
    Вы истребляли под грохот тимпанов
    Все, что мне было богами дано,
    Тучных быков, круторогих баранов,
    С кипрских холмов золотое вино.
    
    Льстивые речи шептать Пенелопе,
    Ночью ласкать похотливых рабынь —
    Слаще, чем биться под музыку копий,
    Плавать над ужасом водных пустынь!
    
    Что обо мне говорить вы могли бы?
    — Он никогда не вернется домой,
    Труп его съели безглазые рыбы
    В самой бездонной пучине морской. —
    
    Как? Вы хотите платить за обиды?
    Ваши дворцы предлагаете мне?
    Я бы не принял и всей Атлантиды,
    Всех городов, погребенных на дне!
    
    Звонко поют окрыленные стрелы,
    Мерно блестит угрожающий меч,
    Все вы, князья, и трусливый и смелый,
    Белою грудой готовитесь лечь.
    
    Вот Евримах, низкорослый и тучный,
    Бледен… бледнее он мраморных стен,
    В ужасе бьется, как овод докучный,
    Юною девой захваченный в плен.
    
    Вот Антином… разъяренные взгляды…
    Сам он громаден и грузен, как слон,
    Был бы он первым героем Эллады,
    Если бы с нами отплыл в Илион.
    
    Падают, падают тигры и лани
    И никогда не поднимутся вновь.
    Что это? Брошены красные ткани,
    Или, дымясь, растекается кровь?
    
    Ну, собирайся со мною в дорогу,
    Юноша светлый, мой сын Телемах!
    Надо служить беспощадному богу,
    Богу Тревоги на черных путях.
    
    Снова полюбим влекущую даль мы
    И золотой от луны горизонт,
    Снова увидим священные пальмы
    И опененный, клокочущий Понт.
    
    Пусть незапятнано ложе царицы, —
    Грешные к ней прикасались мечты.
    Чайки белей и невинней зарницы
    Темной и страшной ее красоты».


    Императору

    Призрак какой-то неведомой силы,
    Ты ль, указавший законы судьбе,
    Ты ль, император, во мраке могилы
    Хочешь, чтоб я говорил о тебе?
    
    Горе мне! Я не трибун, не сенатор,
    Я только бедный бродячий певец,
    И для чего, для чего, император,
    Ты на меня возлагаешь венец?
    
    Заперты мне все богатые двери,
    И мои бедные сказки-стихи
    Слушают только бездомные звери
    Да на высоких горах пастухи.
    
    Старый хитон мой изодран и черен,
    Очи не зорки, и голос мой слаб,
    Но ты сказал, и я буду покорен,
    О император, я верный твой раб.


    <Октябрь 1906>

    Индюк

    На утре памяти неверной
    Я вспоминаю пестрый луг,
    Где царствовал высокомерный,
    Мной обожаемый индюк.
    
    Была в нем злоба и свобода,
    Был клюв его как пламя ал,
    И за мои четыре года
    Меня он остро презирал.
    
    Ни шоколад, ни карамели,
    Ни ананасная вода
    Меня утешить не умели
    В сознаньи моего стыда.
    
    И вновь пришла беда большая,
    И стыд, и горе детских лет:
    Ты, обожаемая, злая,
    Мне гордо отвечаешь: "Нет!"
    
    Но все проходит в жизни зыбкой
    Пройдет любовь, пройдет тоска,
    И вспомню я тебя с улыбкой,
    Как вспоминаю индюка.


    * * *

    Иногда я бываю печален,
    Я забытый, покинутый бог,
    Созидающий, в груде развалин
    Старых храмов, грядущий чертог.
    
    Трудно храмы воздвигнуть из пепла,
    И бескровные шепчут уста,
    Не навек ли сгорела, ослепла
    Вековая, Святая Мечта.
    
    И тогда надо мною, неясно,
    Где-то там в высоте голубой,
    Чей-то голос порывисто-страстный
    Говорит о борьбе мировой.
    
    "Брат усталый и бледный, трудися!
    Принеси себя в жертву земле,
    Если хочешь, чтоб горные выси
    Загорелись в полуночной мгле.
    
    Если хочешь ты яркие дали
    Развернуть пред больными людьми,
    Дни безмолвной и жгучей печали
    В свое мощное сердце возьми.
    
    Жертвой будь голубой, предрассветной...
    В темных безднах беззвучно сгори...
    ...И ты будешь Звездою Обетной,
    Возвещающей близость зари".
    


    <Осень 1905>

    Искатели жемчуга

    От зари
    Мы, как сны;
    Мы цари
    Глубины.
    
    Нежен, смел
    Наш размах,
    Наших тел
    Блеск в водах.
    
    Мир красив…
    Поспешим,
    Вот отлив,
    Мы за ним.
    
    Жемчугов
    И медуз
    Уж готов
    Полный груз.
    
    Поплывет
    Наш челнок
    Всё вперед
    На восток.
    
    Нежных жен
    Там сады,
    Ласков звон
    Злой воды.
    
    Посетим,
    Берега,
    Отдадим
    Жемчуга.
    
    Сон глубин,
    Радость струй
    За один
    Поцелуй.


    Искусство

    Созданье тем прекрасней,
    Чем взятый материал
    Бесстрастней —
    Стих, мрамор иль металл.
    
    О светлая подруга,
    Стеснения гони,
    Но туго
    Котурны затяни.
    
    Прочь легкие приемы,
    Башмак по всем ногам,
    Знакомый
    И нищим, и богам.
    
    Скульптор, не мни покорной
    И вялой глины ком,
    Упорно
    Мечтая о другом.
    
    С паросским иль каррарским
    Борись обломком ты,
    Как с царским
    Жилищем красоты.
    
    Прекрасная темница!
    Сквозь бронзу Сиракуз
    Глядится
    Надменный облик муз.
    
    Рукою нежной брата
    Очерчивай уклон
    Агата —
    И выйдет Аполлон.
    
    Художник! Акварели
    Тебе не будет жаль!
    В купели
    Расплавь свою эмаль.
    
    Твори сирен зеленых
    С усмешкой на губах,
    Склоненных
    Чудовищ на гербах.
    
    В трехъярусном сиянья
    Мадонну и Христа,
    Пыланье
    Латинского креста.
    
    Все прах. — Одно, ликуя,
    Искусство не умрет.
    Статуя
    Переживет народ.
    
    И на простой медали,
    Открытой средь камней,
    Видали
    Неведомых царей.
    
    И сами боги тленны,
    Но стих не кончит петь,
    Надменный,
    Властительней, чем медь.
    
    Чеканить, гнуть, бороться, —
    И зыбкий сон мечты
    Вольется
    В бессмертные черты.


    Ислам

                   О. Н. Высотской
    
    В ночном кафе мы молча пили кьянти,
    Когда вошел, спросивши шерри-бренди,
    Высокий и седеющий эффенди,
    Враг злейший христиан на всем Леванте.
    
    И я ему заметил: "Перестаньте,
    Мой друг, презрительного корчить дэнди
    В тот час, когда, быть может, по легенде
    В зеленый сумрак входит Дамаянти".
    
    Но он, ногою топнув, крикнул: "Бабы!
    Вы знаете ль, что черный камень Кабы
    Поддельным признан был на той неделе?"
    
    Потом вздохнул, задумавшись глубоко,
    И прошептал с печалью: "Мыши съели
    Три волоска из бороды Пророка".


    <18 апреля 1913>

    * * *

    Как труп, бессилен небосклон,
    Земля — как уличенный тать,
    Преступно-тайных похорон
    На ней зловещая печать.
    Ум человеческий смущен,
    В его глубинах — черный страх,
    Как стая траурных ворон
    На обессиленных полях.
    
    Но где же солнце, где луна?
    Где сказка — жизнь, и тайна — смерть?
    И неужели не пьяна
    Их золотою песней твердь?
    И неужели не видна
    Судьба — их радостная мать,
    Что пеной жгучего вина
    Любила смертных опьянять.
    
    Напрасно ловит робкий взгляд
    На горизонте новых стран.
    Там только ужас, только яд,
    Змеею жалящий туман.
    И волны глухо говорят,
    Что в море бурный шквал унес
    На дно к обителям наяд
    Ладью, в которой плыл Христос.


    * * *

    Какая странная нега
    В ранних сумерках утра,
    В таяньи вешнего снега,
    Во всем, что гибнет и мудро.
    
    Золотоглазой ночью
    Мы вместе читали Данта,
    Сереброкудрой зимою
    Нам снились розы Леванта.
    
    Утром вставай, тоскуя,
    Грусти и радуйся скупо,
    Весной проси поцелуя
    У женщины милой и глупой.
    
    Цветы, что я рвал ребенком
    В зеленом драконьем болоте,
    Живые на стебле тонком,
    О, где вы теперь цветете?
    
    Ведь есть же мир лучезарней,
    Что недоступен обидам
    Краснощеких афинских ларней,
    Хохотавших над Эврипидом.


    * * *

    Какое отравное зелье
    Влилось в моё бытие!
    Мученье моё, веселье,
    Святое безумье моё.
    


    * * *

    Какое счастье в Ваш альбом
    Вписать случайные стихи.
    Но ах! Узнать о ком, о чем, —
    Мешают мне мои грехи.


    * * *

    Какою музыкой мой слух взволнован?
    Чьим странным обликом я зачарован?
    
    Душа прохладная, теперь опять
    Ты мне позволила желать и ждать.
    
    Душа просторная, как утром даль,
    Ты убаюкала мою печаль.
    
    Ее, любившую дорогу в храм,
    Сложу молитвенно к твоим ногам.
    
    Всё, всё, что искрилось в моей судьбе,
    Всё, всё пропетое — тебе, тебе!


    Камень

         А. И. Гумилевой
    
    Взгляни, как злобно смотрит камень,
    В нем щели странно глубоки,
    Под мхом мерцает скрытый пламень;
    Не думай, то не светляки!
    
    Давно угрюмые друиды,
    Сибиллы хмурых королей
    Отмстить какие-то обиды
    Его призвали из морей.
    
    Он вышел черный, вышел страшный,
    И вот лежит на берегу,
    А по ночам ломает башни
    И мстит случайному врагу.
    
    Летит пустынными полями,
    За куст приляжет, подождет,
    Сверкнет огнистыми щелями
    И снова бросится вперед.
    
    И редко кто бы мог увидеть
    Его ночной и тайный путь,
    Но берегись его обидеть,
    Случайно как-нибудь толкнуть.
    
    Он скроет жгучую обиду,
    Глухое бешенство угроз,
    Он промолчит и будет с виду
    Недвижен, как простой утес.
    
    Но где бы ты ни скрылся, спящий,
    Тебе его не обмануть,
    Тебя отыщет он, летящий,
    И дико ринется на грудь.
    
    И ты застонешь в изумленьи,
    Завидя блеск его огней,
    Заслыша шум его паденья
    И жалкий треск твоих костей.
    
    Горячей кровью пьяный, сытый,
    Лишь утром он оставит дом
    И будет страшен труп забытый,
    Как пес, раздавленный быком.
    
    И, миновав поля и нивы,
    Вернется к берегу он вновь,
    Чтоб смыли верные приливы
    С него запекшуюся кровь.


    Канцона (Бывает в жизни человека)

    Бывает в жизни человека
    Один неповторимый миг:
    Кто б ни был он, старик, калека,
    Как бы свой собственный двойник,
    Нечеловечески прекрасен
    Тогда стоит он; небеса
    Над ним разверсты; воздух ясен;
    Уж наплывают чудеса.
    Таким тогда он будет снова,
    Когда воскреснувшую плоть
    Решит во славу Бога-Слова
    К небытию призвать Господь.
    Волшебница, я не случайно
    К следам ступней твоих приник:
    Ведь я тебя увидел тайно
    В невыразимый этот миг.
    Ты розу белую срывала
    И наклонялась к розе той,
    А небо над тобой сияло,
    Твоей залито красотой.


    Канцона (В скольких земных океанах я плыл)

    В скольких земных океанах я плыл,
            Древних, веселых и пенных,
    Сколько в степях караваны водил
            Дней и ночей несравненных…
    
    Как мы смеялись в былые года
            С вольною Музой моею…
    Рифмы, как птицы, слетались тогда,
            Сколько — и вспомнить не смею.
    
    Только любовь мне осталась, струной
            Ангельской арфы взывая,
    Душу пронзая, как тонкой иглой,
            Синими светами рая.
    
    Ты мне осталась одна. Наяву
            Видевший солнце ночное,
    Лишь для тебя на земле я живу,
            Делаю дело земное.
    
    Да, ты в моей беспокойной судьбе —
            Ерусалим пилигримов.
    Надо бы мне говорить о тебе
            На языке серафимов.


    Канцона (Закричал громогласно...)

    Закричал громогласно
    В сине-черную сонь
    На дворе моем красный
    И пернатый огонь.
    
    Ветер милый и вольный,
    Прилетевший с луны,
    Хлещет дерзко и больно
    По щекам тишины.
    
    И, вступая на кручи,
    Молодая заря
    Кормит жадные тучи
    Ячменем янтаря.
    
    В этот час я родился,
    В этот час и умру,
    И зато мне не снился
    Путь, ведущий к добру.
    
    И уста мои рады
    Целовать лишь одну,
    Ту, с которой не надо
    Улетать в вышину.


    <1919>

    Канцона (И совсем не в мире мы...)

    И совсем не в мире мы, а где-то
    На задворках мира средь теней.
    Сонно перелистывает лето
    Синие страницы ясных дней.
    
    Маятник, старательный и грубый,
    Времени непризнанный жених,
    Заговорщицам-секундам рубит
    Головы хорошенькие их.
    
    Так пыльна здесь каждая дорога,
    Каждый куст так хочет быть сухим,
    Что не приведет единорога
    Под уздцы к нам белый серафим.
    
    И в твоей лишь сокровенной грусти,
    Милая, есть огненный дурман,
    Что в проклятом этом захолустьи -
    Точно ветер из далеких стран.
    
    Там, где всё сверканье, всё движенье,
    Пенье всё,- мы там с тобой живем.
    Здесь же только наше отраженье
    Полонил гниющий водоем.


    <Апрель 1921>

    Канцона (Как тихо стало в природе!)

    Как тихо стало в природе!
    Вся — зренье она, вся — слух.
    К последней страшной свободе
    Склонился уже наш дух.
    
    Земля забудет обиды
    Всех воинов, всех купцов,
    И будут, как встарь, друиды
    Учить с зеленых холмов.
    
    И будут, как встарь, поэты
    Вести сердца к высоте,
    Как ангел водит кометы
    К неведомой им мете.
    
    Тогда я воскликну: «Где же
    Ты, созданная из огня?
    Ты видишь, взоры все те же,
    Все та же песнь у меня.
    
    Делюсь я с тобою властью,
    Слуга твоей красоты,
    За то, что полное счастье,
    Последнее счастье — ты!»


    Канцона (Лучшая музыка в мире - нема!)

    Лучшая музыка в мире - нема!
    Дерево, жилы ли бычьи
    Выразить молнийный трепет ума,
    Сердца причуды девичьи?
    Краски и бледны и тусклы! Устал
    Я от затей их бессчетных.
    Ярче мой дух, чем трава иль метал,
    Тело подводных животных!
    Только любовь мне осталась, струной
    Ангельской арфы взывая,
    Душу пронзая, как тонкой иглой,
    Синими светами рая.
    Ты мне осталась одна. Наяву
    Видевши солнце ночное,
    Лишь для тебя на земле я живу,
    Делаю дело земное.
    
    Да! Ты в моей беспокойной судьбе —
    Иерусалим пилигримов.
    Надо бы мне говорить о себе
    На языке серафимов.


    Канцона (Храм Твой, Господи, в небесах)

    Храм Твой, Господи, в небесах,
    Но земля тоже Твой приют.
    Расцветают липы в лесах,
    И на липах птицы поют.
    
    Точно благовест Твой, весна
    По веселым идет полям,
    А весною на крыльях сна
    Прилетают ангелы к нам.
    
    Если, Господи, это так,
    Если праведно я пою,
    Дай мне, Господи, дай мне знак,
    Что я волю понял Твою.
    
    Перед той, что сейчас грустна,
    Появись, как Незримый Свет,
    И на все, что спросит она,
    Ослепительный дай ответ.
    
    Ведь отрадней пения птиц,
    Благодатней ангельских труб
    Нам дрожанье милых ресниц
    И улыбка любимых губ.


    Капитаны (Отрывок)

    (отрывок)
    
    На полярных морях и на южных,
    По изгибам зеленых зыбей,
    Меж базальтовых скал и жемчужных
    Шелестят паруса кораблей.
    
    Быстрокрылых ведут капитаны,
    Открыватели новых земель,
    Для кого не страшны ураганы,
    Кто изведал мальстремы и мель.
    
    Чья не пылью затерянных хартий -
    Солью моря пропитана грудь,
    Кто иглой на разорванной карте
    Отмечает свой дерзостный путь
    
    И, взойдя на трепещущий мостик,
    Вспоминает покинутый порт,
    Отряхая ударами трости
    Клочья пены с высоких ботфорт,
    
    Или, бунт на борту обнаружив,
    Из-за пояса рвет пистолет,
    Так, что сыпется золото с кружев,
    С розоватых брабантских манжет.


    <1912>

    Каракалла

    Император с профилем орлиным,
    С черною, курчавой бородой,
    О, каким бы стал ты властелином,
    Если б не был ты самим собой!
    
    Любопытно-вдумчивая нежность,
    Словно тень, на царственных устах,
    Но какая дикая мятежность
    Затаилась в сдвинутых бровях!
    
    Образы властительные Рима,
    Юлий Цезарь, Август и Помпей,-
    Это тень, бледна и еле зрима,
    Перед тихой тайною твоей.
    
    Кончен ряд железных сновидений,
    Тихи гробы сумрачных отцов,
    И ласкает быстрый Тибр ступени
    Гордо розовеющих дворцов.
    
    Жадность снов в тебе неутолима:
    Ты бы мог раскинуть ратный стан,
    Бросить пламя в храм Иерусалима,
    Укротить бунтующих парфян.
    
    Но к чему победы в час вечерний,
    Если тени упадают ниц,
    Если, словно золото на черни,
    Видны ноги стройных танцовщиц?
    
    Страстная, как юная тигрица,
    Нежная, как лебедь сонных вод,
    В темной спальне ждет императрица,
    Ждет, дрожа, того, кто не придет.
    
    Там, в твоих садах, ночное небо,
    Звезды разбросались, как в бреду,
    Там, быть может, ты увидел Феба,
    Трепетно бродящего в саду.
    
    Как и ты, стрелою снов пронзенный,
    С любопытным взором он застыл
    Там, где дремлет, с Нила привезенный,
    Темно-изумрудный крокодил.
    
    Словно прихотливые камеи -
    Тихие, пустынные сады,
    С темных пальм в траву свисают змеи,
    Зреют небывалые плоды.
    
    Беспокоен смутный сон растений,
    Плавают туманы, точно сны,
    В них ночные бабочки, как тени,
    С крыльями жемчужной белизны.
    
    Тайное свершается в природе:
    Молода, светла и влюблена,
    Легкой поступью к тебе нисходит,
    В облако закутавшись, луна.
    
    Да, от лунных песен ночью летней
    Неземная в этом мире тишь,
    Но еще страшнее и запретней
    Ты в ответ слова ей говоришь.
    
    А потом в твоем зеленом храме
    Медленно, как следует царю,
    Ты, неверный, пышными стихами
    Юную приветствуешь зарю.


    <Октябрь 1906>

    * * *

    Кармен худа, коричневатый
    Глаза ей сумрак окружил.
    Зловещи кос ее агаты,
    Сам дьявол кожу ей дубил.
    
    Урод — звучит о ней беседа,
    Но все мужчины взяты в плен.
    Архиепископ из Толедо
    Пел мессу у ее колен.
    
    Над темно-золотым затылком
    Шиньен огромен и блестящ,
    Распущенный движеньем пылким
    Он прячет тело ей как плащ.
    
    Средь бледности сверкает пьяный
    Смеющийся победно рот,
    Он красный перец, цвет багряный,
    Из сердца пурпур он берет.
    
    Она смуглянка, побеждает
    Надменнейших красавиц рой,
    Сверканье глаз ее вселяет
    В пресыщенность огонь былой.
    
    В ее уродстве скрыта злая
    Крупица соли тех морей,
    Где вызывающе нагая
    Венера вышла из зыбей.


    Кате Кардовской

        Акростих
    
    Когда вы будете большою,
    А я — негодным стариком,
    Тогда, согбенный над клюкою,
    Я вновь увижу Ваш альбом,
    
    Который рифмами всех вкусов,
    Автографами всех имен —
    Ремизов, Бальмонт, Блок и Брюсов —
    Давно уж будет освящен.
    
    О, счастлив буду я напомнить
    Вам время давнее, когда
    Стихами я помог наполнить
    Картон, нетронутый тогда.
    А вы, вы скажете мне бойко:
    «Я в детстве помню только Бойку!».


    Кенгуру

    Сон меня сегодня не разнежил,
    Я проснулась рано поутру
    И пошла, вдыхая воздух свежий,
    Посмотреть ручного кенгуру.
    
    Он срывал пучки смолистых игол,
    Глупый, для чего-то их жевал,
    И смешно, смешно ко мне запрыгал,
    И еще смешнее закричал.
    
    У него так неуклюжи ласки
    Но и я люблю ласкать его,
    Чтоб его коричневые глазки
    Мигом осветило торжество.
    
    А потом, охвачена истомой,
    Я мечтать уселась на скамью;
    Что ж нейдет он, дальний, незнакомый,
    Тот один, которого люблю!
    
    Мысли так отчетливо ложатся,
    Словно тени листьев поутру.
    Я хочу к кому-нибудь ласкаться,
    Как ко мне ласкался кенгуру.


    Китайская девушка

    Голубая беседка
    Посредине реки,
    Как плетеная клетка,
    Где живут мотыльки.
    
    И из этой беседки
    Я смотрю на зарю,
    Как качаются ветки,
    Иногда я смотрю;
    
    Как качаются ветки,
    Как скользят челноки,
    Огибая беседки
    Посредине реки,
    
    У меня же в темнице
    Куст фарфоровых роз,
    Металлической птицы
    Блещет золотом хвост.
    
    И, не веря в приманки,
    Я пишу на шелку
    Безмятежные танки
    Про любовь и тоску.
    
    Мой жених всё влюбленней;
    Пусть он лыс и устал,
    Он недавно в Кантоне
    Все экзамены сдал.


    Ключ в лесу

    Есть темный лес в стране моей;
    В него входил я не однажды,
    Измучен яростью лучей,
    Искать спасения от жажды.
    
    Там ключ бежит из недр скалы
    С глубокой льдистою водою,
    Но Горный Дух из влажной мглы
    Глядит, как ворон пред бедою.
    
    Он говорит: «Ты позабыл
    Закон: отсюда не уходят!» —
    И каждый раз я уходил
    Блуждать в лугах, как звери бродят.
    
    И все же помнил путь назад
    Из вольной степи в лес дремучий…
    …О, если бы я был крылат,
    Как тот орел, что пьет из тучи!


    * * *

    Когда из темной бездны жизни
    Мой гордый дух летел, прозрев,
    Звучал на похоронной тризне
    Печально-сладостный напев.
    
    И в звуках этого напева,
    На мраморный склоняясь гроб,
    Лобзали горестные девы
    Мои уста и бледный лоб.
    
    И я из светлого эфира,
    Припомнив радости свои,
    Опять вернулся в грани мира
    На зов тоскующей любви.
    
    И я раскинулся цветами,
    Прозрачным блеском звонких струй,
    Чтоб ароматными устами
    Земным вернуть их поцелуй.


    <Осень 1905>

    * * *

    Когда я был влюблен (а я влюблен
    Всегда — в поэму, женщину иль запах),
    Мне захотелось воплотить свой сон
    Причудливей, чем Рим при грешных папах.
    Я нанял комнату с одним окном,
    Приют швеи, иссохшей над машинкой,
    Где, верно, жил облезлый старый гном,
    Питавшийся оброненной сардинкой.
    Я стол к стене придвинул; на комод
    Рядком поставил альманахи «Знанье»,
    Открытки — так, чтоб даже готтентот
    В священное б пришел негодованье.
    Она вошла спокойно и светло,
    Потом остановилась изумленно,
    От ломовых в окне тряслось стекло,
    Будильник тикал злобно-однотонно.
    И я сказал: «Царица, вы одни
    Сумели воплотить всю роскошь мира,
    Как розовые птицы — ваши дни,
    Влюбленность ваша — музыка клавира.
    Ах! Бог любви, загадочный поэт,
    Вас наградил совсем особой меткой,
    И нет таких, как вы…» Она в ответ
    Задумчиво кивала мне эгреткой.
    Я продолжал (и резко за стеной
    Звучал мотив надтреснутой шарманки):
    «Мне хочется увидеть вас иной,
    С лицом забытой Богом гувернантки;
    И чтоб вы мне шептали: „Я твоя“,
    Или еще: „Приди в мои объятья“.
    О, сладкий холод грубого белья,
    И слезы, и поношенное платье».
    А уходя, возьмите денег: мать
    У вас больна, иль вам нужны наряды…
    …Мне скучно всё, мне хочется играть
    И вами, и собою, без пощады…»
    Она, прищурясь, поднялась в ответ,
    В глазах светились злоба и страданье:
    «Да, это очень тонко, вы поэт,
    Но я к вам на минуту… до свиданья!»
    
    Прелестницы, теперь я научён,
    Попробуйте прийти, и вы найдете
    Духи, цветы, старинный медальон,
    Обри Бердслея в строгом переплете.


    * * *

    Когда, изнемогши от муки,
    Я больше ее не люблю,
    Какие-то бледные руки
    Ложатся на душу мою.
    
    И чьи-то печальные очи
    Зовут меня тихо назад,
    Во мраке остынувшей ночи
    Нездешней мольбою горят.
    
    И снова, рыдая от муки,
    Проклявши свое бытие,
    Целую я бледные руки
    И тихие очи ее.


    1904

    Колдунья

    Она колдует тихой ночью
    У потемневшего окна
    И страстно хочет, чтоб воочью
    Ей тайна сделалась видна.
    
    Как бред, мольба ее бессвязна,
    Но мысль упорна и горда.
    Она не ведает соблазна
    И не отступит никогда.
    
    Внизу... Там дремлет город пестрый
    И кто-то слушает и ждет,
    Но меч, уверенный и острый,
    Он тоже знает свой черед.
    
    На мертвой площади, где серо
    И сонно падает роса,
    Живет неслыханная вера
    В ее ночные чудеса.
    
    Но тщетен зов ее кручины,
    Земля все та же, что была,
    Вот солнце выйдет из пучины
    И позолотит купола.
    
    Ночные тени станут реже,
    Прольется гул, как ропот вод,
    И в сонный город ветер свежий
    Прохладу моря донесет.
    
    И меч сверкнет, и кто-то вскрикнет,
    Кого-то примет тишина,
    Когда усталая поникнет
    У заалевшего окна.


    <Ноябрь 1908>, Царское Село

    Колокол

    Медный колокол на башне
    Тяжким гулом загудел,
    Чтоб огонь горел бесстрашней,
    Чтобы бешеные люди
    Праздник правили на груде
    Изуродованных тел.
    
    Звук помчался в дымном поле,
    Повторяя слово «смерть».
    И от ужаса и боли
    В норы прятались лисицы,
    А испуганные птицы
    Лётом взрезывали твердь.
    
    Дальше звал он, точно пенье,
    К созидающей борьбе,
    Люди мирного селенья,
    Люди плуга брали молот,
    Презирая зной и холод,
    Храмы строили себе.
    
    А потом он умер, сонный,
    И мечтали пастушки:
    «Это, верно, бог влюбленный,
    Приближаясь к светлой цели,
    Нежным рокотом свирели
    Опечалил тростники».


    * * *

    Колокольные звоны,
    И зелёные клёны,
    И летучие мыши,
    И Шекспир, и Овидий —
    Для того, кто их слышит,
    Для того, кто их видит.
    Оттого всё на свете
    И грустит о поэте.


    Командиру 5-го Александровского полка

           (Никитину)
    
    В вечерний час на небосклоне
    Порой промчится метеор.
    Мелькнув на миг на темном фоне,
    Он зачаровывает взор.
    
    Таким же точно метеором,
    Прекрасным огненным лучом,
    Пред нашим изумленным взором
    И Вы явились пред полком.
    
    И, озаряя всех приветно,
    Бросая всюду ровный свет,
    Вы оставляете заметный
    И — верьте — незабвенный след.


    Константинополь

    Еще близ порта орали хором
    Матросы, требуя вина,
    А над Стамбулом и над Босфором
    Сверкнула полная луна.
    
    Сегодня ночью на дно залива
    Швырнут неверную жену,
    Жену, что слишком была красива
    И походила на луну.
    
    Она любила свои мечтанья,
    Беседку в чаще камыша,
    Старух гадальщиц, и их гаданья,
    И все, что не любил паша.
    
    Отец печален, но понимает
    И шепчет мужу: «что ж, пора?»
    Но глаз упрямых не поднимает,
    Мечтает младшая сестра:
    
    — Так много, много в глухих заливах
    Лежит любовников других,
    Сплетенных, томных и молчаливых…
    Какое счастье быть средь них!


    Корабль

    "Что ты видишь во взоре моем,
    В этом бледно-мерцающем взоре?"
    "Я в нем вижу глубокое море
    С потонувшим большим кораблем.
    
    Тот корабль... Величавей, смелее
    Не видали над бездной морской.
    Колыхались высокие реи,
    Трепетала вода за кормой.
    
    И летучие странные рыбы
    Покидали подводный предел
    И бросали на воздух изгибы
    Изумрудно-блистающих тел.
    
    Ты стояла на дальнем утесе,
    Ты смотрела, звала и ждала,
    Ты в последнем веселом матросе
    Огневое стремленье зажгла.
    
    И никто никогда не узнает
    О безумной, предсмертной борьбе
    И о том, где теперь отдыхает
    Тот корабль, что стремился к тебе.
    
    И зачем эти тонкие руки
    Жемчугами прорезали тьму,
    Точно ласточки с песней разлуки,
    Точно сны, улетая к нему.
    
    Только тот, кто с тобою, царица,
    Только тот вспоминает о нем,
    И его голубая гробница
    В затуманенном взоре твоем".


    <Август 1907>, Париж

    Красное Море

    Здравствуй, Красное Море, акулья уха,
    Негритянская ванна, песчаный котел!
    На утесах твоих, вместо влажного мха,
    Известняк, словно каменный кактус, расцвел.
    
    На твоих островах в раскаленном песке,
    Позабыты приливом, растущим в ночи,
    Издыхают чудовища моря в тоске:
    Осьминоги, тритоны и рыбы-мечи.
    
    С африканского берега стаи пирог
    Отплывают и жемчуга ищут вокруг,
    И стараются их отогнать на восток
    С аравийского берега сотни фелук.
    
    Если негр будет пойман, его уведут
    На невольничий рынок Ходейды в цепях,
    Но араб несчастливый находит приют
    В грязно-рыжих твоих и горячих волнах.
    
    Как учитель среди шалунов, иногда
    Океанский проходит средь них пароход,
    Под винтом снеговая клокочет вода,
    А на палубе - красные розы и лед.
    
    Ты бессильно над ним: пусть ревет ураган,
    Пусть волна как хрустальная встанет гора,
    Закурив папиросу, вздохнет капитан:
    - Слава Богу, свежо! Надоела жара!
    
    Целый день над водой, словно стая стрекоз,
    Золотые летучие рыбы видны,
    У песчаных, серпами изогнутых кос
    Мели, точно цветы, зелены и красны.
    
    Блещет воздух, налитый прозрачным огнем,
    Солнце сказочной птицей глядит с высоты:
    -  Море, Красное Море, ты царственно днем,
    Но ночами вдвойне ослепительно ты!
    
    Только тучкой скользнут водяные пары,
    Тени черных русалок мелькнут на волнах,
    Да чужие созвездья, кресты, топоры,
    Над тобой загорятся в небесных садах.
    
    И огнями бенгальскими сразу мерцать
    Начинают твои золотые струи,
    Искры в них и лучи, словно хочешь создать,
    Позавидовав небу, ты звезды свои.
    
    И когда выплывает луна на зенит,
    Ветр проносится, запахи леса тая,
    От Суэца до Баб-эль-Мандеба звенит,
    Как Эолова Арфа, поверхность твоя.
    
    На обрывистый берег выходят слоны,
    Чутко слушая волн набегающих шум,
    Обожать отраженье ущербной луны,
    Подступают к воде и боятся акул.
    
    И ты помнишь, как, только одно из морей,
    Ты исполнило некогда Божий закон,
    Разорвало могучие сплавы зыбей,
    Чтоб прошел Моисей и погиб Фараон.


    <1918, 1921>

    Крест (Корней Иванович Чуковский, вот)

    Корней Иванович Чуковский, вот,
    Попал я к босоногим дикарям,
    Кормлю собой их я и повар сам —
    Увы, наверно выйдет стих урод.
    Корней, меня срамите Вы. Иона
    Верней нашел приют, средь рыбья лона!
    А я, увы, к Чуковскому попав,
    Добыча я Чуковского забав.
    Ведь кит, усложнивши пищеваренье,
    Желудок к твоему не приравнял,
    И, верно, им совсем не управлял,
    Но ты велик: какое несваренье
    Тебя сомнет?! Иона будет труп,
    Но, кажется, попал тебе, Чуковский,
    На зуб, на твой огромный, страшный зуб,
    Я — не Иона — я же не таковский.
    


    Крест (Так долго лгала мне за картою карта)

    Так долго лгала мне за картою карта,
    Что я уж не мог опьяниться вином.
    Холодные звезды тревожного марта
    Бледнели одна за другой за окном.
    
    В холодном безумье, в тревожном азарте
    Я чувствовал, будто игра эта - сон.
    "Весь банк,- закричал,- покрываю я в карте!"
    И карта убита, и я побежден.
    
    Я вышел на воздух. Рассветные тени
    Бродили так нежно по нежным снегам.
    Не помню я сам, как я пал на колени,
    Мой крест золотой прижимая к губам.
    
    "Стать вольным и чистым, как звездное небо,
    Твой посох принять, о, Сестра Нищета,
    Бродить по дорогам, выпрашивать хлеба,
    Людей заклиная святыней креста!"
    
    Мгновенье... и в зале веселой и шумной
    Все стихли и встали испуганно с мест,
    Когда я вошел, воспаленный, безумный,
    И молча на карту поставил мой крест.
    


    <Июнь 1906>

    Крыса

    Вздрагивает огонек лампадки,
    В полутемной детской тихо, жутко,
    В кружевной и розовой кроватке
    Притаилась робкая малютка.
    
    Что там? Будто кашель домового?
    Там живет он, маленький и лысый...
    Горе! Из-за шкафа платяного
    Медленно выходит злая крыса.
    
    В красноватом отблеске лампадки,
    Поводя колючими усами,
    Смотрит, есть ли девочка в кроватке,
    Девочка с огромными глазами.
    
    - Мама, мама!- Но у мамы гости,
    В кухне хохот няни Василисы,
    И горят от радости и злости,
    Словно уголечки, глазки крысы.
    
    Страшно ждать, но встать еще страшнее.
    Где он, где он, ангел светлокрылый?
    - Милый ангел, приходи скорее,
    Защити от крысы и помилуй!
    


    Между 1903 и 1907

    Купанье

    Зеленая вода дрожит легко,
    Трава зеленая по склонам,
    И молодая девушка в трико
    Купальном, ласковом, зеленом;
    
    И в черном я. Так черен только грех,
    Зачатый полночью бессонной,
    А может быть и зреющий орех
    В соседней заросли зеленой.
    
    Мы вместе плаваем в пруду. Дразня,
    Она одна уходит в заводь,
    Увы, она искуснее меня,
    Я песни петь привык, не плавать!
    
    И вот теперь, покинут и угрюм,
    Барахтаясь в пруду зловонном,
    Я так грущу, что черный мой костюм
    Не поспевает за зеленым,
    
    Что в тайном заговоре все вокруг,
    Что солнце светит не звездам, а розам,
    И только в сказках счастлив черный жук,
    К зеленым сватаясь стрекозам.


    Куранты любви

    Вы сегодня впервые пропели
    Золотые «Куранты любви»;
    Вы крестились в «любовной купели»,
    Вы стремились «на зов свирели»,
    Не скрывая волненья в крови.
    
    Я учил Вас, как автор поет их,
    Но, уча, был так странно-несмел.
    О, поэзия — не в ритмах, не в нотах,
    Только в Вас. Вы царица в гротах,
    Где Амура звенит самострел.


    Кха

    Где вы, красивые девушки,
    Вы, что ответить не можете,
    Вы, что меня оставляете
    Ослабевающим голосом
    Звонкое эхо будить?
    
    Или вы съедены тиграми,
    Или вас держат любовники?
    Да отвечайте же, девушки.
    Я полюбил вас и встретиться
    С вами спустился в леса.
    
    С гор я увидел вас голыми
    Около чистого озера
    И прибежал, не подумавши,
    Что все вы — дочери месяца,
    Черной вороны я сын.


    Лаос

    Девушка, твои так нежны щеки,
    Грудь твоя — как холмик невысокий.
    
    Полюби меня, и мы отныне
    Никогда друг друга не покинем.
    
    Ты взойдешь на легкую пирогу,
    Я возьмусь отыскивать дорогу.
    
    На слона ты сядешь, и повсюду
    Я твоим карнаком верным буду.
    
    Если сделаешься ты луною,
    Стану тучкой, чтоб играть с тобою.
    
    Если сделаешься ты лианой,
    Стану птицею иль обезьяной.
    
    Если будешь ты на горном пике
    Перед пастью пропасти великой,
    
    Пусть мне ноги закуют в железо,
    Я на пик твой все-таки долезу.
    
    Но напрасно все мое уменье,
    Суждено мне горькое мученье,
    
    Ты меня не любишь; и умру я,
    Как бычек, травы лишенный свежей,
    
    Без единственного поцелуя
    В щеку, где румянец нежен, свежий.


    * * *

    Левин, Левин, ты суров,
            Мы без дров,
    Ты ж высчитываешь триста
    Мерзких ленинских рублей
            С каталей
    Виртуозней даже Листа.
    
    В пятисотенный альбом
            Я влеком
    И пишу строфой Роснара,
    Но у бледных губ моих
            Стынет стих
    Серебристой струйкой пара.
    
    Ах, надежда всё жива
            На дрова
    От финляндцев иль от чукчей,
    А при градусах пяти,
            Уж прости,
    Сочинять нельзя мне лучше.


    Ледоход

    Уж одевались острова
    Весенней зеленью прозрачной,
    Но нет, изменчива Нева,
    Ей так легко стать снова мрачной.
    
    Взойди на мост, склони свой взгляд:
    Там льдины прыгают по льдинам,
    Зеленые, как медный яд,
    С ужасным шелестом змеиным.
    
    Географу, в час трудных снов,
    Такие тяготят сознанье —
    Неведомых материков
    Мучительные очертанья.
    
    Так пахнут сыростью гриба
    И неуверенно, и слабо
    Те потайные погреба,
    Где труп зарыт и бродят жабы.
    
    Река больна, река в бреду.
    Одни, уверены в победе,
    В зоологическом саду
    Довольны белые медведи.
    
    И знают, что один обман —
    Их тягостное заточенье:
    Сам Ледовитый океан
    Идет на их освобожденье.


    Леонард

    Три года чума и голод
    Разоряли большую страну,
    И народ сказал Леонарду:
    — Спаси нас, ты добр и мудр. —
    
    Старинных, заветных свитков
    Все тайны знал Леонард.
    В одно короткое лето
    Страна была спасена.
    
    Случились распри и войны,
    Когда скончался король,
    Народ сказал Леонарду:
    — Отныне король наш ты. —
    
    Была Леонарду знакома
    Война, искусство царей,
    Поэты победные оды
    Не успевали писать.
    
    Когда же страна усмирилась
    И пахарь взялся за плуг,
    Народ сказал Леонарду:
    — Ты молод, возьми жену. —
    
    Спокойный, ясный и грустный,
    В ответ молчал Леонард,
    А ночью скрылся из замка,
    Куда — не узнал никто.
    
    Лишь мальчик пастух, дремавший
    В ту ночь в угрюмых горах,
    Говорил, что явственно слышал
    Согласный гул голосов.
    
    Как будто орел, парящий,
    Овен, человек и лев
    Вопияли, пели, взывали,
    Говорили зараз во тьме.


    Леопард

              Если убитому леопарду не
              опалить немедленно усов, дух
              его будет преследовать
              охотника.
    
                Абиссинское поверье
    
    Колдовством и ворожбою
    В тишине глухих ночей
    Леопард, убитый мною,
    Занят в комнате моей.
    
    Люди входят и уходят,
    Позже всех уходит та,
    Для которой в жилах бродит
    Золотая темнота.
    
    Поздно. Мыши засвистели,
    Глухо крякнул домовой,
    И мурлычет у постели
    Леопард, убитый мной.
    
    "По ущельям Добробрана
    Сизый плавает туман.
    Солнце, красное, как рана,
    Озарило Добробран.
    
    Запах меда и вервены
    Ветер гонит на восток,
    И ревут, ревут гиены,
    Зарывая нос в песок.
    
    Брат мой, брат мой, ревы слышишь,
    Запах чуешь, видишь дым?
    Для чего ж тогда ты дышишь
    Этим воздухом сырым?
    
    Нет, ты должен, мой убийца,
    Умереть в стране моей,
    Чтоб я снова мог родиться
    В леопардовой семье."
    
    Неужели до рассвета
    Мне ловить лукавый зов?
    Ах, не слушал я совета,
    Не спалил ему усов!
    
    Только поздно! Вражья сила
    Одолела и близка:
    Вот затылок мне сдавила,
    Точно медная рука...
    
    Пальмы... С неба страшный пламень
    Жжет песчаный водоем...
    Данакиль припал за камень
    С пламенеющим копьем.
    
    Он не знает и не спросит,
    Чем душа моя горда,
    Только душу эту бросит,
    Сам не ведая куда.
    
    И не в силах я бороться,
    Я спокоен, я встаю.
    У Жирафьего колодца
    Я окончу жизнь мою.


    <1919?>

    Лес

    В том лесу белесоватые стволы
    Выступали неожиданно из мглы.
    
    Из земли за корнем корень выходил,
    Точно руки обитателей могил.
    
    Под покровом ярко-огненной листвы
    Великаны жили, карлики и львы,
    
    И следы в песке видали рыбаки
    Шестипалой человеческой руки.
    
    Никогда сюда тропа не завела
    Пэра Франции иль Круглого Стола,
    
    И разбойник не гнездился здесь в кустах,
    И пещерки не выкапывал монах -
    
    Только раз отсюда в вечер грозовой
    Вышла женщина с кошачьей головой,
    
    Но в короне из литого серебра,
    И вздыхала и стонала до утра,
    
    И скончалась тихой смертью на заре,
    Перед тем как дал причастье ей кюре.
    
    Это было, это было в те года,
    От которых не осталось и следа.
    
    Это было, это было в той стране,
    О которой не загрезишь и во сне.
    
    Я придумал это, глядя на твои
    Косы - кольца огневеющей змеи,
    
    На твои зеленоватые глаза,
    Как персидская больная бирюза.
    
    Может быть, тот лес - душа твоя,
    Может быть, тот лес - любовь моя,
    
    Или, может быть, когда умрем,
    Мы в тот лес направимся вдвоем.


    <1919>

    Лесной пожар

    Ветер гонит тучу дыма
    Словно грузного коня.
    Вслед за ним неумолимо
    Встало зарево огня.
    
    Только в редкие просветы
    Темно-бурых тополей
    Видно розовые светы
    Обезумевших полей.
    
    Ярко вспыхивает маис,
    С острым запахом смолы,
    И, шипя и разгораясь,
    В пламя падают стволы.
    
    Резкий грохот, тяжкий топот,
    Вой, мычанье, визг и рев,
    И зловеще-тихий ропот
    Закипающих ручьев.
    
    Вон несется слон-пустынник,
    Лев стремительно бежит,
    Обезьяна держит финик
    И пронзительно визжит.
    
    С вепрем стиснутый бок о бок,
    Легкий волк, душа ловитв,
    Зубы белы, взор не робок —
    Только время не для битв.
    
    А за ними в дымных пущах
    Льется новая волна
    Опаленных и ревущих...
    Как назвать их имена?
    
    Словно там, под сводом ада,
    Дьявол щелкает бичом,
    Чтобы грешников громада
    Вышла бешеным смерчом.
    
    Всё страшней в ночи бессонной,
    Всё быстрее дикий бег,
    И, огнями ослепленный,
    Черной кровью обагренный
    Первым гибнет человек.


    Лето

    Лето было слишком знойно,
    Солнце жгло с небесной кручи, —
    Тяжело и беспокойно,
    Словно львы, бродили тучи.
    В это лето пробегало
    В мыслях, в воздухе, в природе
    Золотое покрывало
    Из гротесок и пародий.
    Точно кто-то, нам знакомый,
    Уходил к пределам рая,
    А за ним спешили гномы,
    И кружилась пыль седая.
    И с тяжелою печалью
    Наклонилися к бессилью
    Мы, обманутые далью
    И захваченные пылью.


    Либерия

    Берег Верхней Гвинеи богат
    Медью, золотом, костью слоновой,
    За оградою каменных гряд
    Все пришельцу нежданно и ново.
    
    По болотам блуждают огни,
    Черепаха грузнее утеса,
    Клювоносы таятся в тени
    Своего исполинского носа.
    
    И когда в океан ввечеру
    Погрузится небесное око,
    Рыболовов из племени Кру
    Паруса забредают далеко.
    
    И про каждого слава идет,
    Что отважнее нет пред бедою,
    Что одною рукой он спасет
    И ограбит другою рукою.
    
    В восемнадцатом веке сюда
    Лишь за деревом черным, рабами
    Из Америки плыли суда
    Под распущенными парусами.
    
    И сюда же на каменный скат
    Пароходов толпа быстроходных
    В девятнадцатом веке назад
    Принесла не рабов, а свободных.
    
    Видно, поняли нрав их земли
    Вашингтонские старые девы,
    Что такие плоды принесли
    Благонравных брошюрок посевы.
    
    Адвокаты, доценты наук,
    Пролетарии, пасторы, воры,-
    Все, что нужно в республике,- вдруг
    Буйно хлынуло в тихие горы.
    
    Расселились... Тропический лес,
    Утонувший в таинственном мраке,
    В сонм своих бесконечных чудес
    Принял дамские шляпы и фраки.
    
    «Господин президент, ваш слуга!»-
    Вы с поклоном промолвите быстро,
    Но взгляните: черней сапога
    Господин президент и министры.
    
    «Вы сегодня бледней, чем всегда!»-
    Позабывшись, вы скажете даме,
    И что дама ответит тогда,
    Догадайтесь, пожалуйста, сами.
    
    То повиснув на тонкой лозе,
    То запрятавшись в листьях узорных,
    В темной роще живут шимпанзе
    По соседству от города черных.
    
    По утрам, услыхав с высоты
    Протестантское пение в храме,
    Как в большой барабан, в животы
    Ударяют они кулаками.
    
    А когда загорятся огни,
    Внемля фразам вечерних приветствий,
    Тоже парами бродят они,
    Вместо тросточек выломав ветви.
    
    Европеец один уверял,
    Президентом за что-то обижен,
    Что большой шимпанзе потерял
    Путь назад средь окраинных хижин.
    
    Он не струсил и, пестрым платком
    Скрыв стыдливо живот волосатый,
    В президентский отправился дом,
    Президент отлучился куда-то.
    
    Там размахивал палкой своей,
    Бил посуду, шатался, как пьяный,
    И, неузнана целых пять дней,
    Управляла страной обезьяна.


    <1918, 1921>

    Лиловый цветок

    Вечерние тихи заклятья,
    Печаль голубой темноты,
    Я вижу не лица, а платья,
    А, может быть, только цветы.
    
    Так радует серо-зеленый,
    Живой и стремительный весь,
    И, может быть, к счастью, влюбленный
    В кого-то чужого… не здесь.
    
    Но душно мне… Я зачарован;
    Ковер подо мной, словно сеть;
    Хочу быть спокойным — взволнован.
    Смотрю — а хочу не смотреть.
    
    Смолкает веселое слово,
    И ярче пылание щек;
    То мучит, то нежит лиловый,
    Томящий и странный цветок.


    Луна на море

    Луна уже покинула утесы,
    Прозрачным море золотом полно,
    И пьют друзья на лодке остроносой,
    Не торопясь, горячее вино.
    
    Смотря, как тучи легкие проходят
    Сквозь-лунный столб, что в море отражен,
    Одни из них мечтательно находят,
    Что это поезд богдыханских жен;
    
    Другие верят — это к рощам рая
    Уходят тени набожных людей;
    А третьи с ними спорят, утверждая,
    Что это караваны лебедей.


    Любовники

    Любовь их душ родилась возле моря,
    В священных рощах девственных наяд,
    Чьи песни вечно-радостно звучат,
    С напевом струн, с игрою ветра споря.
    
    Великий жрец... Страннее и суровей
    Едва ль была людская красота,
    Спокойный взгляд, сомкнутые уста
    И на кудрях повязка цвета крови.
    
    Когда вставал туман над водной степью,
    Великий жрец творил святой обряд,
    И танцы гибких, трепетных наяд
    По берегу вились жемчужной цепью.
    
    Средь них одной, пленительней, чем сказка,
    Великий жрец оказывал почет.
    Он позабыл, что красота влечет,
    Что опьяняет красная повязка.
    
    И звезды предрассветные мерцали,
    Когда забыл великий жрец обет,
    Ее уста не говорили "нет",
    Ее глаза ему не отказали.
    
    И, преданы клеймящему злословью,
    Они ушли из тьмы священных рощ
    Туда, где их сердец исчезла мощь,
    Где их сердца живут одной любовью.


    <Ноябрь 1907>, Париж

    Любовь весной

    Перед ночью северной, короткой,
    И за нею зори — словно кровь,
    Подошла неслышною походкой,
    Посмотрела на меня любовь…
    
    Отравила взглядом и дыханьем,
    Слаще роз дыханьем, и ушла
    В белый май с его очарованьем,
    В лунные, слепые зеркала…
    
    У кого я попрошу совета,
    Как до легкой осени дожить,
    Чтобы это огненное лето
    Не могло меня испепелить?
    
    Как теперь молиться буду Богу,
    Плача, замирая и горя,
    Если я забыл свою дорогу
    К каменным стенам монастыря…
    
    Если взоры девушки любимой
    Слаще взора жителей высот,
    Краше горнего Иерусалима
    Летний Сад и зелень сонных вод…
    
    День за днем пылает надо мною,
    Их терпеть не станет скоро сил.
    Правда, тот, кто полюбил весною,
    Больно тот и горько полюбил.


    Любовь

    Надменный, как юноша, лирик
    Вошел, не стучася, в мой дом
    И просто заметил, что в мире
    Я должен грустить лишь о нем.
    
    С капризной ужимкой захлопнул
    Открытую книгу мою,
    Туфлей лакированной топнул,
    Едва проронив: «Не люблю».
    
    Как смел он так пахнуть духами!
    Так дерзко перстнями играть!
    Как смел он засыпать цветами
    Мой письменный стол и кровать!
    
    Я из дому вышел со злостью,
    Но он увязался за мной.
    Стучит изумительной тростью
    По звонким камням мостовой.
    
    И стал я с тех пор сумасшедшим.
    Не смею вернуться в свой дом
    И все говорю о пришедшем
    Бесстыдным его языком.


    <1912>

    Людям будущего

    Издавна люди уважали
    Одно старинное звено,
    На их написано скрижали:
    "Любовь и Жизнь - одно".
    Но вы не люди, вы живете,
    Стрелой мечты вонзаясь в твердь,
    Вы слейте в радостном полете
    Любовь и Смерть.
    
    Издавна люди говорили,
    Что все они рабы земли
    И что они, созданья пыли,
    Родились и умрут в пыли.
    Но ваша светлая беспечность
    Зажглась безумным пеньем лир,
    Невестой вашей будет Вечность,
    А храмом - мир.
    
    Все люди верили глубоко,
    Что надо жить, любить шутя
    И что жена - дитя порока,
    Стократ нечистое дитя.
    Но вам бегущие годины
    Несли иной нездешний звук,
    И вы возьмете на Вершины
    Своих подруг.


    <Осень 1905>

    Людям настоящего

    Для чего мы не означим
    Наших дум горячей дрожью,
    Наполняем воздух плачем,
    Снами, смешанными с ложью.
    
    Для того ль, чтоб бесполезно,
    Без блаженства, без печали
    Между Временем и Бездной
    Начертить свои спирали.
    
    Для того ли, чтоб во мраке,
    Полном снов и изобилья,
    Бросить тягостные знаки
    Утомленья и бессилья.
    
    И когда сойдутся в храме
    Сонмы радостных видений,
    Быть тяжелыми камнями
    Для грядущих поколений.


    <Осень 1905>

    Мадагаскар

    Сердце билось, смертно тоскуя,
    Целый день я бродил в тоске,
    И мне снилось ночью: плыву я
    По какой-то большой реке.
    
    С каждым мигом всё шире, шире
    И светлей,и светлей река,
    Я в совсем неведомом мире,
    И ладья моя так легка.
    
    Красный идол на белом камне
    Мне поведал разгадку чар,
    Красный идол на белом камне
    Громко крикнул: «Мадагаскар!»
    
    В раззолоченных паланкинах,
    В дивно вырезанных ладьях,
    На широких воловьих спинах
    И на звонко ржущих конях,
    
    Там, где пели и трепетали
    Легких тысячи лебедей,
    Друг за другом вслед выступали
    Смуглолицых толпы людей.
    
    И о том, как руки принцессы
    Домогался старый жених,
    Сочиняли смешные пьесы
    И сейчас же играли их.
    
    А в роскошной форме гусарской
    Благосклонно на них взирал
    Королевы мадагаскарской
    Самый преданный генерал.
    
    Между них быки Томатавы,
    Схожи с грудою темных камней,
    Пожирали жирные травы
    Благовоньем полных полей.
    
    И вздыхал я, зачем плыву я,
    Не останусь я здесь зачем:
    Неужель и здесь не спою я
    Самых лучших моих поэм?
    
    Только голос мой был не слышен,
    И никто мне не мог помочь,
    А на крыльях летучей мыши
    Опускалась теплая ночь.
    
    Небеса и лес потемнели,
    Смолкли лебеди в забытье...
    ...Я лежал на моей постели
    И грустил о моей ладье.


    Мадригал полковой даме

    И как в раю магометанском
    Сонм гурий в розах и шелку,
    Так вы лейб-гвардии в уланском
    Ее Величества полку.


    Манлий

    Манлий сброшен. Слава Рима,
    Власть все та же, что была,
    И навеки нерушима,
    Как Тарпейская скала.
    
    Рим, как море, волновался,
    Разрезали вопли тьму,
    Но спокойно улыбался
    Низвергаемый к нему.
    
    Для чего ж в полдневной хмаре,
    Озаряемый лучом,
    Возникает хмурый Марий
    С окровавленным мечом?


    <Январь 1908>, Париж

    Маргарита

    Валентин говорит о сестре в кабаке,
    Выхваляет ее ум и лицо,
    А у Маргариты на левой руке
    Появилось дорогое кольцо.
    
    А у Маргариты спрятан ларец
    Под окном в золотом плюще.
    Ей приносит так много серег и колец
    Злой насмешник в красном плаще.
    
    Хоть высоко окно в Маргаритин приют,
    У насмешника лестница есть.
    Пусть звонко на улицах студенты поют,
    Прославляя Маргаритину честь,
    
    Слишком ярки рубины и томен апрель,
    Чтоб забыть обо всем, не знать ничего...
    Марта гладит любовно полный кошель,
    Только... серой несет от него.
    
    Валентин, Валентин, позабудь свой позор.
    Ах, чего не бывает в летнюю ночь!
    Уж на что Риголетто был горбат и хитер,
    И над тем насмеялась родная дочь.
    
    Грозно Фауста в бой ты зовешь, но вотще!
    Его нет... Его выдумал девичий стыд.
    Лишь насмешника в красном и дырявом плаще
    Ты найдешь... И ты будешь убит.


    <Июль 1910>

    Маркиз де Карабас

    Весенний лес певуч и светел,
    Черны и радостны поля.
    Сегодня я впервые встретил
    За старой ригой журавля.
    
    Смотрю на тающую глыбу,
    На отблеск розовых зарниц,
    А умный кот мой ловит рыбу
    И в сеть заманивает птиц.
    
    Он знает след хорька и зайца,
    Лазейки сквозь камыш к реке,
    И так вкусны сорочьи яйца,
    Им испеченные в песке.
    
    Когда же роща тьму прикличет,
    Туман уронит капли рос
    И задремлю я, он мурлычет,
    Уткнув мне в руку влажный нос:
    
    «Мне сладко вам служить. За вас
    Я смело миру брошу вызов.
    Ведь вы маркиз де Карабас,
    Потомок самых древних рас,
    Средь всех отличенный маркизов.
    
    И дичь в лесу, и сосны гор,
    Богатых золотом и медью,
    И нив желтеющих простор,
    И рыба в глубине озер
    Принадлежат вам по наследью.
    
    Зачем же спите вы в норе,
    Всегда причудливый ребенок,
    Зачем не жить вам при дворе,
    Не есть и пить на серебре
    Средь попугаев и болонок?!»
    
    Мой добрый кот, мой кот ученый
    Печальный подавляет вздох
    И лапкой белой и точеной,
    Сердясь, вычесывает блох.
    
    На утро снова я под ивой
    (В ее корнях такой уют)
    Рукой рассеянно-ленивой
    Бросаю камни в дымный пруд.
    
    Как тяжелы они, как метки,
    Как по воде они скользят!
    …И в каждой травке, в каждой ветке
    Я мой встречаю маркизат.


    Маскарад

    В глухих коридорах и в залах пустынных
    Сегодня собрались веселые маски,
    Сегодня в увитых цветами гостиных
    Прошли ураганом безумные пляски.
    
    Бродили с драконами под руку луны,
    Китайские вазы метались меж ними,
    Был факел горящий и лютня, где струны
    Твердили одно непонятное имя.
    
    Мазурки стремительный зов раздавался,
    И я танцевал с куртизанкой Содома,
    О чем-то грустил я, чему-то смеялся,
    И что-то казалось мне странно знакомо.
    
    Молил я подругу: "Сними эту маску,
    Ужели во мне не узнала ты брата?
    Ты так мне напомнила древнюю сказку,
    Которую раз я услышал когда-то.
    
    Для всех ты останешься вечно чужою
    И лишь для меня бесконечно знакома,
    И верь, от людей и от масок я скрою,
    Что знаю тебя я, царица Содома".
    
    Под маской мне слышался смех ее юный,
    Но взоры ее не встречались с моими,
    Бродили с драконами под руку луны,
    Китайские вазы метались меж ними.
    
    Как вдруг под окном, где угрозой пустою
    Темнело лицо проплывающей ночи,
    Она от меня ускользнула змеею,
    И сдернула маску, и глянула в очи.
    
    Я вспомнил, я вспомнил - такие же песни,
    Такую же дикую дрожь сладострасть
    И ласковый, вкрадчивый шепот: "Воскресни,
    Воскресни для жизни, для боли и счастья!"
    
    Я многое понял в тот миг сокровенный,
    Но страшную клятву мою не нарушу.
    Царица, царица, ты видишь, я пленный,
    Возьми мое тело, возьми мою душу!
    


    <Июль 1907>

    Маэстро

    В красном фраке с галунами,
    Надушенный, встал маэстро,
    Он рассыпал перед нами
    Звуки легкие оркестра.
    
    Звуки мчались и кричали,
    Как виденья, как гиганты,
    И метались в гулкой зале,
    И роняли бриллианты.
    
    К золотым сбегали рыбкам,
    Что плескались там, в бассейне,
    И по девичьим улыбкам
    Плыли тише и лилейней.
    
    Созидали башни храмам
    Голубеющего рая
    И ласкали плечи дамам,
    Улыбаясь и играя.
    
    А потом с веселой дрожью,
    Закружившись вкруг оркестра,
    Тихо падали к подножью
    Надушенного маэстро.


    Медиумические явления

    Приехал Коля. Тотчас слухи,
    Во всех вселившие испуг:
    По дому ночью ходят духи
    И слышен непонятный стук.
    
    Лишь днем не чувствуешь их дури;
    Когда ж погаснет в окнах свет,
    Они лежат на лиги-куре
    Или сражаются в крокет.
    
    Испуг ползет, глаза туманя;
    Мы все за чаем — что за вид!
    Молчит и вздрагивает Аня,
    Сергей взволнован и сердит.
    
    Но всех милей, всех грациозней
    Всё ж Оля в робости своей,
    Встречая дьявольские козни
    Улыбкой, утра розовей.


    Мечты

    За покинутым, бедным жилищем,
    Где чернеют остатки забора,
    Старый ворон с оборванным нищим
    О восторгах вели разговоры.
    
    Старый ворон в тревоге всегдашней
    Говорил, трепеща от волненья,
    Что ему на развалинах башни
    Небывалые снились виденья.
    
    Что в полете воздушном и смелом
    Он не помнил тоски их жилища
    И был лебедем нежным и белым,
    Принцем был отвратительный нищий.
    
    Нищий плакал бессильно и глухо,
    Ночь тяжелая с неба спустилась,
    Проходившая мимо старуха
    Учащенно и робко крестилась.


    <Август 1907>

    Михаилу Леонидовичу Лозинскому

    Над сим Гильгамешем трудились
    Три мастера, равных друг другу,
    Был первым Син-Лики-Унинни,
    Вторым был Владимир Шилейко,
    Михаил Леонидыч Лозинский
    Был третьим. А я, недостойный,
    Один на обложку попал.


    * * *

    Мне надо мучиться и мучить,
    Твердя безумное: «люблю»,
    О миг, страшися мне наскучить,
    Я царь твой, я тебя убью!
    О миг, не будь бессильно плоским,
    Но опали, сожги меня
    И будь великим отголоском
    Веками ждущего Огня.


    * * *

    Мне снилось: мы умеpли оба,
    Лежим с успокоенным взглядом,
    Два белые, белые гpоба
    Поставлены pядом.
    
    Когда мы сказали: "Довольно"?
    Давно ли, и что это значит?
    Hо стpанно, что сеpдцу не больно,
    Что сеpдце не плачет.
    
    Бессильные чувства так стpанны,
    Застывшие мысли так ясны,
    И губы твои не желанны,
    Хоть вечно пpекpасны.
    
    Свеpшилось: мы умеpли оба,
    Лежим с успокоенным взглядом,
    Два белые, белые гpоба
    Поставлены pядом.


    <1907>

    * * *

    Много в жизни моей я трудов испытал,
    Много вынес и тяжких мучений,
    Но меня от отчаянья часто спасал
    Благодатный, таинственный гений.
    
    Я не раз в упоеньи великой борьбы
    Побеждаем был вражеской силой,
    И не раз под напором жестокой судьбы
    Находился у края могилы.
    
    Но отчаянья не было в сердце моем
    И надежда мне силы давала.
    И я бодро стремился на битву с врагом,
    На борьбу против злого начала.
    
    А теперь я измучен тяжелой борьбой,
    Безмятежно свой век доживаю,
    Но меня тяготит мой позорный покой,
    И по битве я часто вздыхаю.
    
    Чудный гений надежды давно отлетел,
    Отлетели и светлые грезы,
    И осталися трусости жалкой в удел
    Малодушно-холодные слезы.


    * * *

    Много есть людей, что, полюбив,
    Мудрые, дома себе возводят,
    Возле их благословенных нив
    Дети резвые за стадом бродят.
    
    А другим - жестокая любовь,
    Горькие ответы и вопросы,
    С желчью смешана, кричит их кровь,
    Слух их жалят злобным звоном осы.
    
    А иные любят, как поют,
    Как поют и дивно торжествуют,
    В сказочный скрываются приют;
    А иные любят, как танцуют.
    
    Как ты любишь, девушка, ответь,
    По каким тоскуешь ты истомам?
    Неужель ты можешь не гореть
    Тайным пламенем, тебе знакомым?
    
    Если ты могла явиться мне
    Молнией слепительной Господней,
    И отныне я горю в огне,
    Вставшем до небес из  преисподней?


    <1917>

    * * *

    Мое прекрасное убежище,
    Мир звуков, линий, облаков.
    Куда не входит ветер режущий
    Из не доезженных миров.
    Ведь эту жизнь многообразную,
    Не помышляя об иной,
    Я как великий праздник праздную,
    Как нектар воздух пью земной.
    Иду в пространстве и во времени.
    И вслед за мной мой сын идет
    Среди трудящегося племени
    Ветров, и пламеней, и вод.
    И Судия с лазури пламенной,
    Диктующий нам свой закон,
    Признает, верую, что правильно
    Мой путь был мною совершен.


    Мои читатели

    Старый бродяга в Аддис-Абебе,
    Покоривший многие племена,
    Прислал ко мне черного копьеносца
    С приветом, составленным из моих стихов.
    Лейтенант, водивший канонерки
    Под огнем неприятельских батарей,
    Целую ночь над южным морем
    Читал мне на память мои стихи.
    Человек, среди толпы народа
    Застреливший императорского посла,
    Подошел пожать мне руку,
    Поблагодарить за мои стихи.
    
    Много их, сильных, злых и веселых,
    Убивавших слонов и людей,
    Умиравших от жажды в пустыне,
    Замерзавших на кромке вечного льда,
    Верных нашей планете,
    Сильной, веселой и злой,
    Возят мои книги в седельной сумке,
    Читают их в пальмовой роще,
    Забывают на тонущем корабле.
    
    Я не оскорбляю их неврастенией,
    Не унижаю душевною теплотой,
    Не надоедаю многозначительными намеками
    На содержимое выеденного яйца,
    Но когда вокруг свищут пули,
    Когда волны ломают борта,
    Я учу их, как не бояться,
    Не бояться и делать, что надо.
    
    И когда женщина с прекрасным лицом,
    Единственно дорогим во вселенной,
    Скажет: "Я не люблю вас",
    Я учу их, как улыбнуться,
    И уйти, и не возвращаться больше.
    А когда придет их последний час,
    Ровный, красный туман застелет взоры,
    Я научу их сразу припомнить
    Всю жестокую, милую жизнь,
    Всю родную, странную землю
    И, представ перед ликом Бога
    С простыми и мудрыми словами,
    Ждать спокойно Его суда.


    <1920>

    * * *

    Мой альбом, где страсть сквозит без меры
    В каждой мной отточенной строфе,
    Дивным покровительством Венеры
    Спасся он от ауто-да-фэ.
    
    И потом — да славится наука! —
    Будет в библиотеке стоять
    Вашего расчетливого внука
    В год две тысячи и двадцать пять.
    
    Но американец длинноносый
    Променяет Фриско на Тамбов,
    Сердцем вспомнив русские березы,
    Звон малиновый колоколов.
    
    Гостем явит он себя достойным
    И, узнав, что был такой поэт
    Мой (и Ваш) альбом с письмом пристойным
    Он отправит в университет.
    
    Мой биограф будет очень счастлив,
    Будет удивляться два часа,
    Как осел, перед которым в ясли
    Свежего насыпали овса.
    
    Вот и монография готова,
    Фолиант почтенной толщины:
    «О любви несчастной Гумилева
    В год четвертый мировой войны».
    
    И когда тогдашние Лигейи,
    С взорами, где ангелы живут,
    Со щеками лепестка свежее,
    Прочитают сей почтенный труд,
    
    Каждая подумает уныло,
    Легкого презренья не тая:
    « Я б американца не любила,
    А любила бы поэта я».


    * * *

    Мой прадед был ранен под Аустерлицем
    И замертво в лес унесен денщиком,
    Чтоб долгие, долгие годы томиться
    В унылом и бедном поместье своем.


    Мой час

    Еще не наступил рассвет,
    Ни ночи нет, ни утра нет,
    Ворона под моим окном
    Спросонья шевелит крылом,
    И в небе за звездой звезда
    Истаивает навсегда.
    
    Вот час, когда я всё могу:
    Проникнуть помыслом к врагу
    Беспомощному и на грудь
    Кошмаром гривистым вскакнуть.
    Иль в спальню девушки войти,
    Куда лишь ангел знал пути,
    И в сонной памяти ее,
    Лучом прорезав забытье,
    Запечатлеть свои черты,
    Как символ высшей красоты.
    
    Но тихо в мире, тихо так,
    Что внятен осторожный шаг
    Ночного зверя и полет
    Совы, кочевницы высот.
    А где-то пляшет океан,
    Над ним белесый встал туман,
    Как дым из трубки моряка,
    Чей труп чуть виден из песка.
    Передрассветный ветерок
    Струится, весел и жесток,
    Так странно весел, точно я,
    Жесток — совсем судьба моя.
    
    Чужая жизнь — на что она?
    Свою я выпью ли до дна?
    Пойму ль всей волею моей
    Единый из земных стеблей?
    Вы, спящие вокруг меня,
    Вы, не встречающие дня,
    За то, что пощадил я вас
    И одиноко сжег свой час,
    Оставьте завтрашнюю тьму
    Мне также встретить одному.


    Молитва мастеров

    Я помню древнюю молитву мастеров:
    Храни нас, Господи, от тех учеников,
    
    Которые хотят, чтоб наш убогий гений
    Кощунственно искал всё новых откровений.
    
    Нам может нравиться прямой и честный враг,
    Но эти каждый наш выслеживают шаг.
    
    Их радует, что мы в борении, покуда
    Петр отрекается и предает Иуда.
    
    Лишь небу ведомы пределы наших сил,
    Потомством взвесится, кто сколько утаил.
    
    Что создадим мы впредь, на это власть Господня,
    Но что мы создали, то с нами посегодня.
    
    Всем оскорбителям мы говорим привет,
    Превозносителям мы отвечаем - нет!
    
    Упреки льстивые и гул молвы хвалебный
    Равно для творческой святыни непотребны.
    
    Вам стыдно мастера дурманить беленой,
    Как карфагенского слона перед войной.


    Молитва

    Солнце свирепое, солнце грозящее,
    Бога, в пространствах идущего,
    Лицо сумасшедшее,
    
    Солнце, сожги настоящее
    Во имя грядущего,
    Но помилуй прошедшее!


    До 1910

    Молодой францисканец

                  I
    
    Младой францисканец безмолвно сидит,
    Объятый бесовским волненьем.
    Он книгу читает, он в книге чертит,
    И ум его полон сомненьем.
    
    И кажется тесная келья ему
    Унылей, угрюмее гроба,
    И скучно, и страшно ему одному,
    В груди подымается злоба.
    
    Он мало прожил, мало знает он свет,
    Но чудные знает преданья
    О страшных влияньях могучих планет,
    О тайнах всего мирозданья.
    
    Но все опостылело в жизни ему
    Без горя и радостей света.
    Так в небе, внезапно прорезавши тьму,
    Мелькает златая комета
    
    И, после себя не оставив следа,
    В пространстве небес исчезает,
    Так полная сил молодая душа
    Бесплодно в стенах изнывает.
    
    Младой францисканец безмолвно сидит,
    Главу уронивши на руки.
    Он книгу отбросил и в ней не чертит,
    Исполнен отчаянной муки.
    
    "Нет, полно,- вскричал он,- начну жить и я,
    Без радостей жизнь да не вянет.
    Пускай замолчит моей грусти змея
    И сердце мне грызть перестанет.
    
    Бегу из монашеских душных я стен,
    Как вор, проберуся на волю,
    И больше, о нет, не сменяю на плен
    Свободную, новую долю".
    
                  II
    
    Суров инквизитор великий сидит,
    Теснятся кругом кардиналы,
    И юный преступник пред ними стоит,
    Свершивший проступок немалый.
    
    Он бегство затеял из монастыря
    И пойман был с явной уликой,
    Но с сердцем свободным, отвагой горя,
    Стоит он бесстрашный, великий.
    
    Вот он пред собраньем ведет свою речь,
    И судьи, смутяся, робеют,
    И стража хватается гневно за меч,
    И сам инквизитор бледнеет.
    
    "Судить меня смеют, и кто же - рабы!
    Прислужники римского папы
    Надменно и дерзко решают судьбы
    Того, кто попался им в лапы.
    
    Ну что ж! Осудите меня на костер,
    Хвалитеся мощью своею!
    Но знайте, что мой не померкнется взор,
    Что я не склоню свою шею!
    
    И смерть моя новых бойцов привлечет,
    Сообщников дерзких, могучих;
    Настанет и вашим несчастьям черед!
    Над вами сбираются тучи!
    
    Я слышал: в далеких германских лесах,
    Где все еще глухо и дико,
    Поднялся один благородный монах,
    Правдивою злобой великий.
    
    Любовию к жизни в нем сердце горит!
    Он юности ведает цену!
    Блаженство небес он людям не сулит
    Земному блаженству в замену!
    
    А вы! Ваше время давно отошло!
    Любви не вернете народа.
    Да здравствует свет, разгоняющий зло!
    Да здравствует наша свобода!
    
    Прощайте! Бесстрашно на казнь я иду,
    Над жизнью моею вы вольны,
    Но речи от сердца сдержать не могу,
    Пускай ею вы недовольны".


    <1902 или 1903>, Тифлис

    * * *

    Мореплаватель Павзаний
    С берегов далеких Нила
    В Рим привез и шкуры ланей,
    И египетские ткани,
    И большого крокодила.
    
    Это было в дни безумных
    Извращений Каракаллы.
    Бог веселых и бездумных
    Изукрасил цепью шумных
    Толп причудливые скалы.
    
    В золотом, невинном горе
    Солнце в море уходило,
    И в пурпуровом уборе
    Император вышел в море,
    Чтобы встретить крокодила.
    
    Суетились у галеры
    Бородатые скитальцы.
    И изящные гетеры
    Поднимали в честь Венеры
    Точно мраморные пальцы.
    
    И какой-то сказкой чудной,
    Нарушителем гармоний,
    Крокодил сверкал у судна
    Чешуею изумрудной
    На серебряном понтоне.


    <Июль 1906>

    * * *

    Моя душа осаждена
    Безумно-странными грехами.
    Она — как древняя жена
    Перед своими женихами.
    
    Она должна в чертоге прясть,
    Склоняя взоры все суровей,
    Чтоб победить глухую страсть,
    Смирить мятежность бурной крови.
    
    Но если бой неравен стал,
    Я гордо вспомню клятву нашу
    И, выйдя в пиршественный зал,
    Возьму отравленную чашу.
    
    И смерть придет ко мне на зов,
    Как Одиссей, боец в Пергаме,
    И будут вопли женихов
    Под беспощадными стрелами.


    <Январь 1908>, Париж

    * * *

    Моя мечта летит к далекому Парижу,
    К тебе, к тебе одной.
    Мне очень холодно. Я верно не увижу
    Подснежников весной.
    
    Мне грустно от луны. Как безнадежно вьется
    Январский колкий снег.
    О, как мучительно, как трудно расстается
    С мечтою человек.


    Мужик

    В чащах, в болотах огромных,
    У оловянной реки,
    В срубах мохнатых и темных
    Странные есть мужики.
    
    Выйдет такой в бездорожье,
    Где разбежался ковыль,
    Слушает крики Стрибожьи,
    Чуя старинную быль.
    
    С остановившимся взглядом
    Здесь проходил печенег...
    Сыростью пахнет и гадом
    Возле мелеющих рек.
    
    Вот уже он и с котомкой,
    Путь оглашая лесной
    Песней протяжной, негромкой,
    Но озорной, озорной.
    
    Путь этот - светы и мраки,
    Посвист разбойный в полях,
    Ссоры, кровавые драки
    В страшных, как сны, кабаках.
    
    В гордую нашу столицу
    Входит он - Боже, спаси!-
    Обворожает царицу
    Необозримой Руси
    
    Взглядом, улыбкою детской,
    Речью такой озорной,-
    И на груди молодецкой
    Крест просиял золотой.
    
    Как не погнулись - о горе!-
    Как не покинули мест
    Крест на Казанском соборе
    И на Исакии крест?
    
    Над потрясенной столицей
    Выстрелы, крики, набат;
    Город ощерился львицей,
    Обороняющей львят.
    
    "Что ж, православные, жгите
    Труп мой на темном мосту,
    Пепел по ветру пустите...
    Кто защитит сироту?
    
    В диком краю и убогом
    Много таких мужиков.
    Слышен но вашим дорогам
    Радостный гул их шагов".


    <1918>

    * * *

    Музы, рыдать перестаньте,
    Грусть вашу в песнях излейте,
    Спойте мне песню о Данте
    Или сыграйте на флейте.
    
    Дальше, докучные фавны,
    Музыки нет в вашем кличе!
    Знаете ль вы, что недавно
    Бросила рай Беатриче,
    
    Странная белая роза
    В тихой вечерней прохладе...
    Что это? Снова угроза
    Или мольба о пощаде?
    
    Жил беспокойный художник.
    В мире лукавых обличий —
    Грешник, развратник, безбожник,
    Но он любил Беатриче.
    
    Тайные думы поэта
    В сердце его прихотливом
    Стали потоками света,
    Стали шумящим приливом.
    
    Музы, в сонете-брильянте
    Странную тайну отметьте,
    Спойте мне песню о Данте
    И Габриеле Россетти.


    * * *

    На безумном аэроплане
    В звёздных дебрях, на трудных кручах
    И в серебряном урагане
    Станешь новой звездой падучей.


    На берегу моря

    Уронила луна из ручек
    — Так рассеянна до сих пор —
    Веер самых розовых тучек
    На морской голубой ковер.
    
    Наклонилась… достать мечтает
    Серебристой тонкой рукой,
    Но напрасно! Он уплывает,
    Уносимый быстрой волной.
    
    Я б достать его взялся… смело,
    Луна, я б прыгнул в поток,
    Если б ты спуститься хотела
    Иль подняться к тебе я мог.


    * * *

    На горах розовеют снега,
    Я грущу с каждым мигом сильней,
    Для кого я сбирал жемчуга
    В зеленеющей бездне морей?!
    
    Для тебя ли? Но ты умерла,
    Стала девой таинственных стран,
    Над тобою огнистая мгла,
    Над тобою лучистый туман.
    
    Ты теперь безмятежнее дня,
    Белоснежней его облаков,
    Ты теперь не захочешь меня,
    Не захочешь моих жемчугов.
    
    Но за гранями многих пространств,
    Где сияешь ты белой звездой,
    В красоте жемчуговых убранств,
    Как жених, я явлюсь пред тобой.
    
    Расскажу о безумной борьбе,
    О цветах, обагренных в крови,
    Расскажу о тебе и себе,
    И о нашей жестокой любви.
    
    И на миг, забывая покой,
    Ты припомнишь закат и снега,
    И невинной, прозрачной слезой
    Ты унизишь мои жемчуга.


    * * *

    На далекой звезде Венере
    Солнце пламенней и золотистей,
    На Венере, ах, на Венере
    У деревьев синие листья.
    
    Всюду вольные звонкие воды,
    Реки, гейзеры, водопады
    Распевают в полдень песнь свободы,
    Ночью пламенеют, как лампады.
    
    На Венере, ах, на Венере
    Нету слов обидных или властных,
    Говорят ангелы на Венере
    Языком из одних только гласных.
    
    Если скажут «еа» и «аи» —
    Это радостное обещанье,
    «Уо», «ао» — о древнем рае
    Золотое воспоминанье.
    
    На Венере, ах, на Венере
    Нету смерти терпкой и душной,
    Если умирают на Венере —
    Превращаются в пар воздушный.
    
    И блуждают золотые дымы
    В синих, синих вечерних кущах,
    Иль, как радостные пилигримы,
    Навещают еще живущих.


    На море

    Закат. Как змеи, волны гнутся,
    Уже без гневных гребешков,
    Но не бегут они коснуться
    Непобедимых берегов.
    
    И только издали добредший
    Бурун, поверивший во мглу,
    Внесется, буйный сумасшедший,
    На глянцевитую скалу.
    
    И лопнет с гиканьем и ревом,
    Подбросив к небу пенный клок...
    Но весел в море бирюзовом
    С латинским парусом челнок;
    
    И загорелый кормчий ловок,
    Дыша волной растущей мглы
    И — от натянутых веревок —
    Бодрящим запахом смолы.


    <Январь 1912>

    На мотивы Грига

    Кричит победно морская птица
    Над вольной зыбью волны фиорда.
    К каким пределам она стремится?
    О чем ликует она так гордо?
    
    Холодный ветер, седая сага
    Так властно смотрят из звонкой песни,
    И в лунной грезе морская влага
    Еще прозрачней, еще чудесней.
    
    Родятся замки из грезы лунной,
    В высоких замках тоскуют девы,
    Златые арфы так многострунны,
    И так маняще звучат напевы.
    
    Но дальше песня меня уносит,
    Я всей вселенной увижу звенья,
    Мое стремленье иного просит,
    Иных жемчужин, иных каменьев.
    
    Я вижу праздник веселый, шумный,
    В густых дубравах ликует эхо,
    И ты проходишь мечтой бездумной,
    Звеня восторгом, пылая смехом.
    
    А на высотах, столь совершенных,
    Где чистых лилий сверкают слезы,
    Я вижу страстных среди блаженных,
    На горном снеге алеют розы.
    
    И где-то светит мне образ бледный,
    Всегда печальный, всегда безмолвный...
    ...Но только чайка кричит победно
    И гордо плещут седые волны.
    


    <Осень 1905>

    На острове

    Над этим островом какие выси,
            Какой туман!
    И Апокалипсис был здесь написан,
            И умер Пан!
    А есть другие: с пальмами, с лугами,
            Где весел жнец,
    И где позванивают бубенцами
            Стада овец.
    И скрипку, дивно выгнутую, в руки,
            Едва дыша,
    Я взял и слушал, как бежала в звуки
            Её душа.
    Ах, это только чары, что судьбою
            Я побежден,
    Что ночью звездный дождь над головою,
            И стон, и звон.
    Я вольный, снова верящий удачам,
            Я — тот, я в том.
    Целую девушку с лицом горячим
            И с жадным ртом.
    Прерывных слов, объятий перемены
            Томят и жгут,
    А милые нас обступили стены
            И стерегут.
    Как содрогается она — в улыбке
            Какой вопрос!
    Увы, иль это только стоны скрипки
            Под взором звезд.


    На палатине

    Измучен огненной жарой,
    Я лег за камнем на горе,
    И солнце плыло надо мной,
    И небо стало в серебре.
    
    Цветы склонялись с высоты
    На мрамор брошенной плиты,
    Дышали нежно, и была
    Плита горячая бела.
    
    И ящер средь зеленых трав,
    Как страшный и большой цветок,
    К лазури голову подняв,
    Смотрел и двинуться не мог.
    
    Ах, если б умер я в тот миг,
    Я твердо знаю, я б проник
    К богам, в Элизиум святой,
    И пил бы нектар золотой.
    
    А рай оставил бы для тех,
    Кто помнит ночь и верит в грех,
    Кто тайно каждому стеблю
    Не говорит свое «люблю».


    На пиру

    Влюбленный принц Диего задремал,
    И выронил чеканенный бокал,
    И голову склонил меж блюд на стол,
    И расстегнул малиновый камзол.
    
    И видит он прозрачную струю,
    А на струе стеклянную ладью,
    В которой плыть уже давно, давно
    Ему с его невестой суждено.
    
    Вскрываются пространства без конца,
    И, как два взора, блещут два кольца.
    Но в дымке уж заметны острова,
    Где раздадутся тайные слова,
    И где венками белоснежных роз
    Их обвенчает Иисус Христос.
    
    А между тем властитель на него
    Вперил свой взгляд, где злое торжество.
    Прикладывают наглые шуты
    Ему на грудь кровавые цветы,
    И томная невеста, чуть дрожа,
    Целует похотливого пажа.
    


    * * *

    На путях зеленых и земных
    Горько счастлив темной я судьбою.
    А стихи? Ведь ты мне шепчешь их,
    Тайно наклоняясь надо мною.
    
    Ты была безумием моим
    Или дивной мудростью моею,
    Так когда-то грозный серафим
    Говорил тоскующему змею:
    
    «Тьмы тысячелетий протекут,
    И ты будешь биться в клетке тесной,
    Прежде чем настанет Страшный суд,
    Сын придет и Дух придет Небесный.
    
    Это выше нас, и лишь когда
    Протекут назначенные сроки,
    Утренняя, грешная звезда,
    Ты придешь к нам, брат печальноокий.
    
    Нежный брат мой, вновь крылатый брат,
    Бывший то властителем, то нищим,
    За стенами рая новый сад,
    Лучший сад с тобою мы отыщем.
    
    Там, где плещет сладкая вода,
    Вновь соединим мы наши руки,
    Утренняя, милая звезда,
    Мы не вспомним о былой разлуке».


    <1917>

    На Северном море

    О, да, мы из расы
    Завоевателей древних,
    Взносивших над Северным морем
    Широкий крашеный парус
    И прыгавших с длинных стругов
    На плоский берег нормандский —
    В пределы старинных княжеств
    Пожары вносить и смерть.
    
    Уже не одно столетье
    Вот так мы бродим по миру,
    Мы бродим и трубим в трубы,
    Мы бродим и бьем в барабаны:
    — Не нужны ли крепкие руки,
    Не нужно ли твердое сердце,
    И красная кровь не нужна ли
    Республике иль королю? —
    
    Эй, мальчик, неси нам
    Вина скорее,
    Малаги, портвейну,
    А главное — виски!
    Ну, что там такое:
    Подводная лодка,
    Плавучая мина?
    На это есть моряки!
    
    О, да, мы из расы
    Завоевателей древних,
    Которым вечно скитаться,
    Срываться с высоких башен,
    Тонуть в седых океанах
    И буйной кровью своею
    Поить ненасытных пьяниц —
    Железо, сталь и свинец.
    
    Но все-таки песни слагают
    Поэты на разных наречьях,
    И западных, и восточных;
    Но все-таки молят монахи
    В Мадриде и на Афоне,
    Как свечи горя перед Богом,
    Но все-таки женщины грезят —
    О нас, и только о нас.


    * * *

    Над морем встал ночной туман,
    Но сквозь туман еще светлее
    Горит луна — большой тюльпан
    Заоблачной оранжереи.
    
    Экватор спит, пересечен
    Двенадцатым меридианом,
    И сон как будто уж не сон
    Под пламенеющим тюльпаном.
    
    Уже не сон, а забытье,
    И забытья в нем даже мало,
    То каменное бытие,
    Сознанье темное металла.
    
    И в этом месте с давних пор,
    Как тигр по заросли дремучей,
    Как гордость хищнических свор,
    Голландец кружится летучий.
    
    Мертвец, но сердце мертвеца
    Полно и молний и туманов,
    Им овладело до конца
    Безумье темное тюльпанов.
    
    Не красных и не золотых,
    Рожденных здесь в пучине тесной
    Т……. что огненнее их,
    Тюльпан качается небесный.


    Надпись на книге «Эмалей и камей» М. Л. Лозинскому

    Как путник, препоясав чресла,
    Идет к неведомой стране,
    Так ты, усевшись глубже в кресло,
    Поправишь на носу пенсне.
    
    И, не пленяясь блеском ложным,
    Хоть благосклонный, как всегда,
    Движеньем верно-осторожным
    Вдруг всунешь в книгу нож… тогда.
    
    Стихи великого Тео
    Тебя достойны одного.


    * * *

    Нас было пять... Мы были капитаны,
    Водители безумных кораблей,
    И мы переплывали океаны,
    Позор для Бога, ужас для людей.
    
    Далекие загадочные страны
    Нас не пленяли чарою своей.
    Нам нравились зияющие раны,
    И зарева, и жалкий треск снастей.
    
    Наш взор являл туманное ненастье,
    Что можно видеть, но понять нельзя.
    И после смерти наши привиденья
    
    Поднялись, как подводные каменья,
    Как прежде, черной гибелью грозя
    Искателям неведомого счастья.


    <Ноябрь 1907>, Париж

    Наступление

    Та страна, что могла быть раем,
    Стала логовищем огня.
    Мы четвертый день наступаем,
    Мы не ели четыре дня.
    
    Но не надо яства земного
    В этот страшный и светлый час,
    Оттого, что Господне слово
    Лучше хлеба питает нас.
    
    И залитые кровью недели
    Ослепительны и легки.
    Надо мною рвутся шрапнели,
    Птиц быстрей взлетают клинки.
    
    Я кричу, и мой голос дикий.
    Это медь ударяет в медь.
    Я, носитель мысли великой,
    Не могу, не могу умереть.
    
    Словно молоты громовые
    Или волны гневных морей,
    Золотое сердце России
    Мерно бьется в груди моей.
    
    И так сладко рядить Победу,
    Словно девушку, в жемчуга,
    Проходя по дымному следу
    Отступающего врага.


    <1914>

    * * *

    Не Царское Село — к несчастью,
    А Детское Село — ей-ей!
    Что ж лучше: быть царей под властью
    Иль быть забавой злых детей?


    Неаполь

    Как эмаль, сверкает море,
    И багряные закаты
    На готическом соборе,
    Словно гарпии, крылаты;
    Но какой античной грязью
    Полон город, и не вдруг
    К золотому безобразью
    Нас приучит буйный юг.
    
    Пахнет рыбой и лимоном,
    И духами парижанки,
    Что под зонтиком зеленым
    И несет креветок в банке;
    А за кучею навоза
    Два косматых старика
    Режут хлеб… Сальватор Роза
    Их провидел сквозь века.
    
    Здесь не жарко, с моря веют
    Белобрысые туманы,
    Все хотят и все не смеют
    Выйти в полночь на поляны,
    Где седые, грозовые
    Скалы высятся венцом,
    Где засела малярия
    С желтым бешеным лицом.
    
    И, как птица с трубкой в клюве,
    Поднимает острый гребень,
    Сладко нежится Везувий,
    Расплескавшись в сонном небе.
    Бьются облачные кони,
    Поднимаясь на зенит,
    Но, как истый лаццарони,
    Все дымит он и храпит.


    Невеста льва

    Жрец решил. Народ, согласный
    С ним, зарезал мать мою:
    Лев пустынный, бог прекрасный,
    Ждет меня в степном раю.
    
    Мне не страшно, я ли скроюсь
    От грозящего врага?
    Я надела алый пояс,
    Янтари и жемчуга.
    
    Вот в пустыне я и кличу:
    "Солнце-зверь, я заждалась,
    Приходи терзать добычу
    Человеческую, князь!
    
    Дай мне вздрогнуть в тяжких лапах,
    Пасть и не подняться вновь,
    Дай услышать страшный запах,
    Темный, пьяный, как любовь".
    
    Как куренья, пахнут травы,
    Как невеста, я тиха,
    Надо мною взор кровавый
    Золотого жениха.


    <1907>

    * * *

    Нежно-небывалая отрада
    Прикоснулась к моему плечу,
    И теперь мне ничего не надо,
    Ни тебя, ни счастья не хочу.
    
    Лишь одно бы принял я не споря —
    Тихий, тихий золотой покой
    Да двенадцать тысяч футов моря
    Над моей пробитой головой.
    
    Что же думать, как бы сладко нежил
    Тот покой и вечный гул томил,
    Если б только никогда я не жил,
    Никогда не пел и не любил.


    <1917>

    Неизвестность

    Замирает дыханье, и ярче становятся взоры
    Перед странно-волнующим ликом твоим, Неизвестность
    Как у путника, дерзко вступившего в дикие горы
    И смущенного видеть еще неоткрытую местность.
    
    В каждой травке намек на возможность немыслимой встречи,
    Этот грот — обиталище феи всегда легкокрылой,
    Миг… и выйдет, атласные руки положит на плечи
    И совсем замирающим голосом вымолвит: «Милый!»
    
    У нее есть хранитель, волшебник ревнивый и страшный,
    Он отмстит, он, как сетью, опутает душу печалью,
    …И поверить нельзя, что здесь, как повсюду, всегдашний,
    Бродит школьный учитель, томя прописною моралью.
    


    * * *

    Неизгладимы, нет, в моей судьбе
    Твой детский рот и смелый взор девический,
    Вот почему, мечтая о тебе,
    Я говорю и думаю ритмически.
    
    Я чувствую огромные моря,
    Колеблемые лунным притяженьем,
    И сонмы звезд, что движутся горя,
    От века предназначенным движеньем.
    
    О, если б ты всегда была со мной,
    Улыбчиво-благая, настоящая,
    На звезды я бы мог ступить ногой
    И солнце б целовал в уста горящие.


    <1917>

    Неоромантическая сказка

    Над высокою горою
    Поднимались башни замка,
    Окруженного рекою,
    Как причудливою рамкой.
    
    Жили в нем согласной парой
    Принц, на днях еще из детской,
    С ним всезнающий и старый
    И напыщенный дворецкий.
    
    В зале Гордых Восклицаний
    Много копий и арканов,
    Чтоб охотиться на ланей
    И рыкающих кабанов.
    
    Вид принявши молодецкий,
    Принц несется на охоту,
    Но за ним бежит дворецкий
    И кричит, прогнав дремоту:
    
    «За пределами Веледа
    Есть заклятые дороги,
    Там я видел людоеда
    На огромном носороге.
    
    Кровожадный, ликом темный,
    Он бросает злые взоры,
    Носорог его огромный
    Потрясает ревом горы».
    
    Принц не слушает и мчится,
    Белый панцирь так и блещет,
    Сокол, царственная птица,
    На руке его трепещет.
    
    Вдруг... жилище людоеда —
    Скал угрюмые уступы
    И, трофей его победы,
    Полусъеденные трупы.
    
    И, как сны необычайны,
    Пестрокожие удавы...
    Но дворецкий знает тайны,
    Жжет магические травы.
    
    Не успел алтарь остынуть,
    Людоед уже встревожен,
    Не пытается он вынуть
    Меч испытанный из ножен.
    
    На душе тяжелый ужас,
    Непонятная тревога,
    И трубит он в рог, натужась,
    Вызывает носорога.
    
    Но он скоро рог оставит:
    Друг его в лесистом мраке,
    Где его упорно травят
    Быстроногие собаки.
    
    Юный принц вошел нечаян
    В этот дом глухих рыданий,
    И испуганный хозяин
    Очутился на аркане.
    
    Людоеда посадили
    Одного с его тоскою
    В башню мрака, башню пыли,
    За высокою стеною.
    
    Говорят, он стал добрее,
    Проходящим строит глазки
    И о том, как пляшут феи,
    Сочиняет детям сказки.


    * * *

    Нет тебя тревожней и капризней,
    Но тебе я предался давно,
    Оттого, что много, много жизней
    Ты умеешь волей слить в одно.
    
    И сегодня небо было серо,
    День прошел в томительном бреду,
    За окном, на мокром дерне сквера,
    Дети не играли в чехарду.
    
    Ты смотрела старые гравюры,
    Подпирая голову рукой,
    И смешно-нелепые фигуры
    Проходили скучной чередой.
    
    Посмотри, мой милый, видишь - птица,
    Вот и всадник, конь его так быстр,
    Но как странно хмурится и злится
    Этот сановитый бургомистр.
    
    А потом читала мне про принца:
    Был он нежен, набожен и чист,
    И рукав мой кончиком мизинца
    Трогала, повертывая лист.
    
    Но когда дневные смолкли звуки
    И взошла над городом луна,
    Ты внезапно заломила руки,
    Стала так мучительно бледна.
    
    Пред тобой смущенно и несмело
    Я молчал, мечтая об одном:
    Чтобы скрипка ласковая спела
    И тебе о рае золотом.


    * * *

    Нет, ничего не изменилось
    В природе бедной и простой,
    Все только дивно озарилось
    Невыразимой красотой.
    
    Такой и явится, наверно,
    Людская немощная плоть,
    Когда ее из тьмы безмерной
    В час судный воззовет господь.
    
    Знай, друг мой гордый, друг мой нежный,
    С тобою, лишь с тобой одной,
    Рыжеволосой, белоснежной
    Я стал на миг самим собой.
    
    Ты улыбнулась, дорогая,
    И ты не поняла сама,
    Как ты сияешь, и какая
    Вокруг тебя сгустилась тьма.


    Нигер

    Я на карте моей под ненужною сеткой
    Сочиненных для скуки долгот и широт,
    Замечаю, как что-то чернеющей веткой,
    Виноградной оброненной веткой ползет.
    
    А вокруг города, точно горсть виноградин,
    Это — Бусса, и Гомба, и царь Тимбукту,
    Самый звук этих слов мне, как солнце, отраден,
    Точно бой барабанов, он будит мечту.
    
    Но не верю, не верю я, справлюсь по книге,
    Ведь должна же граница и тупости быть!
    Да, написано Нигер… О, царственный Нигер,
    Вот как люди посмели тебя оскорбить!
    
    Ты торжественным морем течешь по Судану,
    Ты сражаешься с хищною стаей песков,
    И когда приближаешься ты к океану,
    С середины твоей не видать берегов.
    
    Бегемотов твоих розоватые рыла
    Точно сваи незримого чудо-моста,
    И винты пароходов твои крокодилы
    Разбивают могучим ударом хвоста.
    
    Я тебе, о мой Нигер, готовлю другую,
    Небывалую карту, отраду для глаз,
    Я широкою лентой парчу золотую
    Положу на зелёный и нежный атлас.
    
    Снизу слева кровавые лягут рубины,
    Это — край металлических странных богов.
    Кто зарыл их в угрюмых ущельях Бенины
    Меж слоновьих клыков и людских черепов?
    
    Дальше справа, где рощи густые Сокото,
    На атлас положу я большой изумруд,
    Здесь богаты деревни, привольна охота,
    Здесь свободные люди, как птицы поют.
    
    Дальше бледный опал, прихотливо мерцая
    Затаенным в нем красным и синим огнем,
    Мне так сладко напомнит равнины Сонгаи
    И султана сонгайского глиняный дом.
    
    И жемчужиной дивной, конечно, означен
    Будет город сияющих крыш, Тимбукту,
    Над которым и коршун кричит, озадачен,
    Видя в сердце пустыни мимозы в цвету,
    
    Видя девушек смуглых и гибких, как лозы,
    Чье дыханье пьяней бальзамических смол,
    И фонтаны в садах и кровавые розы,
    Что венчают вождей поэтических школ.
    
    Сердце Африки пенья полно и пыланья,
    И я знаю, что, если мы видим порой
    Сны, которым найти не умеем названья,
    Это ветер приносит их, Африка, твой!


    Норвежские горы

    Я ничего не понимаю, горы:
    Ваш гимн поет кощунство иль псалом,
    И вы, смотрясь в холодные озера,
    Молитвой заняты иль колдовством?
    
    Здесь с криками чудовищных глумлений,
    Как сатана на огненном коне,
    Пер Гюнт летал на бешеном олене
    По самой неприступной крутизне.
    
    И, царств земных непризнанный наследник,
    Единый побежденный до конца,
    Не здесь ли Бранд, суровый проповедник,
    Сдвигал лавины именем Творца?
    
    А вечный снег и синяя, как чаша
    Сапфирная, сокровищница льда!
    Страшна земля, такая же, как наша,
    Но не рождающая никогда.
    
    И дивны эти неземные лица,
    Чьи кудри — снег, чьи очи — дыры в ад,
    С чьих щек, изрытых бурями, струится,
    Как борода седая, водопад.


    Носорог

    Видишь, мчатся обезьяны
    С диким криком на лианы,
    Что свисают низко, низко,
    Слышишь шорох многих ног?
    Это значит - близко, близко
    От твоей лесной поляны
    Разъяренный носорог.
    
    Видишь общее смятенье,
    Слышишь топот? Нет сомненья,
    Если даже буйвол сонный
    Отступает глубже в грязь.
    Но, в нездешнее влюбленный,
    Не ищи себе спасенья,
    Убегая и таясь.
    
    Подними высоко руки
    С песней счастья и разлуки,
    Взоры в розовых туманах
    Мысль далеко уведут,
    И из стран обетованных
    Нам незримые фелуки
    За тобою приплывут.


    <Ноябрь 1907>, Париж

    Ночь

    Пролетала золотая ночь
    И на миг замедлила в пути,
    Мне, как другу, захотев помочь,
    Ваши письма думала найти —
    
    Те, что вы не написали мне…
    А потом присела на кровать
    И сказала: «Знаешь, в тишине
    Хорошо бывает помечтать!
    
    Та, другая, вероятно, зла,
    Ей с тобой встречаться даже лень,
    Полюби меня, ведь я светла,
    Так светла, что не светлей и день.
    
    Много расцветает черных роз
    В потайных колодцах у меня,
    Словно крылья пламенных стрекоз,
    Пляшут искры синего огня.
    
    Тот же пламень и в глазах твоих
    В миг, когда ты думаешь о ней,
    Для тебя сдержу я вороных
    Неподатливых моих коней».
    
    Ночь, молю, не мучь меня! Мой рок
    Слишком и без этого тяжел,
    Неужели, если бы я мог,
    От нее давно б я не ушел?
    
    Смертной скорбью я теперь скорблю,
    Но какой я дам тебе ответ,
    Прежде чем ей не скажу «люблю»
    И она мне не ответит «нет».
    


    О признаниях

    Никому мечты не поверяйте,
    Ах, ее не скажешь, не сгубя!
    Что вы знаете, то знайте
            Для себя.
    
    Даже, если он Вас спросит,
    Тот, кем ваша мысль согрета,
    Скажет, жизнь его зависит
            От ответа;
    
    Промолчите! Пусть отравит
    Он мечтанье навсегда,
    Он зато Вас не оставит
            Никогда.


    О тебе

    О тебе, о тебе, о тебе,
    Ничего, ничего обо мне!
    В человеческой, темной судьбе
    Ты - крылатый призыв к вышине.
    
    Благородное сердце твое -
    Словно герб отошедших времен.
    Освящается им бытие
    Всех земных, всех бескрылых племен.
    
    Если звезды, ясны и горды,
    Отвернутся от нашей земли,
    У нее есть две лучших звезды:
    Это - смелые очи твои.
    
    И когда золотой серафим
    Протрубит, что исполнился срок,
    Мы поднимем тогда перед ним,
    Как защиту, твой белый платок.
    
    Звук замрет в задрожавшей трубе,
    Серафим пропадет в вышине...
    ...О тебе, о тебе, о тебе,
    Ничего, ничего обо мне!


    * * *

    Об Адонисе с лунной красотой,
    О Гиацинте тонком, о Нарциссе,
    И о Данае, туче золотой,
    Еще грустят Аттические выси.
    
    Грустят валы ямбических морей,
    И журавлей кочующие стаи,
    И пальма, о которой Одиссей
    Рассказывал смущенной Навзикае.
    
    Печальный мир не очаруют вновь
    Ни кудри душные, ни взор призывный,
    Ни лепестки горячих губ, ни кровь,
    Стучавшая торжественно и дивно.
    
    Правдива смерть, а жизнь бормочет ложь.
    И ты, о нежная, чье имя — пенье,
    Чье тело — музыка, и ты идешь
    На беспощадное исчезновенье.
    
    Но, мне, увы, неведомы слова —
    Землетрясенья, громы, водопады,
    Чтоб и по смерти ты была жива,
    Как юноши и девушки Эллады.


    Оборванец

    Я пойду гулять по гулким шпалам,
    Думать и следить
    В небе желтом, в небе алом
    Рельс бегущих нить.
    
    В залы пасмурные станций
    Забреду, дрожа,
    Коль не сгонят оборванца
    С криком сторожа.
    
    А потом мечтой упрямой
    Вспомню в сотый раз
    Быстрый взгляд красивой дамы,
    Севшей в первый класс.
    
    Что ей, гордой и далекой,
    Вся моя любовь?
    Но такой голубоокой
    Мне не видеть вновь!
    
    Расскажу я тайну другу,
    Подтруню над ним,
    В теплый час, когда по лугу
    Ветер стелет дым.
    
    И с улыбкой безобразной
    Он ответит: «Ишь!
    Начитался дряни разной,
    Вот и говоришь».


    <1912>

    Огонь

    Я не знаю, что живо, что нет,
    Я не ведаю грани ни в чем…
    Жив играющий молнией гром —
    Живы гроздья планет…
    
    И красивую яркость огня
    Я скорее живой назову,
    Чем седую, больную траву,
    Чем тебя и меня…
    
    Он всегда устремляется ввысь,
    Обращается в радостный дым,
    И столетья над ним пронеслись,
    Золотым и всегда молодым…
    
    Огневые лобзают уста…
    Хоть он жжет, но он всеми любим,
    Он лучистый венок для Христа,
    И не может он быть не живым… 


    осень 1905

    * * *

    Огромный мир открыт и манит,
    Бьет конь копытом, я готов,
    Я знаю, сердце не устанет
    Следить за бегом облаков.
    Но вслед бежит воспоминанье
    И странно выстраданный стих,
    И недопетое признанье
    Последних радостей моих.
    Рвись, конь, но помни, что печали
    От века гнать не уставали
    Свободных… гонят и досель,
    Тогда поможет нам едва ли
    И звонкая моя свирель. 


    26 июля 1911 года

    Одержимый

    Луна плывет, как круглый щит
    Давно убитого героя,
    А сердце ноет и стучит,
    Уныло чуя роковое.
    
    Чрез дымный луг и хмурый лес,
    И угрожающее море
    Бредет с копьем наперевес
    Мое чудовищное горе.
    
    Напрасно я спешу к коню,
    Хватаю с трепетом поводья
    И, обезумевший, гоню
    Его в ночные половодья.
    
    В болоте темном дикий бой
    Для всех останется неведом,
    И верх одержит надо мной
    Привыкший к сумрачным победам:
    
    Мне сразу в очи хлынет мгла…
    На полном, бешеном галопе
    Я буду выбит из седла
    И покачусь в ночные топи.
    
    Как будет страшен этот час!
    Я буду сжат доспехом тесным,
    И, как всегда, о coup de grâce
    Я возоплю пред неизвестным.
    
    Я угадаю шаг глухой
    В неверной мгле ночного дыма,
    Но, как всегда, передо мной
    Пройдет неведомое мимо…
    
    И утром встану я один,
    А девы, рады играм вешним,
    Шепнут: «Вот странный паладин
    С душой, измученной нездешним».


    * * *

    Одиноко-незрячее солнце смотрело на страны,
    Где безумье и ужас от века застыли на всем,
    Где гора в отдаленье казалась взъерошенным псом,
    Где клокочущей черною медью дышали вулканы.
    
    Были сумерки мира.
    
    Но на небе внезапно качнулась широкая тень,
    И кометы, что мчались, как волки, свирепы и грубы,
    И сшибались друг с другом, оскалив железные зубы,
    Закружились, встревоженным воем приветствуя день.
    
    Был испуг ожиданья.
    
    И в терновом венке, под которым сочилася кровь,
    Вышла тонкая девушка, нежная в синем сиянье,
    И серебряным плугом упорную взрезала новь,
    Сочетанья планет ей назначили имя: Страданье.
    
    Это было спасенье.


    <Декабрь 1907>, Париж

    Одиночество

    Я спал, и смыла пена белая
    Меня с родного корабля,
    И в черных водах, помертвелая,
    Открылась мне моя земля.
    
    Она полна конями быстрыми
    И красным золотом пещер,
    Но ночью вспыхивают искрами
    Глаза блуждающих пантер.
    
    Там травы славятся узорами
    И реки словно зеркала,
    Но рощи полны мандрагорами,
    Цветами ужаса и зла.
    
    На синевато-белом мраморе
    Я высоко воздвиг маяк,
    Чтоб пробегающие на море
    Далеко видели мой стяг.
    
    Я предлагал им перья страуса,
    Плоды, коралловую нить,
    Но ни один стремленья паруса
    Не захотел остановить.
    
    Все чтили древнего оракула
    И приговор его суда
    О том, чтоб вечно сердце плакало
    У всех заброшенных сюда.
    
    И надо мною одиночество
    Возносит огненную плеть
    За то, что древнее пророчество
    Мне суждено преодолеть.


    <Июнь 1909>

    Одиссей у Лаэрта

    Еще один старинный долг,
    Мой рок, еще один священный!
    Я не убийца, я не волк,
    Я чести сторож неизменный.
    
    Лица морщинистого черт
    В уме не стерли вихри жизни.
    Тебя приветствую, Лаэрт,
    В твоей задумчивой отчизне.
    
    Смотрю: украсили сады
    Холмов утесистые скаты.
    Какие спелые плоды,
    Как сладок запах свежей мяты!
    
    Я слезы кротости пролью,
    Я сердце к счастью приневолю,
    Я земно кланяюсь ручью,
    И бедной хижине, и полю.
    
    И сладко мне, и больно мне
    Сидеть с тобой на козьей шкуре,
    Я верю — боги в тишине,
    А не в смятеньи и не в буре.
    
    Но что мне розовых харит
    Неисчислимые услады?!
    Над морем встал алмазный щит
    Богини воинов, Паллады.
    
    Старик, спеша отсюда прочь,
    Последний раз тебя целую
    И снова ринусь грудью в ночь
    Увидеть бездну грозовую.
    
    Но в час, как Зевсовой рукой
    Мой черный жребий будет вынут,
    Когда предсмертною тоской
    Я буду навзничь опрокинут,
    
    Припомню я не день войны,
    Не праздник в пламени и дыме,
    Не ласки знойные жены,
    Увы, делимые с другими, —
    
    Тебя, твой миртовый венец,
    Глаза, безоблачнее неба,
    И с нежным именем «отец»
    Сойду в обители Эреба.


    Однажды вечером

    В узких вазах томленье умирающих лилий.
    Запад был меднокрасный. Вечер был голубой.
    О Леконте де Лиле мы с тобой говорили,
    О холодном поэте мы грустили с тобой.
    
    Мы не раз открывали шелковистые томы
    И читали спокойно и шептали: не тот!
    Но тогда нам сверкнули все слова, все истомы,
    Как кочевницы звезды, что восходят раз в год.
    
    Так певучи и странны, в наших душах воскресли
    Рифмы древнего солнца, мир нежданно-большой,
    И сквозь сумрак вечерний запрокинутый в кресле
    Резкий профиль креола с лебединой душой.


    * * *

    Однообразные мелькают
    Всё с той же болью дни мои,
    Как будто розы опадают
    И умирают соловьи.
    
    Но и она печальна тоже,
    Мне приказавшая любовь,
    И под ее атласной кожей
    Бежит отравленная кровь.
    
    И если я живу на свете,
    То лишь из-за одной мечты:
    Мы оба, как слепые дети,
    Пойдем на горные хребты,
    
    Туда, где бродят только козы,
    В мир самых белых облаков,
    Искать увянувшие розы
    И слушать мертвых соловьев.


    Озера

    Я счастье разбил с торжеством святотатца,
    И нет ни тоски, ни укора,
    Но каждою ночью так ясно мне снятся
    Большие, ночные озера.
    
    На траурно-черных волнах ненюфары,
    Как думы мои, молчаливы,
    И будят забытые, грустные чары
    Серебряно-белые ивы.
    
    Луна освещает изгибы дороги,
    И видит пустынное поле,
    Как я задыхаюсь в тяжелой тревоге
    И пальцы ломаю до боли.
    
    Я вспомню, и что-то должно появиться,
    Как в сумрачной драме развязка:
    Печальная девушка, белая птица
    Иль странная, нежная сказка.
    
    И новое солнце заблещет в тумане,
    И будут стрекозами тени,
    И гордые лебеди древних сказаний
    На белые выйдут ступени.
    
    Но мне не припомнить. Я, слабый, бескрылый,
    Смотрю на ночные озера
    И слышу, как волны лепечут без силы
    Слова рокового укора.
    
    Проснусь, и как прежде уверены губы,
    Далеко и чуждо ночное,
    И так по-земному прекрасны и грубы
    Минуты труда и покоя.


    Озеро Чад

    На таинственном озере Чад
    Посреди вековых баобабов
    Вырезные фелуки стремят
    На заре величавых арабов.
    По лесистым его берегам
    И в горах, у зеленых подножий,
    Поклоняются страшным богам
    Девы-жрицы с эбеновой кожей.
    
    Я была женой могучего вождя,
    Дочерью властительного Чада,
    Я одна во время зимнего дождя
    Совершала таинство обряда.
    Говорили - на сто миль вокруг
    Женщин не было меня светлее,
    Я браслетов не снимала с рук.
    И янтарь всегда висел на шее.
    
    Белый воин был так строен,
    Губы красны, взор спокоен,
    Он был истинным вождем;
    И открылась в сердце дверца,
    А когда нам шепчет сердце,
    Мы не боремся, не ждем.
    Он сказал мне, что едва ли
    И во Франции видали
    Обольстительней меня
    И как только день растает,
    Для двоих он оседлает
    Берберийского коня.
    
    Муж мой гнался с верным луком,
    Пробегал лесные чащи,
    Перепрыгивал овраги,
    Плыл по сумрачным озерам
    И достался смертным мукам;
    Видел только день палящий
    Труп свирепого бродяги,
    Труп покрытого позором.
    
    А на быстром и сильном верблюде,
    Утопая в ласкающей груде
    Шкур звериных и шелковых тканей,
    Уносилась я птицей на север,
    Я ломала мой редкостный веер,
    Упиваясь восторгом заранее.
    Раздвигала я гибкие складки
    У моей разноцветной палатки
    И, смеясь, наклоняясь в оконце,
    Я смотрела, как прыгает солнце
    В голубых глазах европейца.
    
    А теперь, как мертвая смоковница,
    У которой листья облетели,
    Я ненужно-скучная любовница,
    Словно вещь, я брошена в Марселе.
    Чтоб питаться жалкими отбросами,
    Чтоб жить, вечернею порою
    Я пляшу пред пьяными матросами,
    И они, смеясь, владеют мною.
    Робкий ум мой обессилен бедами,
    Взор мой с каждым часом угасает...
    Умереть? Но там, в полях неведомых,
    Там мой муж, он ждет и не прощает.


    <Октябрь-декабрь 1907>, Париж

    Ольга

    "Эльга, Эльга!"- звучало над полями,
    Где ломали друг другу крестцы
    С голубыми, свирепыми глазами
    И жилистыми руками молодцы.
    
    "Ольга, Ольга!"- вопили древляне
    С волосами желтыми, как мед,
    Выцарапывая в раскаленной бане
    Окровавленными ногтями ход.
    
    И за дальними морями чужими
    Не уставала звенеть,
    То же звонкое вызванивая имя,
    Варяжская сталь в византийскую медь.
    
    Все забыл я, что помнил ране,
    Христианские имена,
    И твое лишь имя, Ольга, для моей гортани
    Слаще самого старого вина.
    
    Год за годом все неизбежней
    Запевают в крови века,
    Опьянен я тяжестью прежней
    Скандинавского костяка.
    
    Древних ратей воин отсталый,
    К этой жизни затая вражду,
    Сумасшедших сводов Валгаллы,
    Славных битв и пиров я жду.
    
    Вижу череп с брагой хмельною,
    Бычьи розовые хребты,
    И валькирией надо мною,
    Ольга, Ольга, кружишь ты.


    * * *

    Он поклялся в строгом храме
    Перед статуей Мадонны,
    Что он будет верен даме,
    Той, чьи взоры непреклонны.
    
    И забыл о тайном браке,
    Всюду ласки расточая,
    Ночью был зарезан в драке
    И пришел к преддверьям рая.
    
    «Ты ль в Моем не клялся храме, —
    Прозвучала речь Мадонны, —
    Что ты будешь верен даме,
    Той, чьи взоры непреклонны?
    
    Отойди, не эти жатвы
    Собирает Царь Небесный.
    Кто нарушил слово клятвы,
    Гибнет, Богу неизвестный».
    
    Но, печальный и упрямый,
    Он припал к ногам Мадонны:
    «Я нигде не встретил дамы,
    Той, чьи взоры непреклонны».


    * * *

    Она не однажды всплывала
    В грязи городского канала,
    Где светят, длинны и тонки,
    Фонарные огоньки.
    
    Ее видали и в роще,
    Висящей на иве тощей,
    На иве, еще Дездемоной
    Оплаканной и прощенной.
    
    В каком-нибудь старом доме,
    На липкой красной соломе
    Ее находили люди
    С насквозь простреленной грудью.
    
    Но от этих ли превращений,
    Из-за рук, на которых кровь
    (Бедной жизни, бедных смущений),
    Мы разлюбим ее, Любовь?
    


    Она

    Я знаю женщину: молчанье,
    Усталость горькая от слов,
    Живет в таинственном мерцанье
    Ее расширенных зрачков.
    
    Ее душа открыта жадно
    Лишь медной музыке стиха,
    Пред жизнью, дольней и отрадной
    Высокомерна и глуха.
    
    Неслышный и неторопливый,
    Так странно плавен шаг ее,
    Назвать нельзя ее красивой,
    Но в ней все счастие мое.
    
    Когда я жажду своеволий
    И смел и горд - я к ней иду
    Учиться мудрой сладкой боли
    В ее истоме и бреду.
    
    Она светла в часы томлений
    И держит молнии в руке,
    И четки сны ее, как тени
    На райском огненном песке.


    * * *

    Они спустились до реки
    Смотреть на зарево заката.
    Но серебрились их виски
    И сердце не было крылато.
    Промчался длинный ряд годов,
    Годов унынья и печали,
    Когда ни алых вечеров,
    Ни звезд они не замечали.
    Вот все измены прощены
    И позабыты все упреки,
    О только б слушать плеск волны,
    Природы мудрые уроки.
    Как этот ясный водоем
    Навек отринут самовластье.
    И быть вдвоем, всегда вдвоем
    Уже не верующим в счастье.
    А в роще, ладя самострел,
    Ребенок, брат любимый Мая,
    На них насмешливо глядел,
    Их светлых слез не понимая.


    Орел Синдбада

    Следом за Синдбадом-Мореходом
    В чуждых странах я сбирал червонцы
    И блуждал по незнакомым водам,
    Где, дробясь, пылали блики солнца.
    
    Сколько раз я думал о Синдбаде
    И в душе лелеял мысли те же...
    Было сладко грезить о Багдаде,
    Проходя у чуждых побережий.
    
    Но орел, чьи перья - красный пламень,
    Что носил богатого Синдбада,
    Поднял и швырнул меня на камень,
    Где морская веяла прохлада.
    
    Пусть халат мой залит свежей кровью,-
    В сердце гибель загорелась снами.
    Я - как мальчик, схваченный любовью
    К девушке, окутанной шелками.
    
    Тишина над дальним кругозором,
    В мыслях праздник светлого бессилья,
    И орел, моим смущенным взором,
    Отлетая, распускает крылья.


    <Ноябрь 1907>, Париж

    Осень (Оранжево-красное небо...)

    Оранжево-красное небо...
    Порывистый ветер качает
    Кровавую гроздь рябины.
    Догоняю бежавшую лошадь
    Мимо стекол оранжереи,
    Решетки старого парка
    И лебединого пруда.
    Косматая, рыжая, рядом
    Несется моя собака,
    Которая мне милее
    Даже родного брата,
    Которую буду помнить,
    Если она издохнет,
    Стук копыт участился,
    Пыль все выше.
    Трудно преследовать лошадь
    Чистой арабской крови.
    Придется присесть, пожалуй,
    Задохнувшись, на камень
    Широкий и плоский,
    И удивляться тупо
    Оранжево-красному небу
    И тупо слушать
    Кричащий пронзительный ветер


    <1917>

    Осень (По узкой тропинке...)

    По узкой тропинке
    Я шел, упоенный мечтою своей,
    И в каждой былинке
    Горело сияние чьих-то очей.
    
    Сплеталися травы
    И медленно пели и млели цветы,
    Дыханьем отравы
    Зеленой, осенней светло залиты.
    
    И в счастье обмана
    Последних холодных и властных лучей
    Звенел хохот Пана
    И слышался говор нездешних речей.
    
    И девы-дриады,
    С кристаллами слез о лазурной весне,
    Вкусили отраду,
    Забывшись в осеннем, божественном сне.
    
    Я знаю измену,
    Сегодня я Пана ликующий брат,
    А завтра одену
    Из снежных цветов прихотливый наряд.
    
    И грусть ледяная
    Расскажет утихшим волненьем в крови
    О счастье без рая,
    Глазах без улыбки и снах без любви.
    


    Основатели

    Ромул и Рем взошли на гору,
    Холм перед ними был дик и нем.
    Ромул сказал: "Здесь будет город".
    "Город как солнце",- ответил Рем.
    
    Ромул сказал: "Волей созвездий
    Мы обрели наш древний почет".
    Рем отвечал: "Что было прежде,
    Надо забыть, глянем вперед".
    
    "Здесь будет цирк,- промолвил Ромул,-
    Здесь будет дом наш, открытый всем".
    "Но нужно поставить ближе к дому
    Могильные склепы",- ответил Рем.


    <Январь 1908>, Париж

    Остров любви

    Вы, что поплывете
    К Острову Любви,
    Я для вас в заботе,
    Вам стихи мои.
    
    — От Европы ль умной,
    Джентльмена снов;
    Африки ль безумной,
    Страстной, но без слов;
    
    Иль от двух Америк,
    Знавших в жизни толк;
    Азии ль, где берег —
    Золото и шелк;
    
    Азии, иль дале
    От лесов густых
    Девственных Австралий,
    Диких и простых;
    
    — Все вы в лад ударьте
    Веслами струи,
    Следуя по карте
    К острову Любви.
    
    Вот и челн ваш гений
    К берегу прибил,
    Где соображений
    Встретите вы ил.
    
    Вы, едва на сушу,
    Книга встретит вас,
    И расскажет душу
    В триста первый раз.
    
    Чтоб пройти болота
    Скучной болтовни,
    Вам нужна работа,
    Нужны дни и дни.
    
    Скромности пустыня.
    — Место палачу!
    Всё твердит богиня,
    Как лягушка в тине:
    «Нет» и «не хочу».
    
    Но Стыдливость чащей
    Успокоит вас,
    Вам звучит все слаще:
    — «Милый, не сейчас!»
    
    Озеро Томлений
    — Счастье и богам:
    Все открыты тени
    Взорам и губам.
    
    Но на остров Неги,
    Тот, что впереди,
    Дерзкие набеги
    Не производи!
    
    Берегись истерик,
    Серной кислоты,
    Если у Америк
    Не скитался ты;
    
    Если ж знаешь цену
    Ты любви своей —
    Эросу в замену
    Выйдет Гименей.


    * * *

    Отвечай мне, картонажный мастер,
    Что ты думал, делая альбом
    Для стихов о самой нежной страсти
    Толщиною в настоящий том?
    
    Картонажный мастер, глупый, глупый,
    Видишь, кончилась моя страда,
    Губы милой были слишком скупы,
    Сердце не дрожало никогда.
    
    Страсть пропела песней лебединой,
    Никогда ей не запеть опять,
    Так же как и женщине с мужчиной
    Никогда друг друга не понять.
    
    Но поет мне голос настоящий,
    Голос жизни близкой для меня,
    Звонкий, словно водопад гремящий,
    Словно гул растущего огня:
    
    «В этом мире есть большие звезды,
    В этом мире есть моря и горы,
    Здесь любила Беатриче Данта,
    Здесь ахейцы разорили Трою!
    Если ты теперь же не забудешь
    Девушку с огромными глазами,
    Девушку с искусными речами,
    Девушку, которой ты не нужен,
    То и жить ты, значит, недостоин».


    Отказ

    Царица - иль, может быть, только печальный ребенок,
    Она наклонялась над сонно-вздыхающим морем,
    И стан ее, стройный и гибкий, казался так тонок,
    Он тайно стремился навстречу серебряным взорам.
    
    Сбегающий сумрак. Какая-то крикнула птица,
    И вот перед ней замелькали на влаге дельфины.
    Чтоб плыть к бирюзовым владеньям влюбленного принца,
    Они предлагали свои глянцевитые спины.
    
    Но голос хрустальный казался особенно звонок,
    Когда он упрямо сказал роковое: "Не надо"...
    Царица, иль, может быть, только капризный ребенок,
    Усталый ребенок с бессильною мукою взгляда.


    <Сентябрь 1907>, Париж

    Открытие Америки

    Песнь первая
    
    Свежим ветром снова сердце пьяно,
    Тайный голос шепчет: «Все покинь!»
    Перед дверью над кустом бурьяна
    Небосклон безоблачен и синь,
    В каждой луже запах океана,
    В каждом камне веянье пустынь.
    
    Мы с тобою, Муза, быстроноги,
    Любим ивы вдоль степной дороги,
    Мерный скрип колес и вдалеке
    Белый парус на большой реке.
    Этот мир такой святой и строгий,
    Что нет места в нем пустой тоске.
    
    Ах, в одном божественном движенье,
    Косным, нам дано преображенье,
    В нем и мы — не только отраженье,
    В нем живым становится, кто жил...
    О пути земные, сетью жил,
    Розой вен вас Бог расположил!
    
    И струится, и поет по венам
    Радостно бушующая кровь.
    Нет конца обетам и изменам,
    Нет конца веселым переменам,
    И отсталых подгоняют вновь
    Плетью боли Голод и Любовь.
    
    Дикий зверь бежит из пущей в пущи,
    Краб ползет на берег при луне,
    И блуждает ястреб в вышине,—
    Голодом и Страстью всемогущей
    Все больны — летящий и бегущий,
    Плавающий в черной глубине.
    
    Веселы, нежданны и кровавы
    Радости, печали и забавы
    Дикой и пленительной земли;
    Но всего прекрасней жажда славы:
    Для нее родятся короли,
    В океанах ходят корабли.
    
    Что же, Муза, нам с тобою мало,
    Хоть нежны мы, быть всегда вдвоем!
    Скорбь о высшем в голосе твоем.
    Хочешь, мы с тобою уплывем
    В страны нарда, золота, коралла
    В первой каравелле Адмирала?
    
    Видишь? Город... веянье знамен...
    Светит солнце, яркое, как в детстве,
    С колоколен раздается звон,
    Провозвестник радости, не бедствий,
    И над портом, словно тяжкий стон,
    Слышен гул восторга и приветствий.
    
    Где ж Колумб? Прохожий, укажи!
    «В келье разбирает чертежи
    С нашим старым приором Хуаном;
    В этих прежних картах столько лжи,
    А шутить не должно с океаном
    Даже самым смелым капитанам».
    
    Сыплется в узорное окно
    Золото и пурпур повечерий.
    Словно в зачарованной пещере,
    Сон и явь сливаются в одно.
    Время тихо, как веретено
    Феи-сказки дедовских поверий.
    
    В дорогой кольчуге Христофор,
    Старый приор в праздничном убранстве,
    А за ними поднимает взор
    Та, чей дух — крылатый метеор,
    Та, чей мир в святом непостоянстве,
    Чье названье — Муза Дальних Странствий.
    
    Странны и горды обрывки фраз:
    «Путь на юг? Там был уже Диас!..»
    «Да, но кто слыхал его рассказ?..»
    «...У страны Великого Могола
    Острова...» — «Но где же? Море голо,
    Путь на юг...» — «Сеньор! А Марко Поло?»
    
    Вот взвился над старой башней флаг,
    Постучали в дверь — условный знак,—
    Но друзья не слышат. В жарком споре
    Что для них отлив, растущий в море!..
    Столько не разобрано бумаг,
    Столько не досказано историй!
    
    Лишь когда в сады спустилась мгла,
    Стало тихо и прохладно стало,
    Муза тайный долг свой угадала,
    Подошла и властно адмирала,
    Как ребенка, к славе увела
    От его рабочего стола.
    
    Песнь вторая
    
    Двадцать дней, как плыли каравеллы,
    Встречных волн проламывая грудь;
    Двадцать дней, как компасные стрелы
    Вместо карт указывали путь
    И как самый бодрый, самый смелый
    Без тревожных снов не мог заснуть.
    
    И никто на корабле, бегущем
    К дивным странам, заповедным кущам,
    Не дерзал подумать о грядущем —
    В мыслях было пусто и темно.
    Хмуро измеряли лотом дно,
    Парусов чинили полотно.
    
    Астрологи в вечер их отплытья
    Высчитали звездные событья,
    Их слова гласили: «Все обман».
    Ветер слева вспенил океан,
    И пугали ужасом наитья
    Темные пророчества гитан.
    
    И напрасно с кафедры прелаты
    Столько обещали им наград,
    Обещали рыцарские латы,
    Царства обещали вместо платы,
    И про золотой индийский сад
    Столько станц гремело и баллад...
    
    Все прошло как сон! А в настоящем —
    Смутное предчувствие беды,
    Вместо славы — тяжкие труды
    И под вечер — призраком горящим,
    Злобно ждущим и жестоко мстящим —
    Солнце в бездне огненной воды.
    
    Хозе помешался и сначала
    С топором пошел на адмирала,
    А потом забился в дальний трюм
    И рыдал... Команда не внимала,
    И несчастный помутневший ум
    Был один во власти страшных дум.
    
    По ночам садились на канаты
    И шептались — а хотелось выть:
    «Если долго вслед за солнцем плыть,
    То беды кровавой не избыть:
    Солнце в бездне моется проклятой,
    Солнцу ненавистен соглядатай!»
    
    Но Колумб забыл бунтовщиков,
    Он молчит о лени их и пьянстве;
    Целый день на мостике готов,
    Как влюбленный, грезить о пространстве.
    В шуме волн он слышит сладкий зов,
    Уверенья Музы Дальних Странствий.
    
    И пред ним смирялись моряки.
    Так над кручей злобные быки
    Топчутся, их гонит пастырь горный,
    В их сердцах отчаянье тоски,
    В их мозгу гнездится ужас черный,
    Взор свиреп... и все ж они покорны!
    
    Но не в город и не под копье
    Смуглым и жестоким пикадорам
    Адмирал холодным гонит взором
    Стадо оробелое свое,
    А туда, в иное бытие,
    К новым, лучшим травам и озерам.
    
    Если светел мудрый астролог,
    Увидав безвестную комету,
    Если, новый отыскав цветок,
    Мальчик под собой не чует ног,
    Если выше счастья нет поэту,
    Чем придать нежданный блеск сонету,
    
    Если как подарок нам дана
    Мыслей неоткрытых глубина,
    Своего не знающая дна,
    Старше солнц и вечно молодая...
    Если смертный видит отсвет рая,
    Только неустанно открывая —
    
    То Колумб светлее, чем жених
    На пороге радостей ночных:
    Чудо он духовным видит оком,
    Целый мир, неведомый пророкам,
    Что залег в пучинах голубых,
    Там, где запад сходится с востоком.
    
    Песнь третья
    
    «Берег, берег!..» И чинивший знамя
    Замер, прикусив зубами нить,
    А державший голову руками
    Сразу не посмел их опустить.
    Вольный ветер веял парусами,
    Каравеллы продолжали плыть.
    
    Кто он был, тот первый, светлоокий,
    Что, завидев с палубы высокой
    В диком море остров одинокий,
    Закричал, как коршуны кричат?
    Старый кормщик, рыцарь иль пират,—
    Ныне он Колумбу — младший брат!
    
    Что один исчислил по таблицам,
    Чертежам и выцветшим страницам,
    Ночью угадал по вещим снам,
    То увидел в яркий полдень сам
    Тот, другой, подобный зорким птицам,
    Только птицам, Муза, им и нам.
    
    Словно дети, прыгают матросы,
    Я так счастлив... нет, я не могу...
    Вон журавль, смешной и длинноносый,
    Полетел на белые утесы,
    В синем небе описав дугу.
    Вот и берег... Мы на берегу.
    
    Престарелый, в полном облаченье,
    Патер совершил богослуженье,
    Он молил: «О Боже, не покинь
    Грешных нас...» Кругом звучало пенье,
    Медленная, медная латынь
    Породнилась с шумами пустынь.
    
    И казалось, эти же поляны
    Нам не раз мерещились в бреду...
    Так же на змеистые лианы
    С криками взбегали обезьяны,
    Цвел волчец, как грешники в аду,
    Звонко верещали какаду...
    
    Так же сладко лился в наши груди
    Аромат невиданных цветов,
    Каждый шаг был так же странно нов,
    Те же выходили из кустов,
    Улыбаясь и крича о чуде,
    Красные, как медь, нагие люди.
    
    Ах! не грезил с нами лишь один,
    Лишь один хранил в душе тревогу,
    Хоть сперва, склонясь, как паладин
    Набожный, и он молился Богу,
    Хоть теперь целует прах долин,
    Стебли трав и пыльную дорогу.
    
    Как у всех матросов, грудь нага,
    В левом ухе медная серьга
    И на смуглой шее нить коралла,
    Но уста (их тайна так строга),
    Взор, где мысль гореть не перестала,
    Выдали нам, Муза, адмирала.
    
    Он печален, этот человек,
    По морю прошедший как по суше,
    Словно шашки, двигающий души
    От родных селений, мирных нег
    К диким устьям безымянных рек...
    Что он шепчет!.. Муза, слушай, слушай!
    
    «Мой высокий подвиг я свершил,
    Но томится дух, как в темном склепе.
    О Великий Боже, Боже Сил,
    Если я награду заслужил,
    Вместо славы и великолепий,
    Дай позор мне, Вышний, дай мне цепи!
    
    Крепкий мех так горд своим вином!
    Но когда вина не стало в нем,
    Пусть хозяин бросит жалкий ком!
    Раковина я, но без жемчужин,
    Я поток, который был запружен:
    Спущенный, теперь уже не нужен».
    
    Да! пробудит в черни площадной
    Только смех бессмысленно-тупой,
    Злость в монахах, ненависть в дворянстве
    Гений, обвиненный в шарлатанстве!
    Как любовник, для игры иной
    Он покинут Музой Дальних Странствий...
    
    Я молчал, закрыв глаза плащом.
    Как струна, натянутая туго,
    Сердце билось быстро и упруго.
    Как сквозь сон я слышал, что подруга
    Мне шепнула: «Не скорби о том,
    Кто Колумбом назван... Отойдем!»


    <1910>

    Открытие летнего сезона

    Зимнее стало, как сон,
    Вот, отступает всё дале,
    Летний же начат сезон
    Олиным salto-mortale.
    
    Время и гроз, и дождей;
    Только мы назло погоде
    Всё не бросаем вожжей,
    Не выпускаем поводий.
    
    Мчится степенный Силач
    Рядом с Колиброю рьяной,
    Да и Красавчик, хоть вскачь,
    Всюду поспеет за Дианой.
    
    Знают они — говорить
    Много их всадникам надо,
    Надо и молча ловить
    Беглые молнии взгляда.
    
    Только… разлилась река,
    Брод — словно омут содомский,
    Тщетно терзает бока,
    Шпорит коня Неведомский.
    
    «Нет!.. Ни за что!.. Не хочу!» —
    Думает Диана и бьется,
    Значит, идти Силачу,
    Он как-нибудь обернется.
    
    Точно! Он вышел и ждет
    В невозмутимом покое,
    Следом другие, и вот
    Реку проехали трое.
    
    Только Красавчик на куст
    Прыгнул с трепещущей Олей,
    Топот, паденье и хруст
    Гулко разносятся в поле.
    
    Дивные очи смежив,
    Словно у тети Алины,
    Оля летит… а обрыв —
    Сажени две с половиной.
    
    Вот уж она и на дне,
    Тушей придавлена конской,
    Но оказался вполне
    На высоте Неведомский.
    
    Прыгнул, коня удержал,
    Речка кипела, как Терек,
    И — тут и я отбежал —
    Олю выводят на берег.
    
    Оля смертельно бледна,
    Словно из сказки царевна,
    И, улыбаясь, одна
    Вера нас ждет Алексеевна.
    
    Так бесконечно мила,
    Будто к больному ребенку,
    Все предлагала с седла
    Переодеть амазонку.
    
    Как нас встречали потом
    Дома, какими словами,
    Грустно писать — да о том
    Все догадаются сами.
    
    Утром же ясен и чист
    Был горизонт; все остыли;
    Даже потерянный хлыст
    В речке мальчишки отрыли.
    
    День был семье посвящен,
    Шуткам и чаю с вареньем…
    — Так открывался сезон
    Первым веселым паденьем.


    Отравленный

    «Ты совсем, ты совсем снеговая,
    Как ты странно и страшно бледна!
    Почему ты дрожишь, подавая
    Мне стакан золотого вина?»
    
    Отвернулась печальной и гибкой...
    Что я знаю, то знаю давно,
    Но я выпью, и выпью с улыбкой
    Все налитое ею вино.
    
    А потом, когда свечи потушат
    И кошмары придут на постель,
    Те кошмары, что медленно душат,
    Я смертельный почувствую хмель...
    
    И приду к ней, скажу: «Дорогая,
    Видел я удивительный сон.
    Ах, мне снилась равнина без края
    И совсем золотой небосклон.
    
    Знай, я больше не буду жестоким,
    Будь счастливой, с кем хочешь, хоть с ним,
    Я уеду далеким, далеким,
    Я не буду печальным и злым.
    
    Мне из рая, прохладного рая,
    Видны белые отсветы дня...
    И мне сладко — не плачь, дорогая,—
    Знать, что ты отравила меня».


    <1911>

    Отраженье гор

    Сердце радостно, сердце крылато.
    В легкой, маленькой лодке моей
    Я скитаюсь по воле зыбей
    От восхода весь день до заката
    
    И люблю отражения гор
    На поверхности чистых озер.
    Прежде тысячи были печалей,
    Сердце билось, как загнанный зверь,
    
    И хотело неведомых далей
    И хотело еще… но теперь
    Я люблю отражения гор
    На поверхности чистых озер.


    Отрывок (Христос сказал...)

    Христос сказал: «Убогие блаженны,
    Завиден рок слепцов, калек и нищих,
    Я их возьму в надзвездные селенья,
    Я сделаю их рыцарями неба
    И назову славнейшими из славных...»
    Пусть! Я приму! Но как же те, другие,
    Чьей мыслью мы теперь живем и дышим,
    Чьи имена звучат нам как призывы?
    Искупят чем они свое величье,
    Как им заплатит воля равновесья?
    Иль Беатриче стала проституткой,
    Глухонемым — великий Вольфганг Гете
    И Байрон — площадным шутом... О ужас!


    <1911>

    Отъезжающему

    Нет, я не в том тебе завидую
    С такой мучительной обидою,
          Что уезжаешь ты и вскоре
          На Средиземном будешь море.
    
    И Рим увидишь, и Сицилию,
    Места любезные Виргилию,
          В благоухающей, лимонной
          Трущобе сложишь стих влюбленный.
    
    Я это сам не раз испытывал,
    Я солью моря грудь пропитывал,
          Над Арно, Данте чтя обычай,
          Слагал сонеты Беатриче.
    
    Что до природы мне, до древности,
    Когда я полон жгучей ревности,
          Ведь ты во всем ее убранстве
          Увидел Музу Дальних Странствий.
    
    Ведь для тебя в руках изменницы
    В хрустальном кубке нектар пенится,
          И огнедышащей беседы
          Ты знаешь молнии и бреды.
    
    А я, как некими гигантами,
    Торжественными фолиантами
          От вольной жизни заперт в нишу,
          Её не вижу и не слышу.


    Охота

    Князь вынул бич и кинул клич —
    Грозу охотничьих добыч,
    
    И белый конь, душа погонь,
    Ворвался в стынущую сонь.
    
    Удар копыт в снегу шуршит,
    И зверь встает, и зверь бежит,
    
    Но не спастись ни в глубь, ни в высь,
    Как змеи, стрелы понеслись.
    
    Их легкий взмах наводит страх
    На неуклюжих россомах,
    
    Грызет их медь седой медведь,
    Но все же должен умереть.
    
    И, легче птиц, склоняясь ниц,
    Князь ищет четкий след лисиц.
    
    Но вечер ал, и князь устал,
    Прилег на мох и задремал,
    
    Не дремлет конь, его не тронь,
    Огонь в глазах его, огонь.
    
    И, волк равнин, подходит финн,
    Туда, где дремлет властелин,
    
    А ночь светла, земля бела,
    Господь, спаси его от зла!


    Падуанский собор

    Да, этот храм и дивен, и печален,
    Он — искушенье, радость и гроза,
    Горят в окошечках исповедален
    Желаньем истомленные глаза.
    
    Растет и падает напев органа
    И вновь растет полнее и страшней,
    Как будто кровь, бунтующая пьяно
    В гранитных венах сумрачных церквей.
    
    От пурпура, от мучеников томных,
    От белизны их обнаженных тел,
    Бежать бы из под этих сводов темных,
    Пока соблазн душой не овладел.
    
    В глухой таверне старого квартала
    Сесть на террасе и спросить вина,
    Там от воды приморского канала
    Совсем зеленой кажется стена.
    
    Скорей! Одно последнее усилье!
    Но вдруг слабеешь, выходя на двор, —
    Готические башни, словно крылья,
    Католицизм в лазури распростер.


    Паломник

    Ахмет-Оглы берет свою клюку
    И покидает город многолюдный.
    Вот он идет по рыхлому песку,
    Его движенья медленны и трудны.
    — Ахмет, Ахмет, тебе ли, старику,
    Пускаться в путь неведомый и чудный?
    Твое добро враги возьмут сполна,
    Тебе изменит глупая жена. —
    
    «Я этой ночью слышал зов Аллаха,
    Аллах сказал мне: — Встань, Ахмет-Оглы,
    Забудь про все, иди, не зная страха,
    Иди, провозглашая мне хвалы;
    Где рыжий вихрь вздымает горы праха,
    Где носятся хохлатые орлы,
    Где лошадь ржет над трупом бедуина,
    Туда иди: там Мекка, там Медина» —
    
    — Ахмет-Оглы, ты лжёшь! Один пророк
    Внимал Аллаху, бледный, вдохновенный,
    Послом от мира горя и тревог
    Он улетал к обители нетленной,
    Но он был юн, прекрасен и высок,
    И конь его был конь благословенный,
    А ты… мы не слыхали о после
    Плешивом, на задерганном осле. —
    
    Не слушает, упрям старик суровый,
    Идет, кряхтит, и злость в его смешке,
    На нем халат изодранный, а новый,
    Лиловый, шитый золотом, в мешке;
    Подмышкой посох кованый, дубовый,
    Удобный даже старческой руке,
    Чалма лежит как требуют шииты,
    И десять лир в сандалии зашиты.
    
    Вчера шакалы выли под горой,
    И чья-то тень текла неуловимо,
    Сегодня усмехались меж собой
    Три оборванца, проходивших мимо.
    Но ни шайтан, ни вор, ни зверь лесной
    Смиренного не тронут пилигрима,
    И в ночь его, должно быть от луны,
    Слетают удивительные сны.
    
    И каждый вечер кажется, что вскоре
    Окончится терновник и волчцы,
    Как в золотом Багдаде, как в Бассоре
    Поднимутся узорные дворцы,
    И Красное пылающее Море
    Пред ним свои расстелет багрецы,
    Волшебство синих и зеленых мелей…
    И так идет неделя за неделей.
    
    Он очень стар, Ахмет, а путь суров,
    Пронзительны полночные туманы,
    Он скоро упадет без сил и слов,
    Закутавшись, дрожа, в халат свой рваный,
    В одном из тех восточных городов,
    Где вечерами шепчутся платаны,
    Пока чернобородый муэдзин
    Поет стихи про гурию долин.
    
    Он упадет, но дух его бессонный
    Аллах недаром дивно окрылил,
    Его, как мальчик страстный и влюбленный,
    В свои объятья примет Азраил
    И поведет тропою, разрешенной
    Для демонов, пророков и светил.
    Все, что свершить возможно человеку,
    Он совершил — и он увидит Мекку. 


    октябрь-ноябрь 1911 года

    Памяти Анненского

    К таким нежданным и певучим бредням
       Зовя с собой умы людей,
    Был Иннокентий Анненский последним
       Из царскосельских лебедей.
    
    Я помню дни: я, робкий, торопливый,
       Входил в высокий кабинет,
    Где ждал меня спокойный и учтивый,
       Слегка седеющий поэт.
    
    Десяток фраз, пленительных и странных,
       Как бы случайно уроня,
    Он вбрасывал в пространство безымянных
       Мечтаний - слабого меня.
    
    О, в сумрак отступающие вещи
       И еле слышные духи,
    И этот голос, нежный и зловещий,
       Уже читающий стихи!
    
    В них плакала какая-то обида,
       Звенела медь и шла гроза,
    А там, над шкафом, профиль Эврипида
       Слепил горящие глаза.
    
    ...Скамью я знаю в парке; мне сказали,
       Что он любил сидеть на ней,
    Задумчиво смотря, как сини дали
       В червонном золоте аллей.
    
    Там вечером и страшно и красиво,
       В тумане светит мрамор плит,
    И женщина, как серна боязлива,
       Во тьме к прохожему спешит.
    
    Она глядит, она поет и плачет,
       И снова плачет и поет,
    Не понимая, что всё это значит,
       Но только чувствуя - не тот.
    
    Журчит вода, протачивая шлюзы,
       Сырой травою пахнет мгла,
    И жалок голос одинокой музы,
       Последней - Царского Села.
    


    1911

    Память

    Только змеи сбрасывают кожи,
    Чтоб душа старела и росла.
    Мы, увы, со змеями не схожи,
    Мы меняем души, не тела.
    
    Память, ты рукою великанши
    Жизнь ведешь, как под уздцы коня,
    Ты расскажешь мне о тех, что раньше
    В этом теле жили до меня.
    
    Самый первый: некрасив и тонок,
    Полюбивший только сумрак рощ,
    Лист опавший, колдовской ребенок,
    Словом останавливавший дождь.
    
    Дерево да рыжая собака -
    Вот кого он взял себе в друзья,
    Память, память, ты не сыщешь знака,
    Не уверишь мир, что то был я.
    
    И второй... Любил он ветер с юга,
    В каждом шуме слышал звоны лир,
    Говорил, что жизнь - его подруга,
    Коврик под его ногами - мир.
    
    Он совсем не нравится мне, это
    Он хотел стать богом и царем,
    Он повесил вывеску поэта
    Над дверьми в мой молчаливый дом.
    
    Я люблю избранника свободы,
    Мореплавателя и стрелка,
    Ах, ему так звонко пели воды
    И завидовали облака.
    
    Высока была его палатка,
    Мулы были резвы и сильны,
    Как вино, впивал он воздух сладкий
    Белому неведомой страны.
    
    Память, ты слабее год от году,
    Тот ли это или кто другой
    Променял веселую свободу
    На священный долгожданный бой.
    
    Знал он муки голода и жажды,
    Сон тревожный, бесконечный путь,
    Но святой Георгий тронул дважды
    Пулею не тронутую грудь.
    
    Я - угрюмый и упрямый зодчий
    Храма, восстающего во мгле,
    Я возревновал о славе Отчей,
    Как на небесах, и на земле.
    
    Сердце будет пламенем палимо
    Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
    Стены Нового Иерусалима
    На полях моей родной страны.
    
    И тогда повеет ветер странный -
    И прольется с неба страшный свет,
    Это Млечный Путь расцвел нежданно
    Садом ослепительных планет.
    
    Предо мной предстанет, мне неведом,
    Путник, скрыв лицо; но все пойму,
    Видя льва, стремящегося следом,
    И орла, летящего к нему.
    
    Крикну я... но разве кто поможет,
    Чтоб моя душа не умерла?
    Только змеи сбрасывают кожи,
    Мы меняем души, не тела.


    <Апрель 1921>

    Пантум

       Гончарова и Ларионов
    
    Восток и нежный и блестящий
    В себе открыла Гончарова,
    Величье жизни настоящей
    У Ларионова сурово.
    
    В себе открыла Гончарова
    Павлиньих красок бред и пенье,
    У Ларионова сурово
    Железного огня круженье.
    
    Павлиньих красок бред и пенье
    От Индии до Византии,
    Железного огня круженье —
    Вой покоряемой стихии.
    
    От Индии до Византии
    Кто дремлет, если не Россия?
    Вой покоряемой стихии —
    Не обновленная ль стихия?
    
    Кто дремлет, если не Россия?
    Кто видит сон Христа и Будды?
    Не обновленная ль стихия —
    Снопы лучей и камней груды?
    
    Кто видит сон Христа и Будды,
    Тот стал на сказочные тропы.
    Снопы лучей и камней груды —
    О, как хохочут рудокопы!
    
    Тот встал на сказочные тропы
    В персидских, милых миньятюрах.
    О, как хохочут рудокопы
    Везде, в полях и шахтах хмурых.
    
    В персидских, милых миньятюрах
    Величье жизни настоящей.
    Везде, в полях и шахтах хмурых
    Восток и нежный, и блестящий.


    Персей

    Скульптура Кановы
    
    Его издавна любят музы,
    Он юный, светлый, он герой,
    Он поднял голову Медузы
    Стальной, стремительной рукой.
    
    И не увидит он, конечно,
    Он, в чьей душе всегда гроза,
    Как хороши, как человечны
    Когда-то страшные глаза,
    
    Черты измученного болью,
    Теперь прекрасного лица...
    Мальчишескому своеволью
    Нет ни преграды, ни конца.
    
    Вон ждет нагая Андромеда,
    Пред ней свивается дракон,
    Туда, туда, за ним Победа
    Летит, крылатая, как он.


    <1912>

    Персидская миниатюра

    Когда я кончу наконец
    Игру в cache-cache со смертью хмурой,
    То сделает меня Творец
    Персидскою миниатюрой.
    
    И небо, точно бирюза,
    И принц, поднявший еле-еле
    Миндалевидные глаза
    На взлет девических качелей.
    
    С копьем окровавленным шах,
    Стремящийся тропой неверной
    На киноварных высотах
    За улетающею серной.
    
    И ни во сне, ни наяву
    Невиданные туберозы,
    И сладким вечером в траву
    Уже наклоненные лозы.
    
    А на обратной стороне,
    Как облака Тибета чистой,
    Носить отрадно будет мне
    Значок великого артиста.
    
    Благоухающий старик,
    Негоциант или придворный,
    Взглянув, меня полюбит вмиг
    Любовью острой и упорной.
    
    Его однообразных дней
    Звездой я буду путеводной.
    Вино, любовниц и друзей
    Я заменю поочередно.
    
    И вот когда я утолю,
    Без упоенья, без страданья,
    Старинную мечту мою -
    Будить повсюду обожанье.


    <1919>

    Перстень

    Уронила девушка перстень
    В колодец, в колодец ночной,
    Простирает легкие персты
    К холодной воде ключевой.
    
    "Возврати мой перстень, колодец,
    В нем красный цейлонский рубин,
    Что с ним будет делать народец
    Тритонов и мокрых ундин?"
    
    В глубине вода потемнела,
    Послышался ропот и гам:
    "Теплотою живого тела
    Твой перстень понравился нам".
    
    "Мой жених изнемог от муки,
    И будет он в водную гладь
    Погружать горячие руки,
    Горячие слезы ронять".
    
    Над водой показались рожи
    Тритонов и мокрых ундин:
    "С человеческой кровью схожий,
    Понравился нам твой рубин".
    
    "Мой жених, он живет с молитвой,
    С молитвой одной любви,
    Попрошу, и стальною бритвой
    Откроет он вены свои".
    
    "Перстень твой, наверное, целебный,
    Что ты молишь его с тоской,
    Выкупаешь такой волшебной
    Ценой - любовью мужской".
    
    "Просто золото краше тела
    И рубины красней, чем кровь,
    И доныне я не умела
    Понять, что такое любовь". 


    <1919?>

    Перчатка

    На руке моей перчатка,
    И ее я не сниму,
    Под перчаткою загадка,
    О которой вспомнить сладко
    И которая уводит мысль во тьму.
    
    На руке прикосновенье
    Тонких пальцев милых рук,
    И как слух мой помнит пенье,
    Так хранит их впечатленье
    Эластичная перчатка, верный друг.
    
    Есть у каждого загадка,
    Уводящая во тьму,
    У меня - моя перчатка,
    И о ней мне вспомнить сладко,
    И ее до новой встречи не сниму.


    <1907>

    Песнь Заратустры

    Юные, светлые братья
    Силы, восторга, мечты,
    Вам раскрываю объятья,
    Сын голубой высоты.
    
    Тени, кресты и могилы
    Скрылись в загадочной мгле,
    Свет воскресающей силы
    Властно царит на земле.
    
    Кольца роскошные мчатся.
    Ярок восторг высоты;
    Будем мы вечно встречаться
    В вечном блаженстве мечты.
    
    Жаркое сердце поэта
    Блещет как звонкая сталь.
    Горе не знающим света!
    Горе обнявшим печаль!


    <Осень 1905>

    Песня о певце и короле

    Мой замок стоит на утесе крутом
    В далеких, туманных горах,
    Его я воздвигнул во мраке ночном
    С проклятьем на бледных устах.
    
    В том замке высоком никто не живет,
    Лишь я его гордый король,
    Да ночью спускается с диких высот
    Жестокий, насмешливый тролль.
    
    На дальнем утесе, труслив и смешон,
    Он держит коварную речь,
    Но чует, что меч для него припасен,
    Не знающий жалости меч.
    
    Однажды сидел я в порфире златой,
    Горел мой алмазный венец,
    И в дверь постучался певец молодой,
    Бездомный бродячий певец.
    
    Для всех, кто отвагой и силой богат,
    Отворены двери дворца;
    В пурпуровой зале я слушать был рад
    Безумные речи певца.
    
    С красивою арфой он стал недвижим,
    Он звякнул дрожащей струной,
    И дико промчалась по залам моим
    Гармония песни больной.
    
    "Я шел один в ночи беззвездной
    В горах с уступа на уступ
    И увидал над мрачной бездной,
    Как мрамор белый, женский труп.
    
    Влачились змеи по уступам,
    Угрюмый рос чертополох,
    И над красивым женским трупом
    Бродил безумный скоморох.
    
    И смерти дивный сон тревожа,
    Он бубен потрясал в руке,
    Над миром девственного ложа
    Плясал в дурацком колпаке.
    
    Едва звенели колокольца,
    Не отдаваяся в горах,
    Дешевые сверкали кольца
    На узких сморщенных руках.
    
    Он хохотал, смешной, беззубый,
    Скача по сумрачным холмам,
    И прижимал больные губы
    К холодным девичьим губам.
    
    И я ушел, унес вопросы,
    Смущая ими божество,
    Но выше этого утеса
    Не видел в мире ничего".
    
    Я долее слушать безумца не мог,
    Я поднял сверкающий меч,
    Певцу подарил я кровавый цветок
    В награду за дерзкую речь.
    
    Цветок зазиял на высокой груди,
    Красиво горящий багрец...
    "Безумный певец, ты мне страшен, уйди".
    Но мертвенно бледен певец.
    
    Порвалися струны, протяжно звеня,
    Как арфу его я разбил
    За то, что он плакать заставил меня,
    Властителя гордых могил.
    
    Как прежде, в туманах не видно луча,
    Как прежде, скитается тролль.
    Он, бедный, не знает, бояся меча,
    Что властный рыдает король.
    
    По-прежнему тих одинокий дворец,
    В нем трое, в нем трое всего:
    Печальный король, и убитый певец,
    И дикая песня его.


    <Осень 1905>

    Пещера сна

    Там, где похоронен старый маг,
    Где зияет в мраморе пещера,
    Мы услышим робкий, тайный шаг,
    Мы с тобой увидим Люцифера.
    
    Подожди, погаснет скучный день,
    В мире будет тихо, как во храме,
    Люцифер прокрадется, как тень,
    С тихими вечерними тенями.
    
    Скрытые, незримые для всех,
    Сохраним мы нежное молчанье,
    Будем слушать серебристый смех
    И бессильно-горькое рыданье.
    
    Синий блеск нам взор заворожит,
    Фея Маб свои расскажет сказки,
    И спугнет, блуждая, Вечный Жид
    Бабочек оранжевой окраски.
    
    Но когда воздушный лунный знак
    Побледнеет, шествуя к паденью,
    Снова станет трупом старый маг,
    Люцифер - блуждающею тенью.
    
    Фея Маб на лунном лепестке
    Улетит к далекому чертогу,
    И, угрюмо посох сжав в руке,
    Вечный Жид отправится в дорогу.
    
    И, взойдя на плиты алтаря,
    Мы заглянем в узкое оконце,
    Чтобы встретить песнею царя,
    Золотисто-огненное солнце.


    <Февраль 1906>

    Пиза

    Солнце жжет высокие стены,
    Крыши, площади и базары.
    О, янтарный мрамор Сиены
    И молочно-белый Каррары!
    
    Все спокойно под небом ясным;
    Вот, окончив псалом последний,
    Возвращаются дети в красном
    По домам от поздней обедни.
    
    Где ж они, суровые громы
    Золотой тосканской равнины,
    Ненасытная страсть Содомы
    И голодный вопль Уголино?
    
    Ах, и мукам счет и усладам
    Не веками ведут — годами!
    Гибеллины и гвельфы рядом
    Задремади в гробах с гербами.
    
    Все проходит, как тень, но время
    Остается, как прежде, мстящим,
    И былое, темное бремя
    Продолжает жить в настоящем.
    
    Сатана в нестерпимом блеске,
    Оторвавшись от старой фрески,
    Наклонился с тоской всегдашней
    Над кривого пизанской башней.


    * * *

    По стенам опустевшего дома
    Пробегают холодные тени,
    И рыдают бессильные гномы
    В тишине своих новых владений.
    
    По стенам, по столам, по буфетам
    Все могли бы их видеть воочью,
    Их, оставленных ласковым светом,
    Окруженных безрадостной ночью.
    
    Их больные и слабые тельца
    Трепетали в тоске и истоме
    С той поры, как не стало владельца
    В этом прежде смеявшемся доме.
    
    Сумрак комнат покинутых душен,
    Тишина с каждым мигом печальней,
    Их владелец был ими ж задушен
    В темноте готической спальни.
    
    Унесли погребальные свечи,
    Отшумели прощальные тризны,
    И остались лишь смутные речи
    Да рыданья, полны укоризны.
    
    По стенам опустевшего дома
    Пробегают холодные тени,
    И рыдают бессильные гномы
    В тишине своих новых владений.
    


    <Осень 1905>

    * * *

    Под рукой уверенной поэта
    Струны трепетали в легком звоне,
    Струны золотые, как браслеты
    Сумрачной царицы беззаконий.
    
    Опьянили зоны сладострастья,
    И спешили поздние зарницы,
    Но недаром звякнули запястья
    На руках бледнеющей царицы.
    
    И недаром взоры заблистали:
    Раб делил с ней счастье этой ночи,
    Лиру положили в лучшей зале,
    А поэту выкололи очи.
    
    


    Подражанье персидскому

    Из-за слов твоих, как соловьи,
    Из-за слов твоих, как жемчуга,
    Звери дикие - слова мои,
    Шерсть на них, клыки у них, рога.
    
    Я ведь безумным стал, красавица.
    
    Ради щек твоих, ширазских роз,
    Краску щек моих утратил я,
    Ради золота твоих волос
    Золото мое рассыпал я.
    
    Нагим и голым стал, красавица.
    
    Для того, чтоб посмотреть хоть раз,
    Бирюза - твой взор или берилл,
    Семь ночей не закрывал я глаз,
    От дверей твоих не отходил.
    
    С глазами полными крови стал, красавица.
    
    Оттого, что дома ты всегда,
    Я не выхожу из кабака,
    Оттого, что честью ты горда,
    Тянется к ножу моя рука.
    
    Площадным негодяем стал, красавица.
    
    Если солнце есть и вечен Бог,
    То перешагнешь ты мой порог.


    <1919>

    Покорность

    Только усталый достоин молиться богам,
    Только влюбленный — ступать по весенним лугам!
    
    На небе звезды, и тихая грусть на земле,
    Тихое «пусть» прозвучало и тает во мгле.
    
    Это — покорность! Приди и склонись надо мной,
    Бледная дева под траурно-черной фатой!
    
    Край мой печален, затерян в болотной глуши,
    Нету прекраснее края для скорбной души.
    
    Вон порыжевшие кочки и мокрый овраг,
    Я для него отрекаюсь от призрачных благ.
    
    Что я: влюблен или просто смертельно устал?
    Так хорошо, что мой взор, наконец, отблистал!
    
    Тихо смотрю, как степная колышется зыбь,
    Тихо внимаю, как плачет болотная выпь.


    Помпей у пиратов

    От кормы, изукрашенной красным,
    Дорогие плывут ароматы
    В трюм, где скрылись в волненье опасном
    С угрожающим видом пираты.
    
    С затаенной злобой боязни
    Говорят, то храбрясь, то бледнея,
    И вполголоса требуют казни,
    Головы молодого Помпея.
    
    Сколько дней они служат рабами,
    То покорно, то с гневом напрасным,
    И не смеют бродить под шатрами,
    На корме, изукрашенной красным.
    
    Слышен зов. Это голос Помпея,
    Окруженного стаей голубок.
    Он кричит: "Эй, собаки, живее!
    Где вино? Высыхает мой кубок".
    
    И над морем седым и пустынным,
    Приподнявшись лениво на локте,
    Посыпает толченым рубином
    Розоватые, длинные ногти.
    
    И оставив мечтанья о мести,
    Умолкают смущенно пираты
    И несут, раболепные, вместе
    И вино, и цветы, и гранаты.


    <Октябрь 1907>, Париж

    Попугай

    Я - попугай с Антильских островов,
    Но я живу в квадратной келье мага.
    Вокруг - реторты, глобусы, бумага,
    И кашель старика, и бой часов.
    
    Пусть в час заклятий, в вихре голосов
    И в блеске глаз, мерцающих, как шпага,
    Ерошат крылья ужас и отвага
    И я сражаюсь с призраками сов...
    
    Пусть! Но едва под этот свод унылый
    Войдет гадать о картах иль о милой
    Распутник в раззолоченном плаще -
    
    Мне грезится корабль в тиши залива,
    Я вспоминаю солнце... и вотще
    Стремлюсь забыть, что тайна некрасива.


    <1909>

    После победы

    Солнце катится, кудри мои золотя,
    Я срываю цветы, с ветерком говорю.
    Почему же не счастлив я, словно дитя,
    Почему не спокоен, подобно царю?
    
    На испытанном луке дрожит тетива,
    И все шепчет и шепчет сверкающий меч.
    Он, безумный, еще не забыл острова,
    Голубые моря нескончаемых сеч.
    
    Для кого же теперь вы готовите смерть,
    Сильный меч и далеко стреляющий лук?
    Иль не знаете вы - завоевана твердь,
    К нам склонилась земля, как союзник и друг;
    
    Все моря целовали мои корабли,
    Мы почтили сраженьями все берега.
    Неужели за гранью широкой земли
    И за гранью небес вы узнали врага?
    


    <Июнь 1906>

    После смерти

    Я уйду, убегу от тоски,
    Я назад ни за что не взгляну,
    Но сжимая руками виски,
    Я лицом упаду в тишину.
    И пойду в голубые сады
    Между ласковых серых равнин,
    Чтобы рвать золотые плоды,
    Потаенные сказки глубин.
    Гибких трав вечереющий шелк
    И второе мое бытие...
    Да, сюда не прокрадется волк,
    Там вцепившийся в горло мое.
    Я пойду и присяду, устав,
    Под уютный задумчивый куст,
    И не двинется в призрачность трав,
    Горизонт будет нежен и пуст.
    Пронесутся века, не года,
    Но и здесь я печаль сохраню,
    Так я буду бояться всегда
    Возвращенья к распутному дню.
    


    * * *

    После стольких лет
    Я пришел назад,
    Но изгнанник я,
    И за мной следят.
    
    - Я ждала тебя
    Столько долгих дней!
    Для любви моей
    Расстоянья нет.
    
    - В стороне чужой
    Жизнь прошла моя,
    Как умчалась жизнь,
    Не заметил я.
    
    - Жизнь моя была
    Сладостною мне,
    Я ждала тебя,
    Видела во сне.
    
    Смерть в дому моем
    И в дому твоем,-
    Ничего, что смерть,
    Если мы вдвоем.


    1921

    Потомки Каина

    Он не солгал нам, дух печально-строгий,
    Принявший имя утренней звезды,
    Когда сказал: "Не бойтесь вышней мзды,
    Вкусите плод, и будете, как боги".
    
    Для юношей открылись все дороги,
    Для старцев - все запретные труды,
    Для девушек - янтарные плоды
    И белые, как снег, единороги.
    
    Но почему мы клонимся без сил,
    Нам кажется, что кто-то нас забыл,
    Нам ясен ужас древнего соблазна,
    
    Когда случайно чья-нибудь рука
    Две жердочки, две травки, два древка
    Соединит на миг крестообразно?


    <1909>

    Почтовый чиновник

    Ушла… Завяли ветки
    Сирени голубой,
    И даже чижик в клетке
    Заплакал надо мной.
    
    Что пользы, глупый чижик,
    Что пользы нам грустить,
    Она теперь в Париже,
    В Берлине, может быть.
    
    Страшнее стращных пугал
    Красивым честный путь,
    И нам в наш тихий угол
    Беглянки не вернуть.
    
    От Знаменья псаломщик
    В цилиндре на боку,
    Большой, костлявый, тощий,
    Зайдет попить чайку.
    
    На днях его подруга
    Ушла в веселый дом,
    И мы теперь друг друга
    Наверное поймем.
    
    Мы ничего не знаем,
    Ни как, ни почему,
    Весь мир необитаем,
    Неясен он уму.
    
    А песню вырвет мука,
    Так старая она:
    — «Разлука ты, разлука,
    Чужая сторона!».


    Поэту

    Пусть будет стих твой гибок, но упруг,
    Как тополь зеленеющей долины,
    Как грудь земли, куда вонзился плуг,
    Как девушка, не знавшая мужчины.
    
    Уверенную строгость береги:
    Твой стих не должен ни порхать, ни биться.
    Хотя у музы легкие шаги,
    Она богиня, а не танцовщица.
    
    И перебойных рифм веселый гам,
    Соблазн уклонов легкий и свободный,
    Оставь, оставь накрашенным шутам,
    Танцующим на площади народной.
    
    И выйдя на священные тропы,
    Певучести, пошли свои проклятья.
    Пойми: она любовница толпы,
    Как милостыни, ждет она объятья.


    <Февраль 1908>, Париж

    Поэт

    Я слышал из сада, как женщина пела,
    Но я, я смотрел на луну.
    
    И я никогда о певице не думал,
    Луну в облаках полюбив.
    
    Не вовсе чужой я прекрасной богине:
    Ответный я чувствую взгляд.
    
    Ни ветви дерев, ни летучие мыши
    Не скроют меня от него.
    
    Во взоры поэтов, забывших про женщин,
    Отрадно смотреться луне,
    
    Как в полные блеска чешуи драконов,
    Священных поэтов морей.


    Правый путь

    В муках и пытках рождается слово,
    Робкое, тихо проходит по жизни.
    Странник — оно, из ковша золотого
    Пьющий остатки на варварской тризне.
    
    Выйдешь к природе! Природа враждебна,
    Все в ней пугает, всего в ней помногу,
    Вечно звучит в ней фанфара молебна
    Не твоему и ненужному Богу.
    
    Смерть? Но сперва эту сказку поэта
    Взвесь осторожно и мудро исчисли,—
    Жалко не будет ни жизни, ни света,
    Но пожалеешь о царственной мысли.
    
    Что ж, это путь величавый и строгий:
    Плакать с осенним пронзительным ветром,
    С нищими нищим таиться в берлоге,
    Хмурые думы оковывать метром.


    <Ноябрь 1908>, Царское Село

    Прапамять

    И вот вся жизнь! Круженье, пенье,
    Моря, пустыни, города,
    Мелькающее отраженье
    Потерянного навсегда.
    
    Бушует пламя, трубят трубы,
    И кони рыжие летят,
    Потом волнующие губы
    О счастье, кажется, твердят.
    
    И вот опять восторг и горе,
    Опять, как прежде, как всегда,
    Седою гривой машет море,
    Встают пустыни, города.
    
    Когда же, наконец, восставши
    От сна, я буду снова я, —
    Простой индиец, задремавший
    В священный вечер у ручья?


    Конец июня — начало июля 1917

    Принцесса

    В темных покрывалах летней ночи
    Заблудилась юная принцесса.
    Плачущей нашел ее рабочий,
    Что работал в самой чаще леса.
    
    Он отвел ее в свою избушку,
    Угостил лепешкой с горьким салом,
    Подложил под голову подушку
    И закутал ноги одеялом.
    
    Сам заснул в углу далеком сладко,
    Стала тихо тишиной виденья,
    Пламенем мелькающим лампадка
    Освещала только часть строенья.
    
    Неужели это только тряпки,
    Жалкие, ненужные отбросы,
    Кроличьи засушенные лапки,
    Брошенные на пол папиросы?
    
    Почему же ей ее томленье
    Кажется мучительно знакомо,
    И ей шепчут грязные поленья,
    Что она теперь лишь вправду дома?
    
    ...Ранним утром заспанный рабочий
    Проводил принцессу до опушки,
    Но не раз потом в глухие ночи
    Проливались слезы об избушке.


    <Ноябрь 1907>, Париж

    Природа (Спокойно маленькое озеро)

    Спокойно маленькое озеро,
    Как чаша, полная водой.
    Бамбук совсем похож на хижины,
    Деревья — словно море крыш.
    
    А скалы острые, как пагоды,
    Возносятся среди цветов.
    Мне думать весело, что вечная
    Природа учится у нас.


    Природа (Так вот и вся она, природа)

    Так вот и вся она, природа,
    Которой дух не признает,
    Вот луг, где сладкий запах меда
    Смешался с запахом болот,
    
    Да ветра дикая заплачка,
    Как отдаленный вой волков,
    Да над сосной курчавой скачка
    Каких-то пегих облаков.
    
    Я вижу тени и обличья,
    Я вижу, гневом обуян,
    Лишь скудное многоразличье
    Творцом просыпанных семян.
    
    Земля, к чему шутить со мною:
    Одежды нищенские сбрось
    И стань, как ты и есть, звездою,
    Огнем пронизанной насквозь!
    


    Прогулка

    Мы в аллеях светлых пролетали,
    Мы летели около воды,
    Золотые листья опадали
    В синие и сонные пруды.
    
    И причуды, и мечты и думы
    Поверяла мне она свои,
    Все, что может девушка придумать
    О еще неведомой любви.
    
    Говорила: "Да, любовь свободна,
    И в любви свободен человек,
    Только то лишь сердце благородно,
    Что умеет полюбить навек".
    
    Я смотрел в глаза ее большие,
    И я видел милое лицо
    В рамке, где деревья золотые
    С водами слились в одно кольцо.
    
    И я думал: "Нет, любовь не это!
    Как пожар в лесу, любовь - в судьбе,
    Потому что даже без ответа
    Я отныне обречен тебе.


    <1917>

    Пророки

    И ныне есть еще пророки,
    Хотя упали алтари.
    Их очи ясны и глубоки
    Грядущим пламенем зари.
    
    Но им так чужд призыв победный,
    Их давит власть бездонных слов,
    Они запуганы и бледны
    В громадах каменных домов.
    
    И иногда в печали бурной
    Пророк, не признанный у нас,
    Подъемлет к небу взор лазурный
    Своих лучистых, ясных глаз.
    
    Он говорит, что он безумный,
    Но что душа его свята,
    Что он, в печали многодумной,
    Увидел светлый лик Христа.
    
    Мечты Господни многооки,
    Рука Дающего щедра,
    И есть еще, как он, пророки -
    Святые рыцари добра.
    
    Он говорит, что мир не страшен,
    Что он Зари Грядущей князь...
    Но только духи темных башен
    Те речи слушают, смеясь.


    <Осень 1905>

    Путешествие в Китай

    Воздух над нами чист и звонок,
    В житницу вол отвез зерно,
    Отданный повару пал ягненок,
    В медных ковшах играет вино.
    
    Что же тоска нам сердце гложет,
    Что мы пытаем бытие?
    Лучшая девушка дать не может
    Больше того, что есть у нее.
    
    Все мы знавали злое горе,
    Бросили все заветный рай,
    Все мы, товарищи, верим в море,
    Можем отплыть в далекий Китай.
    
    Только не думать! Будет счастье
    В самом крикливом какаду,
    Душу исполнит нам жгучей страстью
    Смуглый ребенок в чайном саду.
    
    В розовой пене встретим даль мы,
    Нас испугает медный лев.
    Что нам пригрезится в ночь у пальмы,
    Как опьянят нас соки дерев?
    
    Праздником будут те недели,
    Что проведем на корабле…
    Ты ли не опытен в пьяном деле,
    Вечно румяный, мэтр Раблэ?
    
    Грузный, как бочки вин токайских,
    Мудрость свою прикрой плащом,
    Ты будешь пугалом дев китайских,
    Бедра обвив зеленым плющом.
    
    Будь капитаном. Просим! Просим!
    Вместо весла вручаем жердь…
    Только в Китае мы якорь бросим,
    Хоть на пути и встретим смерть!


    Пьяный дервиш

    Соловьи на кипарисах, и над озером луна,
    Камень черный, камень белый, много выпил я вина.
    Мне сейчас бутылка пела громче сердца моего:
    "Мир лишь луч от лика друга, всё иное - тень его!"
    
    Виночерпия взлюбил я не сегодня, не вчера,
    Не вчера и не сегодня пьяный с самого утра.
    И хожу и похваляюсь, что узнал я торжество:
    "Мир лишь луч от лика друга, всё иное - тень его!"
    
    Я бродяга и трущобник, непутевый человек,
    Всё, чему я научился, всё забыл теперь навек,
    Ради розовой усмешки и напева одного:
    "Мир лишь луч от лика друга, всё иное - тень его!"
    
    Вот иду я по могилам, где лежат мои друзья,
    О любви спросить у мертвых неужели мне нельзя?
    И кричит из ямы череп тайну гроба своего:
    "Мир лишь луч от лика друга, всё иное - тень его!"
    
    Под луною всколыхнулись в дымном озере струи,
    На высоких кипарисах замолчали соловьи,
    Лишь один запел так громко, тот, не певший ничего:
    "Мир лишь луч от лика друга, всё иное - тень его!"


    <Февраль 1921>

    Пятистопные ямбы

    Я помню ночь, как черную наяду,
    В морях под знаком Южного Креста.
    Я плыл на юг. Могучих волн громаду
    Взрывали мощно лопасти винта,
    И встречные суда, очей отраду,
    Брала почти мгновенно темнота.
    
    О, как я их жалел! Как было странно
    Мне думать, что они идут назад
    И не остались в бухте необманной,
    Что дон Жуан не встретил донны Анны,
    Что гор алмазных не нашел Синдбад
    И Вечный Жид несчастней во сто крат!
    
    Но проходили месяцы; обратно
    Я плыл и увозил клыки слонов,
    Картины абиссинских мастеров,
    Меха пантер — мне нравились их пятна —
    И то, что прежде было непонятно,
    Презренье к миру и усталость снов.
    
    Я молод был, был жаден и уверен,
    Но Дух Земли молчал, высокомерен,
    И умерли слепящие мечты,
    Как умирают птицы и цветы.
    Теперь мой голос медлен и размерен,
    Я знаю, жизнь не удалась… И ты,
    
    Ты, для кого искал я на Леванте
    Нетленный пурпур королевских мантий,
    Я проиграл тебя, как Дамаянти
    Когда-то проиграл безумный Наль!
    Взлетели кости, звонкие, как сталь,
    Упали кости — и была печаль.
    
    Сказала ты, задумчивая, строго:
    «Я верила, любила слишком много,
    А ухожу, не веря, не любя,
    И пред лицом Всевидящего Бога;
    Быть может, самое себя губя,
    Навек я отрекаюсь от тебя». —
    
    Твоих волос не смел поцеловать я,
    Ни даже сжать холодных тонких рук,
    Я сам себе был гадок, как паук,
    Меня пугал и мучил каждый звук,
    И ты ушла, в простом и темном платье,
    Похожая на древнее Распятье.
    
    Я не скорблю. Так было надо. Правый
    Перед собой, не знаю я обид.
    Ни тайнами, ни радостью, ни славой
    Мгновенный мир меня не обольстит,
    И женский взор, то нежный, то лукавый,
    Лишь изредка, во сне, меня томит.
    
    Лишь изредка надмено и упрямо
    Во мне кричит ветшающий Адам,
    Но тот, кто видел лилию Хирама,
    Тот не грустит по сказочным садам,
    А набожно возводит стены храма,
    Угодного земле и небесам.
    
    Нам много здесь собралось с молотками,
    И вместе нам работать веселей;
    Одна любовь сковала нас цепями,
    Что адаманта тверже и светлей,
    
    И машет белоснежными крылами
    Каких-то небывалых лебедей.
    
    Нас много, но одни во власти ночи,
    А колыбель других еще пуста,
    О тех скорбит, а о других пророчит
    Земных зелёных вёсен красота,
    Я ж — Прошлого увидевшего очи,
    Грядущего разверстые уста.
    
    Всё выше храм торжественный и дивный,
    В нём дышит ладан и поёт орган;
    Сияют нимбы; облак переливный
    Свечей и солнца — радужный туман;
    И слышен голос Мастера призывный
    Нам, каменщикам всех времен и стран.


    Рабочий

    Он стоит пред раскаленным горном,
    Невысокий старый человек.
    Взгляд спокойный кажется покорным
    От миганья красноватых век.
    
    Все товарищи его заснули,
    Только он один еще не спит:
    Все он занят отливаньем пули,
    Что меня с землею разлучит.
    
    Кончил, и глаза повеселели.
    Возвращается. Блестит луна.
    Дома ждет его в большой постели
    Сонная и теплая жена.
    
    Пуля, им отлитая, просвищет
    Над седою, вспененной Двиной,
    Пуля, им отлитая, отыщет
    Грудь мою, она пришла за мной.
    
    Упаду, смертельно затоскую,
    Прошлое увижу наяву,
    Кровь ключом захлещет на сухую,
    Пыльную и мятую траву.
    
    И Господь воздаст мне полной мерой
    За недолгий мой и горький век.
    Это сделал в блузе светло-серой
    Невысокий старый человек.


    <1916>

    Рай

    Апостол Петр, бери свои ключи,
    Достойный рая в дверь его стучит.
    
    Коллоквиум с отцами церкви там
    Покажет, что я в догматах был прям.
    
    Георгий пусть поведает о том,
    Как в дни войны сражался я с врагом.
    
    Святой Антоний может подтвердить,
    Что плоти я никак не мог смирить.
    
    Но и святой Цецилии уста
    Прошепчут, что душа моя чиста.
    
    Мне часто снились райские сады,
    Среди ветвей румяные плоды,
    
    Лучи и ангельские голоса,
    В немировой природы чудеса.
    
    И знаешь ты, что утренние сны
    Как предзнаменованья нам даны.
    
    Апостол Петр, ведь если я уйду
    Отвергнутым, что делать мне в аду?
    
    Моя любовь растопит адский лёд,
    И адский огнь слеза моя зальет.
    
    Перед тобою темный серафим
    Появится ходатаем моим.
    
    Не медли более, бери ключи,
    Достойный рая в дверь его стучит. 


    До 27 мая 1915 года

    Райский сад

    Я не светел, я болен любовью,
    Я сжимаю руками виски
    И внимаю, как шепчутся с кровью
    Шелестящие крылья Тоски.
    
    Но тебе оскорбительны муки;
    Ты одною улыбкой, без слов,
    Отвести приказала мне руки
    От моих воспаленных висков.
    
    Те же кресла, и комната та же…
    Что же было? Ведь я уж не тот:
    В золотисто-лиловом мираже
    Дивный сад предо мною встает.
    
    Ах, такой раскрывался едва ли
    И на ранней заре бытия,
    И о нем никогда не мечтали
    Даже Индии солнца — князья.
    
    Бьет поток; на лужайках прибрежных
    Бродят нимфы забытых времен;
    В выем раковин, длинных и нежных,
    Звонко трубит мальчишка-тритон.
    
    Я простерт на песке без дыханья,
    И меня не боятся цветы,
    И о в душе — ослепительность знанья,
    Что ко мне наклоняешься ты…
    
    И с такою же точно улыбкой,
    Как сейчас, улыбнулась ты мне.
    …Странно! Сад этот знойный и зыбкий
    Только в детстве я видел во сне.


    Рассвет

    Змей взглянул, и огненные звенья
    Потянулись, медленно бледнея,
    Но горели яркие каменья
    На груди властительного Змея.
    
    Как он дивно светел, дивно страшен!
    Но Павлин и строг и непонятен,
    Золотистый хвост его украшен
    Тысячею многоцветных пятен.
    
    Молчаливо ждали у преддверья;
    Только ангел шевельнул крылами,
    И посыпались из рая перья
    Легкими сквозными облаками.
    
    Сколько их насыпалось, белея,
    Словно снег над неокрепшей нивой!
    И погасли изумруды Змея
    И Павлина веерное диво.
    
    Что нам в бледном утреннем обмане?
    И Павлин, и Змей - чужие людям.
    Вот они растаяли в тумане,
    И мы больше видеть их не будем.
    
    Мы дрожим, как маленькие дети,
    Нас пугают времени налеты,
    Мы пойдем молиться на рассвете
    В ласковые мраморные гроты.
    


    <1907>

    Рассказ девушки

    В вечерний час горят огни...
    Мы этот час из всех приметим,
    Господь, сойди к молящим детям
    И злые чары отгони!
    
    Я отдыхала у ворот
    Под тенью милой, старой ели,
    А надо мною пламенели
    Снега неведомых высот.
    
    И в этот миг с далеких гор
    Ко мне спустился странник дивный.
    В меня вперил он взор призывный,
    Могучей негой полный взор.
    
    И пел красивый чародей:
    "Пойдем со мною на высоты,
    Где кроют мраморные гроты
    Огнем увенчанных людей.
    
    Их очи дивно глубоки,
    Они прекрасны и воздушны,
    И духи неба так послушны
    Прикосновеньям их руки.
    
    Мы в их обители войдем
    При звуках светлого напева,
    И там ты будешь королевой,
    Как я могучим королем.
    
    О, пусть ужасен голос бурь
    И страшны лики темных впадин,
    Но горный воздух так прохладен
    И так пленительна лазурь".
    
    И эта песня жгла мечты,
    Дарила волею мгновенья
    И наряжала сновиденья
    В такие яркие цветы.
    
    Но тих был взгляд моих очей,
    И сердце, ждущее спокойно,
    Могло ль прельститься цепью стройной
    Светло-чарующих речей.
    
    И дивный странник отошел,
    Померкнул в солнечном сиянье,
    Но внятно - тяжкое рыданье
    Мне повторял смущенный дол.
    
    В вечерний час горят огни...
    Мы этот час из всех приметим,
    Господь, сойди к молящим детям
    И злые чары отгони.


    <Осень 1905>

    Рассыпающая звезды

    Не всегда чужда ты и горда
    И меня не хочешь не всегда,
    
    Тихо, тихо, нежно, как во сне,
    Иногда приходишь ты ко мне.
    
    Надо лбом твоим густая прядь,
    Мне нельзя ее поцеловать,
    
    И глаза большие зажжены
    Светами магической луны.
    
    Нежный друг мой, беспощадный враг,
    Так благословен твой каждый шаг,
    
    Словно по сердцу ступаешь ты,
    Рассыпая звезды и цветы.
    
    Я не знаю, где ты их взяла,
    Только отчего ты так светла
    
    И тому, кто мог с тобой побыть,
    На земле уж нечего любить?


    <1916-1918>

    Рим

    Волчица с пастью кровавой
    На белом, белом столбе,
    Тебе, увенчанной славой,
    По праву привет тебе.
    
    С тобой младенцы, два брата,
    К сосцам стремятся припасть.
    Они не люди, волчата,
    У них звериная масть.
    
    Не правда ль, ты их любила,
    Как маленьких, встарь, когда,
    Рыча от бранного пыла,
    Сжигали они города?
    
    Когда же в царство покоя
    Они умчались, как вздох,
    Ты, долго и страшно воя,
    Могилу рыла для трех.
    
    Волчица, твой город тот же
    У той же быстрой реки
    Что мрамор высоких лоджий,
    Колонн его завитки,
    
    И лик Мадонн вдохновенный,
    И храм святого Петра,
    Покуда здесь неизменно
    Зияет твоя нора,
    
    Покуда жесткие травы
    Растут из дряхлых камней
    И смотрит месяц кровавый
    Железных римских ночей?!
    
    И город цезарей дивных,
    Святых и великих пап,
    Он крепок следом призывных,
    Косматых звериных лап.


    Родос

       Памяти М. А. Кузьминой-Караваевой
    
    На полях опаленных Родоса
    Камни стен и в цвету тополя
    Видит зоркое сердце матроса
    В тихий вечер с кормы корабля.
    
    Там был рыцарский орден: соборы,
    Цитадель, бастионы, мосты,
    И на людях простые уборы,
    Но на них золотые кресты.
    
    Не стремиться ни к славе, ни к счастью,
    Все равны перед взором Отца,
    И не дать покорить самовластью
    Посвященные небу сердца!
    
    Но в долинах старинных поместий,
    Посреди кипарисов и роз,
    Говорить о Небесной Невесте,
    Охраняющей нежный Родос!
    
    Наше бремя — тяжелое бремя:
    Труд зловещий дала нам судьба,
    Чтоб прославить на краткое время,
    Нет, не нас, только наши гроба.
    
    Нам брести в смертоносных равнинах,
    Чтоб узнать, где родилась река,
    На тяжелых и гулких машинах
    Грозовые пронзать облака;
    
    В каждом взгляде тоска без просвета,
    В каждом вздохе томительный крик, —
    Высыхать в глубине кабинета
    Перед пыльными грудами книг.
    
    Мы идем сквозь туманные годы,
    Смутно чувствуя веянье роз,
    У веков, у пространств, у природы,
    Отвоевывать древний Родос.
    
    Но, быть может, подумают внуки,
    Как орлята тоскуя в гнезде:
    «Где теперь эти крепкие руки,
    Эти Души горящие — где?»


    Рондолла

        Из Теофиля Готье
    
    Ребенок, с видом герцогини,
    Голубка, сокола страшней,-
    Меня не любишь ты, но ныне
    Я буду у твоих дверей.
    
    И там стоять я буду, струны
    Щипля и в дерево стуча,
    Пока внезапно лоб твой юный
    Не озарит в окне свеча.
    
    Я запрещу другим гитарам
    Поблизости меня звенеть,
    Твой переулок - мне: недаром
    Я говорю другим "не сметь".
    
    И я отрежу оба уха
    Нахалу, если только он
    Куплет свой звонко или глухо
    Придет запеть под твой балкон.
    
    Мой нож шевелится, как пьяный.
    Ну что ж? Кто любит красный цвет?
    Кто хочет краски на кафтаны,
    Гранатов алых для манжет?
    
    Ах, крови в жилах слишком скучно,
    Не вечно ж ей томиться там,
    А ночь темна, а ночь беззвучна:
    Спешите, трусы, по домам.
    
    Вперед, задиры! Вы без страха,
    И нет для вас запретных мест,
    На ваших лбах моя наваха
    Запечатлеет рваный крест.
    
    Пускай идут, один иль десять,
    Рыча, как бешеные псы,-
    Я в честь твою хочу повесить
    Себе на пояс их носы.
    
    И чрез канаву, что обычно
    Марает ткань чулок твоих,
    Я мост устрою - и отличный -
    Из тел красавцев молодых.
    
    Ах, если саван мне обещан
    Из двух простынь твоих,- войну
    Я подниму средь адских трещин,
    Я нападу на Сатану.
    
    Глухая дверь, окно слепое,
    Ты можешь слышать голос мой:
    Так бык пронзенный, землю роя
    Ревет, а вкруг собачий вой.
    О, хоть бы гвоздь был в этой дверце,
    Чтоб муки прекратить мои...
    К чему мне жить, скрывая в сердце
    Томленье злобы и любви?


    <1911>

    * * *

    Рощи пальм и заросли алоэ,
    Серебристо-матовый ручей,
    Небо, бесконечно-голубое,
    Небо, золотое от лучей.
    
    И чего еще ты хочешь, сердце?
    Разве счастье — сказка или ложь?
    Для чего ж соблазнам иноверца
    Ты себя покорно отдаешь?
    
    Разве снова хочешь ты отравы,
    Хочешь биться в огненном бреду,
    Разве ты не властно жить, как травы
    В этом упоительном саду?


    <Ноябрь 1908>, Царское Село

    Русалка

            Посв. А. А. Горенко
    
    На русалке горит ожерелье
    И рубины греховно-красны,
    Это странно-печальные сны
    Мирового, больного похмелья.
    На русалке горит ожерелье
    И рубины греховно-красны.
    
    У русалки мерцающий взгляд,
    Умирающий взгляд полуночи,
    Он блестит, то длинней, то короче,
    Когда ветры морские кричат.
    У русалки чарующий взгляд,
    У русалки печальные очи.
    
    Я люблю ее, деву-ундину,
    Озаренную тайной ночной,
    Я люблю ее взгляд заревой
    И горящие негой рубины...
    Потому что я сам из пучины,
    Из бездонной пучины морской.
    


    Рыцарь с цепью

    Слышу гул и завыванье призывающих рогов,
    И я снова конквистадор, покоритель городов.
    
    Словно раб, я был закован, жил, униженный, в плену,
    И забыл, неблагодарный, про могучую весну.
    
    А она пришла, ступая над рубинами цветов,
    И, ревнивая, разбила сталь мучительных оков.
    
    Я опять иду по скалам, пью студеные струи,
    Под дыханьем океана раны зажили мои.
    
    Но, вступая, обновленный, в неизвестную страну,
    Ничего я не забуду, ничего не прокляну.
    
    И, чтоб помнить каждый подвиг, — и возвышенность, и степь, —
    Я к серебряному шлему прикую стальную цепь.


    * * *

    Рядами тянутся колонны
    По белым коридорам сна.
    Нас путь уводит потаенный
    И оглушает тишина.
    
    Мы входим в залу исполинов,
    Где звезды светят с потолка,
    Где три крылатые быка
    Блуждают, цоколи покинув;
    
    Где, на треножник сев стеклянный,
    Лукаво опустив глаза,
    Бог с головою обезьяны,
    С крылами словно стрекоза,
    
    Нам голосом пророчит томным:
    «Луна вам будет светлый дом
    Или Сатурн — с его огромным
    И ярко-пламенным кольцом.
    
    Там неизвестны боль и горе,
    Там нет измен и злой молвы,
    На звездоплещущем просторе
    Получите бессмертье вы.
    
    Вы все забудете, что было,
    Своих друзей, своих врагов,
    В вас вспыхнет неземная сила
    И мудрость ясная богов.
    
    Решайтесь же! ..» Но мы молчали,
    И он темнее тучи стал,
    И взгляд его острее стали
    Колол и ранил, как кинжал.
    
    Он, потрясая гривой рыжей,
    Грозил нам манием руки,
    Его крылатые быки
    К нам подходили ближе, ближе.
    
    Но мы заклятье из заклятий
    В тот страшный миг произнесли
    И вдохновенно, как Саади,
    Воспели радости земли.
    


    * * *

    С тобой я буду до зари,
    Наутро я уйду
    Искать, где спрятались цари,
    Лобзавшие звезду.
    
    У тех царей лазурный сон
    Заткал лучистый взор;
    Они - заснувший небосклон
    Над мраморностью гор.
    
    Сверкают в золоте лучей
    Их мантий багрецы,
    И на сединах их кудрей
    Алмазные венцы.
    
    И их мечи вокруг лежат
    В каменьях дорогих,
    Их чутко гномы сторожат
    И не уйдут от них.
    
    Но я приду с мечом своим;
    Владеет им не гном!
    Я буду вихрем грозовым,
    И громом, и огнем!
    
    Я тайны выпытаю их,
    Все тайны дивных снов,
    И заключу в короткий стих,
    В оправу звонких слов.
    
    Промчится день, зажжет закат,
    Природа будет храм,
    И я приду, приду назад,
    К отворенным дверям.
    
    С тобою встретим мы зарю,
    Наутро я уйду,
    И на прощанье подарю
    Добытую звезду.


    <Осень 1905>

    Сада-якко

    В полутемном строгом зале
    Пели скрипки, вы плясали.
    Группы бабочек и лилий
    На шелку зеленоватом,
    Как живые, говорили
    С электрическим закатом,
    И ложилась тень акаций
    На полотна декораций.
    
    Вы казались бонбоньеркой
    Над изящной этажеркой,
    И, как беленькие кошки,
    Как играющие дети,
    Ваши маленькие ножки
    Трепетали на паркете,
    И жуками золотыми
    Нам сияло ваше имя.
    
    И когда вы говорили,
    Мы далекое любили,
    Вы бросали в нас цветами
    Незнакомого искусства,
    Непонятными словами
    Опьяняя наши чувства,
    И мы верили, что солнце
    Только вымысел японца.


    <1907>

    Сады души

    Сады моей души всегда узорны,
    В них ветры так свежи и тиховейны,
    В них золотой песок и мрамор черный,
    Глубокие, прозрачные бассейны.
    
    Растенья в них, как сны, необычайны,
    Как воды утром, розовеют птицы,
    И - кто поймет намек старинной тайны?-
    В них девушка в венке великой жрицы.
    
    Глаза, как отблеск чистой серой стали,
    Изящный лоб, белей восточных лилий,
    Уста, что никого не целовали
    И никогда ни с кем не говорили.
    
    И щеки - розоватый жемчуг юга,
    Сокровище немыслимых фантазий,
    И руки, что ласкали лишь друг друга,
    Переплетясь в молитвенном экстазе.
    
    У ног ее - две черные пантеры
    С отливом металлическим на шкуре.
    Взлетев от роз таинственной пещеры,
    Ее фламинго плавает в лазури.
    
    Я не смотрю на мир бегущих линий,
    Мои мечты лишь вечному покорны.
    Пускай сирокко бесится в пустыне,
    Сады моей души всегда узорны.


    <Ноябрь 1907>, Париж

    Самоубийство

    Улыбнулась и вздохнула,
    Догадавшись о покое,
    И последний раз взглянула
    На ковры и на обои.
    
    Красный шарик уронила
    На вино в узорный кубок
    И капризно помочила
    В нем кораллы нежных губок.
    
    И живая тень румянца
    Заменилась тенью белой,
    И, как в странной позе танца,
    Искривясь, поникло тело.
    
    И чужие миру звуки
    Издалека набегают,
    И незримый бисер руки,
    Задрожав, перебирают.
    
    На ковре она трепещет,
    Словно белая голубка,
    А отравленная блещет
    Золотая влага кубка.


    <Сентябрь 1907>, Париж

    Самофракийская победа

    В час моего ночного бреда
    Ты возникаешь пред глазами —
    Самофракийская Победа
    С простертыми вперед руками.
    
    Спугнув безмолвие ночное,
    Рождает головокруженье
    Твое крылатое, слепое,
    Неудержимое стремленье.
    
    В твоем безумно-светлом взгляде
    Смеется что-то, пламенея,
    И наши тени мчатся сзади,
    Поспеть за нами не умея.
    


    Сахара

    Все пустыни друг другу от века родны,
    Но Аравия, Сирия, Гоби -
    Это лишь затиханье Сахарской волны,
    В сатанинской воспрянувшей злобе.
    
    Плещет Красное море, Персидский залив,
    И глубоки снега на Памире,
    Но ее океана песчаный разлив
    До зеленой доходит Сибири.
    
    Ни в дремучих лесах, ни в просторе морей,
    Ты в одной лишь пустыне на свете
    Не захочешь людей и не встретишь людей,
    А полюбишь лишь солнце да ветер.
    
    Солнце клонит лицо с голубой вышины,
    И лицо это девственно-юно,
    И, как струи пролитого солнца, ровны
    Золотые песчаные дюны.
    
    Всюду башни, дворцы из порфировых скал,
    Вкруг фонтаны и пальмы на страже,
    Это солнце на глади воздушных зеркал
    Пишет кистью лучистой миражи.
    
    Живописец небесный вечерней порой
    У подножия скал и растений
    На песке, как на гладкой доске золотой,
    Расстилает лиловые тени.
    
    И, небесный пловец, лишь подаст оно знак,
    Прозвучат гармоничные звоны,
    Это лопнет налитый огнем известняк
    И рассыплется пылью червленой.
    
    Блещут скалы, темнеют под ними внизу
    Древних рек каменистые ложа,
    На покрытое волнами море в грозу,
    Ты промолвишь, Сахара похожа.
    
    Но вглядись: эта вечная слава песка -
    Только горнего отсвет пожара,
    С небесами, где легкие спят облака,
    Бродят радуги, схожа Сахара.
    
    Буйный ветер в пустыне второй властелин,
    Вот он мчится порывами, точно
    Средь высоких холмов и широких долин
    Дорогой иноходец восточный.
    
    И звенит и поет, поднимаясь, песок,
    Он узнал своего господина,
    Воздух меркнет, становится солнца зрачок
    Как гранатовая сердцевина.
    
    И чудовищных пальм вековые стволы,
    Вихри пыли взметнулись и пухнут,
    Выгибаясь, качаясь, проходят сквозь мглы,
    Тайно веришь - вовеки не рухнут.
    
    Так и будут бродить до скончанья веков,
    Каждый час все грозней и грознее,
    Головой пропадая среди облаков,
    Эти страшные серые змеи.
    
    Но мгновенье... отстанет и дрогнет одна
    И осядет песчаная груда,
    Это значит - в пути спотыкнулась она
    О ревущего в страхе верблюда.
    
    И когда на проясневшей глади равнин
    Все полягут, как новые горы,
    В Средиземное море уходит хамсин
    Кровь дурманить и сеять раздоры.
    
    И стоит караван, и его проводник
    Всюду посохом шарит в тревоге,
    Где-то около плещет знакомый родник,
    Но к нему он не знает дороги.
    
    А в оазисах слышится ржанье коня
    И под пальмами веянье нарда,
    Хоть редки острова в океане огня,
    Точно пятна на шкуре гепарда.
    
    Но здесь часто звучит оглушающий бой,
    Блещут копья и веют бурнусы.
    Туарегов, что западной правят страной,
    На востоке не любят тиббусы.
    
    И пока они бьются за пальмовый лес,
    За верблюда иль взоры рабыни,
    Их родную Тибести, Мурзук, Гадамес
    Заметают пески из пустыни.
    
    Потому что пустынные ветры горды
    И не знают преград своеволью.
    Рушат стены, сады засыпают, пруды
    Отравляют белеющей солью.
    
    И, быть может, немного осталось веков,
    Как на мир наш, зеленый и старый,
    Дико ринутся хищные стаи песков
    Из пылающей юной Сахары.
    
    Средиземное море засыпят они,
    И Париж, и Москву, и Афины,
    И мы будем в небесные верить огни,
    На верблюдах своих бедуины.
    
    И когда наконец корабли марсиан
    У земного окажутся шара,
    То увидят сплошной золотой океан
    И дадут ему имя: Сахара.


    <1918-1921>

    Свидание

    Сегодня ты придешь ко мне,
    Сегодня я пойму,
    Зачем так странно при луне
    Остаться одному.
    
    Ты остановишься, бледна,
    И тихо сбросишь плащ.
    Не так ли полная луна
    Встает из темных чащ?
    
    И, околдованный луной,
    Окованный тобой,
    Я буду счастлив тишиной
    И мраком, и судьбой.
    
    Так зверь безрадостных лесов,
    Почуявший весну,
    Внимает шороху часов
    И смотрит на луну,
    
    И тихо крадется в овраг
    Будить ночные сны,
    И согласует легкий шаг
    С движением луны.
    
    Как он, и я хочу молчать,
    Тоскуя и любя,
    С тревогой древнею встречать
    Мою луну, тебя.
    
    Проходит миг, ты не со мной,
    И снова день и мрак,
    Но, обожженная луной,
    Душа хранит твой знак.
    
    Соединяющий тела
    Их разлучает вновь,
    Но, как луна, всегда светла
    Полночная любовь.


    Северный раджа

         Валентину Кривичу
    
                            1
    
    Она простерлась, неживая,
    Когда замышлен был набег,
    Ее сковали грусть без края
    И синий лед, и белый снег.
    
    Но и задумчивые ели
    В цветах серебряной луны,
    Всегда тревожные, хотели
    Святой по-новому весны.
    
    И над страной лесов и гатей
    Сверкнула золотом заря, —
    То шли бесчисленные рати
    Непобедимого царя.
    
    Он жил на сказочных озерах,
    Дитя брильянтовых раджей,
    И радость светлая во взорах,
    И губы лотуса свежей.
    
    Но, сына царского, на север
    Его таинственно влечет:
    Он хочет в поле видеть клевер,
    В сосновых рощах желтый мед.
    
    Гудит земля, оружье блещет,
    Трубят военные слоны,
    И сын полуночи трепещет
    Пред сыном солнечной страны.
    
    Се - царь! Придите и поймите
    Его спасающую сеть,
    В кипучий вихрь его событий
    Спешите кануть и сгореть.
    
    Легко сгореть и встать иными,
    Ступить на новую межу,
    Чтоб встретить в пламени и дыме
    Владыку севера, Раджу.
    
                            2
    
    Он встал на крайнем берегу,
    И было хмуро побережье,
    Едва чернели на снегу
    Следы глубокие, медвежьи.
    
    Да в отдаленной полынье
    Плескались рыжие тюлени,
    Да небо в розовом огне
    Бросало ровный свет без тени.
    
    Он обернулся… там, во мгле
    Дрожали зябнущие парсы
    И, обессилев, на земле
    Валялись царственные барсы,
    
    А дальше падали слоны,
    Дрожа, стонали, как гиганты,
    И лился мягкий свет луны
    На их уборы, их брильянты.
    
    Но людям, павшим перед ним,
    Царь кинул гордое решенье:
    «Мы в царстве снега создадим
    Иную Индию… — Виденье».
    
    На этот звонкий синий лед
    Утесы мрамора не лягут
    И лотус здесь не зацветет
    Под вековою сенью пагод.
    
    Но будет белая заря
    Пылать слепительнее вдвое,
    Чем у бирманского царя
    Костры из мирры и алоэ.
    
    Не бойтесь этой наготы
    И песен холода и вьюги,
    Вы обретете здесь цветы,
    Каких не знали бы на юге…».
    
                            3
    
    И древле мертвая страна
    С ее нетронутою новью,
    Как дева юная, пьяна
    Своей великою любовью.
    
    Из дивной Галлии воотще
    К ней приходили кавалеры,
    Красуясь в бархатном плаще,
    Манили к тайнам чуждой веры.
    
    И Византии строгой речь,
    Ее задумчивые книги,
    Не заковали этих плеч
    В свои тяжелые вериги.
    
    Здесь каждый миг была весна
    И в каждом взоре жило солнце,
    Когда смотрела тишина
    Сквозь закоптелое оконце.
    
    И каждый мыслил: «Я в бреду,
    Я сплю, но радости всё те же,
    Вот встану в розовом саду
    Над белым мрамором прибрежий.
    
    И та, которую люблю,
    Придет застенчиво и томно,
    Она близка… теперь я сплю
    И хорошо, у грезы темной».
    
    Живет закон священной лжи
    В картине, статуе, поэме —
    Мечта великого Раджи,
    Благословляемая всеми.


    Семирамида

                  Светлой памяти И. Ф. Анненского
    
    Для первых властителей завиден мой жребий,
    И боги не так горды.
    Столпами из мрамора в пылающем небе
    Укрепились мои сады.
    
    Там рощи с цистернами для розовой влаги,
    Голубые, нежные мхи,
    Рабы и танцовщицы, и мудрые маги,
    Короли четырех стихий.
    
    Все манит и радует, все ясно и близко,
    Все таит восторг тишины,
    Но каждою полночью так страшно и низко
    Наклоняется лик луны.
    
    И в сумрачном ужасе от лунного взгляда,
    От цепких лунных сетей,
    Мне хочется броситься из этого сада
    С высоты семисот локтей.


    <1909>

    Сказка

    На скале, у самого края,
    Где река Елизабет, протекая,
    Скалит камни, как зубы, был замок.
    
    На его зубцы и бойницы
    Прилетали тощие птицы,
    Глухо каркали, предвещая.
    
    А внизу, у самого склона,
    Залегала берлога дракона,
    Шестиногого, с рыжей шерстью.
    
    Сам хозяин был черен, как в дегте,
    У него были длинные когти,
    Гибкий хвост под плащем он прятал.
    
    Жил он скромно, хотя не медведем,
    И известно было соседям,
    Что он просто-напросто дьявол.
    
    Но соседи его были тоже
    Подозрительной масти и кожи,
    Ворон, оборотень и гиена.
    
    Собирались они и до света
    Выли у реки Елизабета,
    А потом в домино играли.
    
    И так быстро летело время,
    Что простое крапивное семя
    Успевало взойти крапивой.
    
    Это было еще до Адама,
    В небесах жил не Бог, а Брама,
    И на все он смотрел сквозь пальцы.
    
    Жить да жить бы им без печали!
    Но однажды в ночь переспали
    Вместе оборотень и гиена.
    
    И родился у них ребенок,
    Не то птица, не то котенок,
    Он радушно был взят в компанью.
    
    Вот собрались они как обычно
    И, повыв над рекой отлично,
    Как всегда, за игру засели.
    
    И играли, играли, играли,
    Как играть приходилось едва ли
    Им, до одури, до одышки.
    
    Только выиграл все ребенок:
    И бездонный пивной бочонок,
    И поля, и угодья, и замок.
    
    Закричал, раздувшись как груда:
    «Уходите вы все отсюда,
    Я ни с кем не стану делиться!
    
    «Только добрую, старую маму
    Посажу я в ту самую яму,
    Где была берлога дракона». —
    
    Вечером по берегу Елизабета
    Ехала черная карета,
    А в карете сидел старый дьявол.
    
    Позади тащились другие,
    Озабоченные, больные,
    Глухо кашляя, подвывая.
    
    Кто храбрился, кто ныл, кто сердился…
    А тогда уж Адам родился,
    Бог спаси Адама и Еву!


    * * *

    Словно ветер страны счастливой,
    Носятся жалобы влюбленных.
    Как колосья созревшей нивы,
    Клонятся головы непреклонных.
    
    Запевает араб в пустыне —
    «Душу мне вырвали из тела».
    Стонет грек над пучиной синей —
    «Чайкою в сердце ты мне влетела».
    
    Красота ли им не покорна!
    Теплит гречанка в ночь лампадки,
    А подруга араба зерна
    Благовонные жжет в палатке.
    
    Зов один от края до края,
    Шире, все шире и чудесней,
    Угадали ли вы, дорогая,
    В этой бессвязной и бедной песне?
    
    Дорогая с улыбкой летней,
    С узкими, слабыми руками
    И, как мед двухтысячелетний,
    Душными, черными волосами.


    Слово

    В оный день, когда над миром новым
    Бог склонял лицо свое, тогда
    Солнце останавливали словом,
    Словом разрушали города.
    
    И орел не взмахивал крылами,
    Звезды жались в ужасе к луне,
    Если, точно розовое пламя,
    Слово проплывало в вышине.
    
    А для низкой жизни были числа,
    Как домашний, подъяремный скот,
    Потому что все оттенки смысла
    Умное число передает.
    
    Патриарх седой, себе под руку
    Покоривший и добро и зло,
    Не решаясь обратиться к звуку,
    Тростью на песке чертил число.
    
    Но забыли мы, что осиянно
    Только слово средь земных тревог,
    И в Евангелии от Иоанна
    Сказано, что Слово это - Бог.
    
    Мы ему поставили пределом
    Скудные пределы естества.
    И, как пчелы в улье опустелом,
    Дурно пахнут мертвые слова.


    1921

    Слоненок

    Моя любовь к тебе сейчас - слоненок,
    Родившийся в Берлине иль Париже
    И топающий ватными ступнями
    По комнатам хозяина зверинца.
    
    Не предлагай ему французских булок,
    Не предлагай ему кочней капустных -
    Он может съесть лишь дольку мандарина,
    Кусочек сахару или конфету.
    
    Не плачь, о нежная, что в тесной клетке
    Он сделается посмеяньем черни,
    Чтоб в нос ему пускали дым сигары
    Приказчики под хохот мидинеток.
    
    Не думай, милая, что день настанет,
    Когда, взбесившись, разорвет он цепи
    И побежит по улицам, и будет,
    Как автобус, давить людей вопящих.
    
    Нет, пусть тебе приснится он под утро
    В парче и меди, в страусовых перьях,
    Как тот, Великолепный, что когда-то
    Нес к трепетному Риму Ганнибала.


    Смерть

    Нежной, бледной, в пепельной одежде
    Ты явилась с ласкою очей.
    Не такой тебя встречал я прежде
    В трубном вое, в лязганье мечей.
    
    Ты казалась золотисто-пьяной,
    Обнажив сверкающую грудь.
    Ты среди кровавого тумана
    К небесам прорезывала путь.
    
    Как у вечно жаждущей Астреи,
    Взоры были дивно глубоки,
    И неслась по жилам кровь быстрее,
    И крепчали мускулы руки.
    
    Но тебя, хоть ты теперь иная,
    Я мечтою прежней узнаю.
    Ты меня манила песней рая,
    И с тобой мы встретимся в раю.
    


    <Осень 1905>

    Снова море

    Я сегодня опять услышал,
    Как тяжелый якорь ползет,
    И я видел, как в море вышел
    Пятипалубный пароход.
    Оттого-то и солнце дышит,
    А земля говорит, поет.
    
    Неужель хоть одна есть крыса
    В грязной кухне, иль червь в норе,
    Хоть один беззубый и лысый
    И помешанный на добре,
    Что не слышат песен Уллиса,
    Призывающего к игре?
    
    Ах, к игре с трезубцем Нептуна,
    С косами диких нереид
    В час, когда буруны, как струны,
    Звонко лопаются и дрожит
    Пена в них или груди юной,
    Самой нежной из Афродит.
    
    Вот и я выхожу из дома
    Повстречаться с иной судьбой,
    Целый мир, чужой и знакомый,
    Породниться готов со мной:
    Берегов изгибы, изломы,
    И вода, и ветер морской.
    
    Солнце духа, ах, беззакатно,
    Не земле его побороть,
    Никогда не вернусь обратно,
    Усмирю усталую плоть,
    Если лето благоприятно,
    Если любит меня Господь.


    Современность

    Я закрыл Илиаду и сел у окна,
    На губах трепетало последнее слово,
    Что-то ярко светило — фонарь иль луна,
    И медлительно двигалась тень часового.
    
    Я так часто бросал испытующий взор
    И так много встречал отвечающих взоров,
    Одиссеев во мгле пароходных контор,
    Агамемнонов между трактирных маркеров.
    
    Так, в далекой Сибири, где плачет пурга,
    Застывают в серебряных льдах мастодонты,
    Их глухая тоска там колышет снега,
    Красной кровью — ведь их — зажжены горизонты.
    
    Я печален от книги, томлюсь от луны,
    Может быть, мне совсем и не надо героя,
    Вот идут по аллее, так странно нежны,
    Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя. 


    не позднее 14 августа 1911

    Солнце духа

    Как могли мы прежде жить в покое
    И не ждать ни радостей, ни бед,
    Не мечтать об огнезаром бое,
    О рокочущей трубе побед.
    
    Как могли мы... Но еще не поздно.
    Солнце духа наклонилось к нам.
    Солнце духа благостно и грозно
    Разлилось по нашим небесам.
    
    Расцветает дух, как роза мая,
    Как огонь, он разрывает тьму.
    Тело, ничего не понимая,
    Слепо повинуется ему.
    
    В дикой прелести степных раздолий,
    В тихом таинстве лесной глуши
    Ничего нет трудного для воли
    И мучительного для души.
    
    Чувствую, что скоро осень будет,
    Солнечные кончатся труды,
    И от древа духа снимут люди 
    Золотые, зрелые плоды.


    <Январь 1915>

    Сомалийский полуостров

    Помню ночь и песчаную помню страну
    И на небе так низко луну.
    
    И я помню, что глаз я не мог отвести
    От ее золотого пути.
    
    Там светло, и, наверное, птицы поют,
    И цветы над прудами цветут,
    
    Там не слышно, как бродят свирепые львы,
    Наполняя рыканием рвы,
    
    Не хватают мимозы колючей рукой
    Проходящего в бездне ночной!
    
    В этот вечер, лишь тени кустов поползли,
    Подходили ко мне сомали,
    
    Вождь их с рыжею шапкой косматых волос
    Смертный мне приговор произнес,
    
    И насмешливый взор из-под спущенных век
    Видел, сколько со мной человек.
    
    Завтра бой, беспощадный, томительный бой
    С завывающей черной толпой,
    
    Под ногами верблюдов сплетение тел,
    Дождь отравленных копий и стрел,
    
    И до боли я думал, что там, на луне,
    Враг не мог бы подкрасться ко мне.
    
    Ровно в полночь я мой разбудил караван,
    За холмом грохотал океан,
    
    Люди гибли в пучине, и мы на земле
    Тоже гибели ждали во мгле.
    
    Мы пустились в дорогу. Дышала трава,
    Точно шкура вспотевшего льва,
    
    И белели средь черных, священных камней
    Вороха черепов и костей.
    
    В целой Африке нету грозней сомали,
    Безотраднее нет их земли,
    
    Столько белых пронзило во мраке копье
    У песчаных колодцев ее,
    
    Чтоб о подвигах их говорил Огаден
    Голосами голодных гиен.
    
    И, когда перед утром склонилась луна,
    Уж не та, а страшна и красна,
    
    Понял я, что она, точно рыцарский щит,
    Вечной славой героям горит,
    
    И верблюдов велел положить, и ружью
    Вверил вольную душу мою.


    <1918, 1921>

    Сомнение

    Вот я один в вечерний тихий час,
    Я буду думать лишь о вас, о вас.
    
    Возьмусь за книгу, но прочту: «она»,
    И вновь душа пьяна и смятена.
    
    Я брошусь на скрипучую кровать,
    Подушка жжет... Нет, мне не спать, а ждать.
    
    И, крадучись, я подойду к окну,
    На дымный луг взгляну и на луну.
    
    Вон там, у клумб, вы мне сказали «да»,
    О, это «да» со мною навсегда.
    
    И вдруг сознанье бросит мне в ответ,
    Что вас покорней не было и нет.
    
    Что ваше «да», ваш трепет, у сосны
    Ваш поцелуй — лишь бред весны и сны.


    <1912>

    Сон (Вы сегодня так красивы...)

       Утренняя болтовня
    
    Вы сегодня так красивы,
    Что вы видели во сне?
         — Берег, ивы
         При луне.
    
    А еще? К ночному склону
    Не приходят, не любя.
         — Дездемону
         И себя.
    
    Вы глядите так несмело:
    Кто там был за купой ив?
         — Был Отелло,
         Он красив.
    
    Был ли он вас двух достоин?
    Был ли он как лунный свет?
         — Да, он воин
         И поэт.
    
    О какой же пел он ныне
    Неоткрытой красоте?
         — О пустыне
         И мечте.
    
    И вы слушали влюбленно,
    Нежной грусти не тая?
         — Дездемона,
         Но не я.


    <Май 1911>, Слепнево

    Сон (Застонал от сна дурного...)

    Застонал от сна дурного
    И проснулся тяжко скорбя:
    Снилось мне - ты любишь другого
    И что он обидел тебя.
    
    Я бежал от моей постели,
    Как убийца от плахи своей,
    И смотрел, как тускло блестели
    Фонари глазами зверей.
    
    Ах, наверно, таким бездомным
    Не блуждал ни один человек
    В эту ночь по улицам тёмным,
    Как по руслам высохших рек.
    
    Вот, стою перед дверью твоею,
    Не дано мне иного пути,
    Хоть и знаю, что не посмею
    Никогда в эту дверь войти.
    
    Он обидел тебя, я знаю,
    Хоть и было это лишь сном,
    Но я всё-таки умираю
    Пред твоим закрытым окном.


    Сон Адама

    От плясок и песен усталый Адам
    Заснул, неразумный, у Древа Познанья.
    Над ним ослепительных звезд трепетанья,
    Лиловые тени скользят по лугам,
    И дух его сонный летит над лугами,
    Внезапно настигнут зловещими снами.
    
    Он видит пылающий ангельский меч,
    Что жалит нещадно его и подругу
    И гонит из рая в суровую вьюгу,
    Где нечем прикрыть им ни бедер, ни плеч...
    Как звери, должны они строить жилище,
    Пращой и дубиной искать себе пищи.
    
    Обитель труда и болезней... Но здесь
    Впервые постиг он с подругой единство.
    Подруге — блаженство и боль материнства,
    И заступ — ему, чтобы вскапывать весь.
    Служеньем Иному прекрасны и грубы,
    Нахмурены брови и стиснуты губы.
    
    Вот новые люди... Очерчен их рот,
    Их взоры не блещут, и смех их случаен.
    За вепрями сильный охотится Каин,
    И Авель сбирает маслины и мед,
    Но воле не служат они патриаршей:
    Пал младший, и в ужасе кроется старший.
    
    И многое видит смущенный Адам:
    Он тонет душою в распутстве и неге,
    Он ищет спасенья в надежном ковчеге
    И строится снова, суров и упрям,
    Медлительный пахарь, и воин, и всадник...
    Но Бог охраняет его виноградник.
    
    На бурный поток наложил он узду,
    Бессонною мыслью постиг равновесье,
    Как ястреб врезается он в поднебесье,
    У косной земли отнимает руду.
    Покорны и тихи, хранят ему книги
    Напевы поэтов и тайны религий.
    
    И в ночь волхвований на пышные мхи
    К нему для объятий нисходят сильфиды,
    К услугам его, отомщать за обиды,
    И звездные духи, и духи стихий,
    И к солнечным скалам из грозной пучины
    Влекут его челн голубые дельфины.
    
    Он любит забавы опасной игры —
    Искать в океанах безвестные страны,
    Ступать безрассудно на волчьи поляны
    И видеть равнину с высокой горы,
    Где с узких тропинок срываются козы
    И душные, красные клонятся розы.
    
    Он любит и скрежет стального резца,
    Дробящего глыбистый мрамор для статуй,
    И девственный холод зари розоватой,
    И нежный овал молодого лица,
    Когда на холсте под ударами кисти
    Ложатся они и светлей и лучистей.
    
    Устанет — и к небу возводит свой взор,
    Слепой и кощунственный взор человека:
    Там, Богом раскинут от века до века,
    Мерцает над ним многозвездный шатер.
    Святыми ночами, спокойный и строгий,
    Он клонит колена и грезит о Боге.
    
    Он новые мысли, как светлых гостей,
    Всегда ожидает из розовой дали,
    А с ними, как новые звезды, печали
    Еще неизведанных дум и страстей,
    Провалы в мечтаньях и ужас в искусстве,
    Чтоб сердце болело от тяжких предчувствий.
    И кроткая Ева, игрушка богов,
    Когда-то ребенок, когда-то зарница,
    Теперь для него молодая тигрица,
    В зловещем мерцанье ее жемчугов,
    Предвестница бури, и крови, и страсти,
    И радостей злобных, и хмурых несчастий.
    
    Так золото манит и радует взгляд,
    Но в золоте темные силы таятся,
    Они управляют рукой святотатца
    И в братские кубки вливают свой яд.
    Не в силах насытить, смеются и мучат
    И стонам и крикам неистовым учат.
    
    Он борется с нею. Коварный, как змей,
    Ее он опутал сетями соблазна.
    Вот Ева — блудница, лепечет бессвязно,
    Вот Ева — святая, с печалью очей.
    То лунная дева, то дева земная,
    Но вечно и всюду чужая, чужая.
    
    И он наконец беспредельно устал,
    Устал и смеяться и плакать без цели;
    Как лебеди, стаи веков пролетели,
    Играли и пели, он их не слыхал;
    Спокойный и строгий, на мраморных скалах,
    Он молится Смерти, богине усталых:
    
    «Узнай, Благодатная, волю мою:
    На степи земные, на море земное,
    На скорбное сердце мое заревое
    Пролей смертоносную влагу свою.
    Довольно бороться с безумьем и страхом.
    Рожденный из праха, да буду я прахом!»
    
    И медленно рея багровым хвостом,
    Помчалась к земле голубая комета.
    И страшно Адаму, и больно от света,
    И рвет ему мозг нескончаемый гром.
    Вот огненный смерч перед ним закрутился,
    Он дрогнул и крикнул... и вдруг пробудился.
    
    Направо — сверкает и пенится Тигр,
    Налево — зеленые воды Евфрата,
    Долина серебряным блеском объята,
    Тенистые отмели манят для игр,
    И Ева кричит из весеннего сада:
    «Ты спал и проснулся... Я рада, я рада!»


    <Август (?) 1909>

    * * *

    Среди бесчисленных светил
    Я вольно выбрал мир наш строгий.
    И в этом мире полюбил
    Одни веселые дороги.
    Когда внезапная тоска
    Мне тайно в душу проберется,
    Я вглядываюсь в облака
    Пока душа не улыбнется.
    Если мне порою сон
    О милой родине приснится,
    Я непритворно удивлен,
    Что сердце начинает биться.
    Ведь это было так давно
    И где-то там, за небесами,
    Куда мне плыть, не все ль равно,
    И под какими парусами?
    
    


    Средневековье

    Прошел патруль, стуча мечами,
    Дурной монах прокрался к милой.
    Над островерхими домами
    Неведомое опочило.
    
    Но мы спокойны, мы поспорим
    Со стражами Господня гнева,
    И пахнет звездами и морем
    Твой плащ широкий, Женевьева.
    
    Ты помнишь ли, как перед нами
    Встал храм, чернеющий во мраке,
    Над сумрачными алтарями
    Горели огненные знаки.
    
    Торжественный, гранитнокрылый,
    Он охранял наш город сонный,
    В нем пели молоты и пилы,
    В ночи работали масоны.
    
    Слова их скупы и случайны,
    Но взоры ясны и упрямы.
    Им древние открыты тайны,
    Как строить каменные храмы.
    
    Поцеловав порог узорный, 
    Свершив коленопреклоненье,
    Мы попросили так покорно
    Тебе и мне благословенья.
    
    Великий Мастер с нивелиром
    Стоял средь грохота и гула
    И прошептал: «Идите с миром,
    Мы побеждаем Вельзевула».
    
    Пока живут они на свете,
    Творят закон святого сева,
    Мы смело можем быть как дети,
    Любить друг друга, Женевьева.


    <Июль 1915>

    Старая дева

    Жизнь печальна, жизнь пустынна,
    И не сжалится никто;
    Те же вазочки в гостиной,
    Те же рамки и плато.
    
    Томик пыльный, томик серый
    Я беру, тоску кляня,
    Но и в книгах кавалеры
    Влюблены, да не в меня.
    
    А меня совсем иною
    Отражают зеркала:
    Я наяда под луною
    В зыби водного стекла.
    
    В глубине средневековья
    Я принцесса, что, дрожа,
    Принимает славословья
    От красивого пажа.
    
    Иль на празднике Версаля
    В час, когда заснет земля,
    Взоры юношей печаля,
    Я пленяю короля.
    
    Иль влюблен в мои романсы
    Весь парижский полусвет
    Так, что мне слагает стансы
    С львиной гривою поэт.
    
    Выйду замуж, буду дамой,
    Злой и верною женой,
    Но мечте моей упрямой
    Никогда не стать иной.
    
    И зато за мной, усталой,
    Смерть прискачет на коне,
    Словно рыцарь, с розой алой
    На чешуйчатой броне.


    Старые усадьбы

    Дома косые, двухэтажные,
    И тут же рига, скотный двор,
    Где у корыта гуси важные
    Ведут немолчный разговор.
    
    В садах настурции и розаны,
    В прудах зацветших караси.
    Усадьбы старые разбросаны
    По всей таинственной Руси.
    
    Порою в полдень льется по лесу
    Неясный гул, невнятный крик,
    И угадать нельзя по голосу,
    То человек иль лесовик.
    
    Порою крестный ход и пение,
    Звонят во все колокола,
    Бегут,— то, значит, по течению
    В село икона приплыла.
    
    Русь бредит Богом, красным пламенем,
    Где видно ангелов сквозь дым...
    Они ж покорно верят знаменьям,
    Любя свое, живя своим.
    
    Вот, гордый новою поддевкою,
    Идет в гостиную сосед.
    Поникнув русою головкою,
    С ним дочка — восемнадцать лет.
    
    «Моя Наташа бесприданница,
    Но не отдам за бедняка».
    И ясный взор ее туманится,
    Дрожа, сжимается рука.
    
    «Отец не хочет... нам со свадьбою
    Опять придется погодить».
    Да что! В пруду перед усадьбою
    Русалкам бледным плохо ль жить?
    
    В часы весеннего томления
    И пляски белых облаков
    Бывают головокружения
    У девушек и стариков.
    
    Но старикам — золотоглавые,
    Святые, белые скиты,
    А девушкам — одни лукавые
    Увещеванья пустоты.
    
    О, Русь, волшебница суровая,
    Повсюду ты свое возьмешь.
    Бежать? Но разве любишь новое
    Иль без тебя да проживешь?
    
    И не расстаться с амулетами.
    Фортуна катит колесо.
    На полке, рядом с пистолетами,
    Барон Брамбеус и Руссо.


    <1913>

    Старый конквистадор

    Углубясь в неведомые горы,
    Заблудился старый конквистадор,
    В дымном небе плавали кондоры,
    Нависали снежные громады.
    
    Восемь дней скитался он без пищи,
    Конь издох, но под большим уступом
    Он нашел уютное жилище,
    Чтоб не разлучаться с милым трупом.
    
    Там он жил в тени сухих смоковниц
    Песни пел о солнечной Кастилье,
    Вспоминал сраженья и любовниц,
    Видел то пищали, то мантильи.
    
    Как всегда, был дерзок и спокоен
    И не знал ни ужаса, ни злости,
    Смерть пришла, и предложил ей воин
    Поиграть в изломанные кости.


    <Май 1908>

    Стокгольм

    Зачем он мне снился, смятенный, нестройный,
    Рожденный из глубин не наших времен,
    Тот сон о Стокгольме, такой беспокойный,
    Такой уж почти и нерадостный сон…
    
    Быть может, был праздник, не знаю наверно,
    Но только все колокол, колокол звал;
    Как мощный орган, потрясенный безмерно,
    Весь город молился, гудел, грохотал…
    
    Стоял на горе я, как будто народу
    О чем-то хотел проповедовать я,
    И видел прозрачную тихую воду,
    Окрестные рощи, леса и поля.
    
    «О, Боже, — вскричал я в тревоге, — что, если
    Страна эта истинно родина мне?
    Не здесь ли любил я и умер не здесь ли,
    В зеленой и солнечной этой стране?»
    
    И понял, что я заблудился навеки
    В слепых переходах пространств и времен,
    А где-то струятся родимые реки,
    К которым мне путь навсегда запрещен.
    


    Странник

    Странник, далеко от родины,
    И без денег и без друзей,
    Ты не слышишь сладкой музыки
    Материнского языка.
    
    Но природа так слепительна
    Что не вовсе несчастен ты.
    Пенье птиц, в ветвях гнездящихся,
    Разве чуждый язык для тебя?
    
    Лишь услыша флейту осени,
    Переливчатый звон цикад,
    Лишь увидя в небе облако,
    Распластавшееся как дракон,
    
    Ты поймешь всю бесконечную
    Скорбь, доставшуюся тебе,
    И умчишься мыслью к родине,
    Заслоняя рукой глаза.


    Судан

    Ах, наверно, сегодняшним утром
    Слишком громко звучат барабаны,
    Крокодильей обтянуты кожей,
    Слишком звонко взывают колдуньи
    На утесах Нубийского Нила,
    Потому что сжимается сердце,
    Лоб горяч и глаза потемнели,
    И в мечтах оживленная пристань,
    Голоса смуглолицых матросов,
    В пенных клочьях веселое море,
    А за морем ущелье Дарфура,
    Галереи-леса Кордофана
    И великие воды Борну.
    
    Города, озаренные солнцем,
    Словно клады в зеленых трущобах,
    А из них, как грозящие руки,
    Минареты возносятся к небу.
    А на тронах из кости слоновой
    Восседают, как древние бреды,
    Короли и владыки Судана,
    Рядом с каждым, прикованный цепью,
    Лев прищурился, голову поднял
    И с усов лижет кровь человечью,
    Рядом с каждым играет секирой
    Толстогубый, с лоснящейся кожей,
    Черный, словно душа властелина,
    В ярко-красной рубашке палач.
    
    Перед ними торговцы рабами
    Свой товар горделиво проводят,
    Стонут люди в тяжелых колодках,
    И белки их сверкают на солнце,
    Проезжают вожди из пустыни,
    В их тюрбанах жемчужные нити,
    Перья длинные страуса вьются
    Над затылком играющих коней,
    И надменно проходят французы,
    Гладко выбриты, в белой одежде,
    В их карманах бумаги с печатью,
    Их завидя, владыки Судана
    Поднимаются с тронов своих.
    
    А кругом на широких равнинах,
    Где трава укрывает жирафа,
    Садовод Всемогущего Бога
    В серебрящейся мантии крыльев
    Сотворил отражение рая:
    Он раскинул тенистые рощи
    Прихотливых мимоз и акаций,
    Рассадил по холмам баобабы,
    В галереях лесов, где прохладно
    И светло, как в дорическом храме,
    Он провел многоводные реки
    И в могучем порыве восторга
    Создал тихое озеро Чад.
    
    А потом, улыбнувшись как мальчик,
    Что придумал забавную шутку,
    Он собрал здесь совсем небывалых,
    Удивительных птиц и животных.
    Краски взяв у пустынных закатов,
    Попугаям он перья раскрасил,
    Дал слону он клыки, что белее
    Облаков африканского неба,
    Льва одел золотою одеждой
    И пятнистой одел леопарда,
    Сделал рог, как янтарь, носорогу,
    Дал газели девичьи глаза.
    
    И ушел на далекие звезды -
    Может быть, их раскрашивать тоже.
    Бродят звери, как Бог им назначил,
    К водопою сбираются вместе
    И не знают, что дивно прекрасны,
    Что таких, как они, не отыщешь,
    И не знает об этом охотник,
    Что в пылающий полдень таится
    За кустом с ядовитой стрелою
    И кричит над поверженным зверем,
    Исполняя охотничью пляску,
    И уносит владыкам Судана
    Дорогую добычу свою.
    
    Но роднят обитателей степи
    Иногда луговые пожары.
    День, когда затмевается солнце
    От летящего по ветру пепла
    И невиданным зверем багровым
    На равнинах шевелится пламя,
    Этот день - оглушительный праздник,
    Что приветливый Дьявол устроил
    Даме Смерти и Ужасу брату!
    В этот день не узнать человека
    Средь толпы опаленных, ревущих,
    Всюду бьющих клыками, рогами,
    Сознающих одно лишь: огонь!
    
    Вечер. Глаз различить не умеет
    Ярких нитей на поясе белом;
    Это знак, что должны мусульмане
    Пред Аллахом свершить омовенье,
    Тот водой, кто в лесу над рекою,
    Тот песком, кто в безводной пустыне.
    И от голых песчаных утесов
    Беспокойного Красного Моря
    До зеленых валов многопенных
    Атлантического Океана
    Люди молятся. Тихо в Судане,
    И над ним, над огромным ребенком,
    Верю, верю, склоняется Бог.


    <1918, 1921>

    Суэцкий канал

    Стаи дней и ночей
    Надо мной колдовали,
    Но не знаю светлей,
    Чем в Суэцком канале,
    
    Где идут корабли,
    Не по морю, по лужам,
    Посредине земли
    Караваном верблюжьим.
    
    Сколько птиц, сколько птиц
    Здесь на каменных скатах,
    Голубых небылиц,
    Голенастых, зобатых!
    
    Виден ящериц рой
    Золотисто-зеленых,
    Словно влаги морской
    Стынут брызги на склонах.
    
    Мы кидаем плоды
    На ходу арапчатам,
    Что сидят у воды,
    Подражая пиратам.
    
    Арапчата орут
    Так задорно и звонко,
    И шипит марабут
    Нам проклятья вдогонку.
    
    А когда на пески
    Ночь, как коршун, посядет,
    Задрожат огоньки
    Впереди нас и сзади;
    
    Те красней, чем коралл,
    Эти зелены, сини...
    Водяной карнавал
    В африканской пустыне.
    
    С отдаленных холмов,
    Легким ветром гонимы,
    Бедуинских костров
    К нам доносятся дымы.
    
    С обвалившихся стен
    И изгибов канала
    Слышен хохот гиен,
    Завыванья шакала.
    
    И в ответ пароход,
    Звезды ночи печаля,
    Спящей Африке шлет
    Переливы рояля.


    <1921>

    Счастье

    Из красного дерева лодка моя,
    И флейта моя из яшмы.
    
    Водою выводят пятно на шелку,
    Вином — тревогу из сердца.
    
    И если владеешь ты легкой ладьей,
    Вином и женщиной милой,
    
    Чего тебе надо еще? Ты во всем
    Подобен гениям неба. 


    <1918>

    * * *

    Так долго сердце боролось,
    Слипались усталые веки,
    Я думал, пропал мой голос,
    Мой звонкий голос навеки.
    
    Но Вы мне его возвратили,
    Он вновь мое достоянье,
    Вновь в памяти белых лилий
    И синих миров сверканье.
    
    Мне ведомы все дороги
    На этой земле привольной...
    Но Ваши милые ноги
    В крови, и Вам бегать больно.
    
    Какой-то маятник злобный
    Владеет нашей судьбою,
    Он ходит, мечу подобный,
    Меж радостью и тоскою.
    
    Тот миг, что я песнью своею
    Доволен,— для Вас мученье...
    Вам весело — я жалею
    О дне моего рожденья.


    1917

    Творчество

    Моим рожденные словом,
    Гиганты пили вино
    Всю ночь, и было багровым,
    И было страшным оно.
    
    О, если б кровь мою пили,
    Я меньше бы изнемог,
    И пальцы зари бродили
    По мне, когда я прилег.
    
    Проснулся, когда был вечер.
    Вставал туман от болот,
    Тревожный и теплый ветер
    Дышал из южных ворот.
    
    И стало мне вдруг так больно,
    Так жалко стало дня,
    Своею дорогой вольной
    Прошедшего без меня…
    
    Умчаться б вдогонку свету!
    Но я не в силах порвать
    Мою зловещую эту
    Ночных видений тетрадь.


    Театр

    Все мы, святые и воры,
    Из алтаря и острога
    Все мы — смешные актеры
    В театре Господа Бога.
    
    Бог восседает на троне,
    Смотрит, смеясь, на подмостки,
    Звезды на пышном хитоне —
    Позолоченные блестки.
    
    Так хорошо и привольно
    В ложе предвечного света.
    Дева Мария довольна,
    Смотрит, склоняясь, в либретто:
    
    «Гамлет? Он должен быть бледным.
    Каин? Тот должен быть грубым…»
    Зрители внемлют победным
    Солнечным, ангельским трубам.
    
    Бог, наклонясь, наблюдает,
    К пьесе он полон участья.
    Жаль, если Каин рыдает,
    Гамлет изведает счастье!
    
    Так не должно быть по плану!
    Чтобы блюсти упущенья,
    Боли, глухому титану,
    Вверил он ход представленья.
    
    Боль вознеслася горою,
    Хитрой раскинулась сетью,
    Всех, утомленных игрою,
    Хлещет кровавою плетью.
    
    Множатся пытки и казни…
    И возрастает тревога,
    Что, коль не кончится праздник
    В театре Господа Бога?!


    Телефон

    Неожиданный и смелый
    Женский голос в телефоне,-
    Сколько сладостных гармоний
    В этом голосе без тела!
    
    Счастье, шаг твой благосклонный
    Не всегда проходит мимо:
    Звонче лютни серафима
    Ты и в трубке телефонной!


    Товарищ

    Что-то подходит близко, верно,
    Холод томящий в грудь проник.
    Каждою ночью в тьме безмерной
    Я вижу милый, странный лик.
    
    Старый товарищ, древний ловчий,
    Снова встаешь ты с ночного дна,
    Тигра смелее, барса ловчее,
    Сильнее грузного слона.
    
    Помню, все помню; как забуду
    Рыжие кудри, крепость рук,
    Меч твой, вносивший гибель всюду,
    Из рога турьего твой лук?
    
    Помню и волка; с нами в мире
    Вместе бродил он, вместе спал,
    Вечером я играл на лире,
    А он тихонько подвывал.
    
    Что же случилось? Чьею властью
    Вытоптан был наш дикий сад?
    Раненый коршун, темной страстью
    Товарищ дивный был объят.
    
    Спутано помню — кровь повсюду,
    Душу гнетущий мертвый страх,
    Ночь, и героев павших груду,
    И труп товарища в волнах.
    
    Что же теперь, сквозь ряд столетий,
    Выступил ты из смертных чащ, —
    В смуглых ладонях лук и сети,
    И на плечах багряный плащ?
    
    Сладостной верю я надежде,
    Лгать не умеют сердцу сны,
    Скоро пройду с тобой, как прежде,
    В полях неведомой страны.


    Тот, другой

    Я жду, исполненный укоров:
    Но не веселую жену
    Для задушевных разговоров
    О том, что было в старину.
    
    И не любовницу: мне скучен
    Прерывный шепот, томный взгляд,
    И к упоеньям я приучен,
    И к мукам горше во сто крат.
    
    Я жду товарища, от Бога
    В веках дарованного мне
    За то, что я томился много
    По вышине и тишине.
    
    И как преступен он, суровый,
    Коль вечность променял на час,
    Принявши дерзко за оковы
    Мечты, связующие нас.


    <1912>

    Три жены мандарина

         Законная жена
    Есть еще вино в глубокой чашке,
    И на блюде ласточкины гнезда.
    От начала мира уважает
    Мандарин законную супругу.
    
         Наложница
    Есть еще вино в глубокой чашке,
    И на блюде гусь большой и жирный.
    Если нет детей у мандарина,
    Мандарин наложницу заводит.
    
         Служанка
    Есть еще вино в глубокой чашке,
    И на блюде разное варенье.
    Для чего вы обе мандарину,
    Каждый вечер новую он хочет.
    
         Мандарин
    Больше нет вина в глубокой чашке,
    И на блюде только красный перец.
    Замолчите, глупые болтушки,
    И не смейтесь над несчастным старцем.


    До 1918

    Туркестанские генералы

    Под смутный говор, стройный гам,
    Сквозь мерное сверканье балов,
    Так странно видеть по стенам
    Высоких старых генералов.
    
    Приветный голос, ясный взгляд,
    Бровей седеющих изгибы
    Нам ничего не говорят
    О том, о чем сказать могли бы.
    
    И кажется, что в вихре дней,
    Среди сановников и денди,
    Они забыли о своей
    Благоухающей легенде.
    
    Они забыли дни тоски,
    Ночные возгласы: «К оружью»,
    Унылые солончаки
    И поступь мерную верблюжью;
    
    Поля неведомой земли,
    И гибель роты несчастливой,
    И Уч-Кудук, и Киндерли,
    И русский флаг над белой Хивой.
    
    Забыли? Нет! Ведь каждый час
    Каким-то случаем прилежным
    Туманит блеск спокойных глаз,
    Напоминает им о прежнем.
    
    «Что с вами?» — «Так, нога болит».
    «Подагра?» — «Нет, сквозная рана».
    И сразу сердце защемит
    Тоска по солнцу Туркестана.
    
    И мне сказали, что никто
    Из этих старых ветеранов,
    Средь копий Греза и Ватто,
    Средь мягких кресел и диванов,
    
    Не скроет ветхую кровать,
    Ему служившую в походах,
    Чтоб вечно сердце волновать
    Воспоминаньем о невзгодах.


    <Октябрь 1911>

    * * *

    Ты говорил слова пустые,
    А девушка и расцвела,
    Вот чешет кудри золотые,
    По-праздничному весела.
    Теперь ко всем церковным требам
    Молиться ходит о твоем.
    Ты стал ей солнцем, стал ей небом,
    Ты стал ей ласковым дождем.
    Глаза темнеют, чуя грозы.
    Неровен вздох ее и част.
    Она пока приносит розы,
    Но захоти, и жизнь отдаст.


    * * *

    Ты не могла иль не хотела
    Мою почувствовать истому,
    Свое дурманящее тело
    И сердце бережешь другому.
    
    Зато, когда перед бедою
    Я обессилю, стиснув зубы,
    Ты не придешь смочить водою
    Мои запекшиеся губы.
    
    В часы последнего усилья,
    Когда и ангелы заплещут,
    Твои сияющие крылья
    Передо мной не затрепещут.
    
    И ввстречу радостной победе
    Мое ликующее знамя
    Ты не поднимешь в реве меди
    Своими нежными руками.
    
    И ты меня забудешь скоро,
    И я не стану думать, вольный,
    О милой девочке, с которой
    Мне было нестерпимо больно.


    <1917>

    * * *

    Ты пожалела, ты простила
    И даже руку подала мне,
    Когда в душе, где смерть бродила,
    И камня не было на камне.
    
    Так победитель благородный
    Предоставляет без сомненья
    Тому, кто был сейчас свободный,
    И жизнь и даже часть именья.
    
    Всё, что бессонными ночами
    Из тьмы души я вызвал к свету,
    Всё, что даровано богами
    Мне, воину, и мне, поэту,
    
    Всё, пред твоей склоняясь властью,
    Всё дам и ничего не скрою
    За ослепительное счастье
    Хоть иногда побыть с тобою.
    
    Лишь песен не проси ты милых,
    Таких, как я слагал когда-то,
    Ты знаешь, я их петь не в силах
    Скрипучим голосом кастрата.
    
    Не накажи меня за эти
    Слова, не ввергни снова в бездну,—
    Когда-нибудь при лунном свете,
    Раб истомленный, я исчезну.
    
    Я побегу в пустынном поле
    Через канавы и заборы,
    Забыв себя и ужас боли,
    И все условья, договоры.
    
    И не узнаешь никогда ты,
    Чтоб в сердце не вошла тревога,
    В какой болотине проклятой
    Моя окончилась дорога.


    <1917>

    * * *

               Марии Лёвберг
    
    Ты, жаворонок в горней высоте,
    Служи отныне, стих мой легкокрылый,
    Ее неяркой, но издавна милой
    Такой средневековой красоте;
    
    Ее глазам, сверкающим зарницам,
    И рту, где воля превзошла мечту,
    Ее большим глазам — двум странным птицам —
    И словно нарисованному рту.
    
    Я больше ничего о ней не знаю,
    Ни писем не писал, ни слал цветов.
    Я с ней не проходил навстречу маю
    Средь бешеных от радости лугов.
    
    И этот самый первый наш подарок,
    О жаворонок, стих мой, может быть,
    Покажется неловким и случайным
    Ей, ведающей таинства стихов.


    У камина

    Наплывала тень... Догорал камин,
    Руки на груди, он стоял один,
    
    Неподвижный взор устремляя вдаль,
    Горько говоря про свою печаль:
    
    "Я пробрался в глубь неизвестных стран,
    Восемьдесят дней шел мой караван;
    
    Цепи грозных гор, лес, а иногда
    Странные вдали чьи-то города,
    
    И не раз из них в тишине ночной
    В лагерь долетал непонятный вой.
    
    Мы рубили лес, мы копали рвы,
    Вечерами к нам подходили львы.
    
    Но трусливых душ не было меж нас,
    Мы стреляли в них, целясь между глаз.
    
    Древний я отрыл храм из-под песка,
    Именем моим названа река.
    
    И в стране озер пять больших племен
    Слушались меня, чтили мой закон.
    
    Но теперь я слаб, как во власти сна,
    И больна душа, тягостно больна;
    
    Я узнал, узнал, что такое страх,
    Погребенный здесь, в четырех стенах;
    
    Даже блеск ружья, даже плеск волны
    Эту цепь порвать ныне не вольны..."
    
    И, тая в глазах злое торжество,
    Женщина в углу слушала его.


    <1911>

    * * *

    У меня не живут цветы,
    Красотой их на миг я обманут,
    Постоят день-другой и завянут,
    У меня не живут цветы.
    
    Да и птицы здесь не живут,
    Только хохлятся скорбно и глухо,
    А наутро — комочек из пуха...
    Даже птицы здесь не живут.
    
    Только книги в восемь рядов,
    Молчаливые, грузные томы,
    Сторожат вековые истомы,
    Словно зубы в восемь рядов.
    
    Мне продавший их букинист,
    Помню, был горбатым, и нищим...
    ...Торговал за проклятым кладбищем
    Мне продавший их букинист.


    <1910>

    У цыган

    Толстый, качался он, как в дурмане,
    Зубы блестели из-под хищных усов,
    На ярко-красном его доломане
    Сплетались узлы золотых шнуров.
    
    Струна... И гортанный вопль... И сразу
    Сладостно так заныла кровь моя,
    Так убедительно поверил я рассказу
    Про иные, родные мне края.
    
    Вещие струны - это жилы бычьи,
    Но горькой травой питались быки,
    Гортанный голос - жалобы девичьи
    Из-под зажимающей рот руки.
    
    Пламя костра, пламя костра, колонны
    Красных стволов и оглушительный гик.
    Ржавые листья топчет гость влюбленный -
    Кружащийся в толпе бенгальский тигр.
    
    Капли крови текут с усов колючих,
    Томно ему, он сыт, он опьянел,
    Ах, здесь слишком много бубнов гремучих,
    Слишком много сладких, пахучих тел.
    
    Мне ли видеть его в дыму сигарном,
    Где пробки хлопают, люди кричат,
    На мокром столе чубуком янтарным
    Злого сердца отстукивающим такт?
    
    Мне, кто помнит его в струге алмазном,
    На убегающей к Творцу реке
    Грозою ангелов и сладким соблазном,
    С кровавой лилией в тонкой руке?
    
    Девушка, что же ты? Ведь гость богатый,
    Встань перед ним, как комета в ночи.
    Сердце крылатое в груди косматой
    Вырви, вырви сердце и растопчи.
    
    Шире, всё шире, кругами, кругами
    Ходи, ходи и рукой мани,
    Так пар вечерний плавает лугами,
    Когда за лесом огни и огни.
    
    Вот струны-быки и слева и справа,
    Рога их - смерть, и мычанье - беда,
    У них на пастбище горькие травы,
    Колючий волчец, полынь, лебеда.
    
    Хочет встать, не может... Кремень зубчатый,
    Зубчатый кремень, как гортанный крик,
    Под бархатной лапой, грозно подъятой,
    В его крылатое сердце проник.
    
    Рухнул грудью, путая аксельбанты,
    Уже ни пить, ни смотреть нельзя,
    Засуетились официанты,
    Пьяного гостя унося.
    
    Что ж, господа, половина шестого?
    Счет, Асмодей, нам приготовь!
    Девушка, смеясь, с полосы кремневой
    Узким язычком слизывает кровь.


    Ужас

    Я долго шел по коридорам,
    Кругом, как враг, таилась тишь.
    На пришлеца враждебным взором
    Смотрели статуи из ниш.
    
    В угрюмом сне застыли вещи,
    Был странен серый полумрак,
    И точно маятник зловещий,
    Звучал мой одинокий шаг.
    
    И там, где глубже сумрак хмурый,
    Мой взор горящий был смущен
    Едва заметною фигурой
    В тени столпившихся колонн.
    
    Я подошел, и вот мгновенный,
    Как зверь, в меня вцепился страх:
    Я встретил голову гиены
    На стройных девичьих плечах.
    
    На острой морде кровь налипла,
    Глаза зияли пустотой,
    И мерзко крался шепот хриплый:
    "Ты сам пришел сюда, ты мой!"
    
    Мгновенья страшные бежали,
    И наплывала полумгла,
    И бледный ужас повторяли
    Бесчисленные зеркала.


    <Ноябрь 1907>

    Укротитель зверей

            …Как мой китайский зонтик красен,
            Натерты мелом башмачки.
    
                                   Анна Ахматова
    
    
    Снова заученно-смелой походкой
    Я приближаюсь к заветным дверям,
    Звери меня дожидаются там,
    Пестрые звери за крепкой решеткой.
    
    Будут рычать и пугаться бича,
    Будут сегодня еще вероломней
    Или покорней… не все ли равно мне,
    Если я молод и кровь горяча?
    
    Только… я вижу все чаще и чаще
    (Вижу и знаю, что это лишь бред)
    Странного зверя, которого нет,
    Он — золотой, шестикрылый, молчащий.
    
    Долго и зорко следит он за мной
    И за движеньями всеми моими,
    Он никогда не играет с другими
    И никогда не придет за едой.
    
    Если мне смерть суждена на арене,
    Смерть укротителя, знаю теперь,
    Этот, незримый для публики, зверь
    Первым мои перекусит колени.
    
    Фанни, завял вами данный цветок,
    Вы ж, как всегда, веселы на канате,
    Зверь мой, он дремлет у вашей кровати,
    Смотрит в глаза вам, как преданный дог.


    Умный дьявол

    Мой старый друг, мой верный Дьявол,
    Пропел мне песенку одну:
    "Всю ночь моряк в пучине плавал,
    А на заре пошел ко дну.
    
    Кругом вставали волны-стены,
    Спадали, вспенивались вновь,
    Пред ним неслась, белее пены,
    Его великая любовь.
    
    Он слышал зов, когда он плавал:
    "О, верь мне, я не обману"...
    Но помни,- молвил умный Дьявол,-
    Он на заре пошел ко дну".
    


    <Июнь 1906>

    Утешение

    Кто лежит в могиле,
    Слышит дивный звон,
    Самых белых лилий
    Чует запах он.
    
    Кто лежит в могиле,
    Видит вечный свет,
    Серафимских крылий
    Переливный снег.
    
    Да, ты умираешь,
    Руки холодны,
    И сама не знаешь
    Неземной весны.
    
    Но идешь ты к раю
    По моей мольбе,
    Это так, я знаю.
    Я клянусь тебе.
    


    Флоренция

    О сердце, ты неблагодарно!
    Тебе — и розовый миндаль,
    И горы, вставшие над Арно,
    И запах трав, и в блеске даль.
    
    Но, тайновидец дней минувших,
    Твой взор мучительно следит
    Ряды в бездонном потонувших,
    Тебе завещанных обид.
    
    Тебе нужны слова иные.
    Иная, страшная пора.
    …Вот грозно стала Синьория,
    И перед нею два костра.
    
    Один, как шкура леопарда,
    Разнообразен, вечно нов.
    Там гибнет «Леда» Леонардо
    Средь благовоний и шелков.
    
    Другой, зловещий и тяжелый,
    Как подобравшийся дракон,
    Шипит: «Вотще Савонароллой
    Мой дом державный потрясен».
    
    Они ликуют, эти звери,
    А между них, потупя взгляд,
    Изгнанник бедный, Алигьери,
    Стопой неспешной сходит в Ад.


    Фра Беато Анджелико

    В стране, где гиппогриф веселый льва
    Крылатого зовет играть в лазури,
    Где выпускает ночь из рукава
    Хрустальных нимф и венценосных фурий;
    
    В стране, где тихи гробы мертвецов,
    Но где жива их воля, власть и сила,
    Средь многих знаменитых мастеров,
    Ах, одного лишь сердце полюбило.
    
    Пускай велик небесный Рафаэль,
    Любимец бога скал, Буонаротти,
    Да Винчи, колдовской вкусивший хмель,
    Челлини, давший бронзе тайну плоти.
    
    Но Рафаэль не греет, а слепит,
    В Буонаротти страшно совершенство,
    И хмель да Винчи душу замутит,
    Ту душу, что поверила в блаженство
    
    На Фьезоле, средь тонких тополей,
    Когда горят в траве зеленой маки,
    И в глубине готических церквей,
    Где мученики спят в прохладной раке.
    
    На всем, что сделал мастер мой, печать
    Любви земной и простоты смиренной.
    О да, не все умел он рисовать,
    Но то, что рисовал он, — совершенно.
    
    Вот скалы, рощи, рыцарь на коне, —
    Куда он едет, в церковь иль к невесте?
    Горит заря на городской стене,
    Идут стада по улицам предместий;
    
    Мария держит Сына Своего,
    Кудрявого, с румянцем благородным,
    Такие дети в ночь под тождество
    Наверно снятся женщинам бесплодным;
    
    И так нестрашен связанным святым
    Палач, в рубашку синюю одетый,
    Им хорошо под нимбом золотым:
    И здесь есть свет, и там — иные светы.
    
    А краски, краски — ярки и чисты,
    Они родились с ним и с ним погасли.
    Преданье есть: он растворял цветы
    В епископами освященном масле.
    
    И есть еще преданье: серафим
    Слетал к нему, смеющийся и ясный,
    И кисти брал и состязался с ним
    В его искусстве дивном… но напрасно.
    
    Есть Бог, есть мир, они живут вовек,
    А жизнь людей мгновенна и убога,
    Но все в себе вмещает человек,
    Который любит мир и верит в Бога.


    Франции

    Франция, на лик твой просветленный
    Я еще, еще раз обернусь,
    И, как в омут, погружусь, бездонный,
    В дикую мою, родную Русь.
    
    Ты была ей дивною мечтою,
    Солнцем стольких несравненных лет,
    Но назвать тебя своей сестрою,
    Вижу, вижу, было ей не след.
    
    Только небо в заревых багрянцах
    Отразило пролитую кровь,
    Как во всех твоих республиканцах
    Пробудилось рыцарское вновь.
    
    Вышли, кто за что: один — чтоб в море
    Флаг трехцветный вольно пробегал,
    А другой — за дом на косогоре,
    Где еще ребенком он играл;
    
    Тот — чтоб милой в память их разлуки
    Принесли «Почетный легион»,
    Этот — так себе, почти от скуки,
    И средь них отважнейшим был он!
    
    Мы собрались, там поклоны клали,
    Ангелы нам пели с высоты,
    А бежали — женщин обижали,
    Пропивали ружья и кресты.
    
    Ты прости нам, смрадным и незрячим,
    До конца униженным, прости!
    Мы лежим на гноище и плачем,
    Не желая Божьего пути.
    
    В каждом, словно саблей исполина,
    Надвое душа рассечена,
    В каждом дьявольская половина
    Радуется, что она сильна.
    
    Вот, ты кличешь: — «Где сестра Россия,
    Где она, любимая всегда?»
    Посмотри наверх: в созвездьи Змия
    Загорелась новая звезда.


    Франция

    О, Франция, ты призрак сна,
    Ты только образ, вечно милый,
    Ты только слабая жена
    Народов грубости и силы.
    
    Твоя разряженная рать,
    Твои мечи, твои знамена —
    Они не в силах отражать
    Тебе враждебные племена.
    
    Когда примчалася война
    С железной тучей иноземцев,
    То ты была покорена
    И ты была в плену у немцев.
    
    И раньше… вспомни страшный год,
    Когда слабел твой гордый идол,
    Его испуганный народ
    Врагу властительному выдал.
    
    Заслыша тяжких ратей гром,
    Ты трепетала, словно птица,
    И вот, на берегу глухом
    Стоит великая гробница.
    
    А твой веселый, звонкий рог,
    Победный рог завоеваний,
    Теперь он беден и убог,
    Он только яд твоих мечтаний.
    
    И ты стоишь, обнажена,
    На золотом роскошном троне,
    Но красота твоя, жена,
    Тебе спасительнее брони.
    
    Где пел Гюго, где жил Вольтер,
    Страдал Бодлер, богов товарищ,
    Там не посмеет изувер
    Плясать на зареве пожарищ.
    
    И если близок час войны,
    И ты осуждена к паденью,
    То вечно будут наши сны
    С твоей блуждающею тенью.
    
    И нет, не нам, твоим жрецам,
    Разбить в куски скрижаль закона
    И бросить пламя в Notre-Dame,
    Разрушить стены Пантеона.
    
    Твоя война — для нас война,
    Покинь же сумрачные станы,
    Чтоб песней звонкой, как струна,
    Целить запекшиеся раны.
    
    Что значит в битве алость губ?!
    Ты только сказка, отойди же.
    Лишь через наш холодный труп
    Пройдут враги, чтоб быть в Париже. 


    январь 1907

    Хокку

    Вот девушка с газельими глазами
    Выходит замуж за американца,
    Зачем Колумб Америку открыл?


    1917

    Христос

    Он идет путем жемчужным
    По садам береговым,
    Люди заняты ненужным,
    Люди заняты земным.
    
    «Здравствуй, пастырь! Рыбарь, здравствуй!
    Вас зову я навсегда,
    Чтоб блюсти иную паству
    И иные невода.
    
    «Лучше ль рыбы или овцы
    Человеческой души?
    Вы, небесные торговцы,
    Не считайте барыши!
    
    Ведь не домик в Галилее
    Вам награда за труды, —
    Светлый рай, что розовее
    Самой розовой звезды.
    
    Солнце близится к притину,
    Слышно веянье конца,
    Но отрадно будет Сыну
    В Доме Нежного Отца».
    
    Не томит, не мучит выбор,
    Что пленительней чудес?!
    И идут пастух и рыбарь
    За искателем небес.


    * * *

    Цепи башен
    И могил —
    Дик и страшен
    Верхний Нил.
    
    Солнцем рощи
    Сожжены,
    Пальмы мощны
    И черны.
    
    У Нубийца
    Мрачный взор —
    Он убийца,
    Дерзкий вор.
    
    Было время —
    Время гроз,
    Это племя
    Поднялось.
    
    Верный правде
    Воин бед,
    Поднял махди
    Стяг побед.
    
    Чрез овраги
    И бурьян
    Шли бродяги
    В Омдурман.
    
    И в Хартуме
    Он закон
    Вверил руми,
    Пал Гордон.
    
    Где смеялся
    Хищный вождь,
    Проливался
    Красный дождь.
    
    Где он правил
    Шабаши
    Он поставил
    Пустоши.
    
    Да кладбища
    И бе стен,
    Львов жилища
    Да гиен.
    
    Умер жирный…
    И опять
    Пахарь мирный
    Стал пахать.
    
    Пароходы
    Пенят Нил
    У Фашоды,
    Как у вил.
    
    Но над местом
    Гладких вод
    Пусть безвестный
    Не заснет.
    
    Купы лилий
    Здесь красны,
    Не забыли
    Здесь войны.
    
    У нубийца
    Мрачный взор,
    Он убийца
    С давних пор.


    Читатель книг

    Читатель книг, и я хотел найти
    Мой тихий рай в покорности сознанья,
    Я их любил, те странные пути,
    Где нет надежд и нет воспоминанья.
    
    Неутомимо плыть ручьями строк,
    В проливы глав вступать нетерпеливо,
    И наблюдать, как пенится поток,
    И слушать гул идущего прилива!
    
    Но вечером... О, как она страшна,
    Ночная тень за шкафом, за киотом,
    И маятник, недвижный, как луна,
    Что светит над мерцающим болотом!


    <1909>

    * * *

    Что я прочел? Вам скучно, Лери,
    И под столом лежит Сократ,
    Томитесь Вы по древней вере?
    — Какой отличный маскарад!
    Вот я в моей каморке тесной
    Над Вашим радуюсь письмом.
    Как шапка Фауста прелестна
    Над милым девичьим лицом.
    Я был у Вас, совсем влюбленный,
    Ушел, сжимаясь от тоски,
    Ужасней шашки занесенной,
    Жест отстраняющей руки.
    Но сохранил воспоминанье
    О дивных и тревожных днях,
    Мое пугливое мечтанье
    О Ваших сладостных глазах.
    Ужель опять я их увижу,
    Замру от боли и любви
    И к ним, сияющим, приближу
    Татарские глаза мои?!
    И вновь начнутся наши встречи,
    Блужданья ночью наугад,
    И наши озорные речи,
    И Острова, и Летний Сад?!
    Но, ах, могу ль я быть не хмурым,
    Могу ль сомненья подавить?
    Ведь меланхолия амуром
    Хорошим вряд ли может быть.
    И, верно, день застал, серея,
    Сократа снова на столе,
    Зато «Эмали и камеи»
    С «Колчаном» в самой пыльной мгле.
    Так вы, похожая на кошку,
    Ночному молвили «Прощай» —
    И мчит Вас в Психоневроложку,
    Гудя и прыгая, трамвай.


    Швеция

    Страна живительной прохлады
    Лесов и гор гудящих, где
    Всклокоченные водопады
    Ревут, как будто быть беде.
    
    Для нас священная навеки
    Страна, ты помнишь ли, скажи,
    Тот день, как из Варягов в Греки
    Пошли суровые мужи?
    
    Ответь, ужели так и надо,
    Чтоб был, свидетель злых обид,
    У золотых ворот Царьграда
    Забыт Олегов медный щит?
    
    Чтобы в томительные бреды
    Опять поникла, как вчера,
    Для славы, силы и победы
    Тобой подъятая сестра?
    
    И неужель твой ветер свежий
    Вотще нам в уши сладко выл,
    К Руси славянской, печенежьей
    Вотще твой Рюрик приходил?


    Шестое чувство

    Прекрасно в нас влюбленное вино
    И добрый хлеб, что в печь для нас садится,
    И женщина, которою дано,
    Сперва измучившись, нам насладиться.
    
    Но что нам делать с розовой зарей
    Над холодеющими небесами,
    Где тишина и неземной покой,
    Что делать нам с бессмертными стихами?
    
    Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать.
    Мгновение бежит неудержимо,
    И мы ломаем руки, но опять
    Осуждены идти всё мимо, мимо.
    
    Как мальчик, игры позабыв свои,
    Следит порой за девичьим купаньем
    И, ничего не зная о любви,
    Все ж мучится таинственным желаньем;
    
    Как некогда в разросшихся хвощах
    Ревела от сознания бессилья
    Тварь скользкая, почуя на плечах
    Еще не появившиеся крылья;
    
    Так век за веком - скоро ли, Господь? -
    Под скальпелем природы и искусства
    Кричит наш дух, изнемогает плоть,
    Рождая орган для шестого чувства.


    1921

    Экваториальный лес

    Я поставил палатку на каменном склоне
    Абиссинских, сбегающих к западу, гор
    И беспечно смотрел, как пылают закаты
    Над зеленою крышей далеких лесов.
    
    Прилетали оттуда какие-то птицы
    С изумрудными перьями в длинных хвостах,
    По ночам выбегали веселые зебры,
    Мне был слышен их храп и удары копыт.
    
    И однажды закат был особенно красен,
    И особенный запах летел от лесов,
    И к палатке моей подошел европеец,
    Исхудалый, небритый, и есть попросил.
    
    Вплоть до ночи он ел неумело и жадно,
    Клал сардинки на мяса сухого ломоть,
    Как пилюли проглатывал кубики магги
    И в абсент добавлять отказался воды.
    
    Я спросил, почему он так мертвенно бледен,
    Почему его руки сухие дрожат,
    Как листы… — «Лихорадка великого леса», —
    Он ответил и с ужасом глянул назад.
    
    Я спросил про большую открытую рану,
    Что сквозь тряпки чернела на впалой груди,
    Что с ним было — «Горилла великого леса», —
    Он сказал и не смел оглянуться назад.
    
    Был с ним карлик, мне по пояс, голый и черный,
    Мне казалось, что он не умел говорить,
    Точно пес он сидел за своим господином,
    Положив на колени бульдожье лицо.
    
    Но когда мой слуга подтолкнул его в шутку,
    Он оскалил ужасные зубы свои
    И потом целый день волновался и фыркал
    И раскрашенным дротиком бил по земле.
    
    Я постель предоставил усталому гостю,
    Лег на шкурах пантер, но не мог задремать,
    Жадно слушая длинную дикую повесть,
    Лихорадочный бред пришлеца из лесов.
    
    Он вздыхал — «Как темно… этот лес бесконечен…
    Не увидеть нам солнца уже никогда…
    Пьер, дневник у тебя На груди под рубашкой..
    Лучше жизнь потерять нам, чем этот дневник!
    
    «Почему нас покинули черные люди
    Горе, компасы наши они унесли…
    Что нам делать Не видно ни зверя, ни птицы;
    Только посвист и шорох вверху и внизу!
    
    «Пьер, заметил костры Там наверное люди…
    Неужели же мы, наконец, спасены
    Это карлики… сколько их, сколько собралось…
    Пьер, стреляй! На костре — человечья нога!
    
    «В рукопашную! Помни, отравлены стрелы…
    Бей того, кто на пне… он кричит, он их вождь…
    Горе мне! На куски разлетелась винтовка…
    Ничего не могу… повалили меня…
    
    «Нет, я жив, только связан… злодеи, злодеи,
    Отпустите меня, я не в силах смотреть!..
    Жарят Пьера… а мы с ним играли в Марселе,
    На утесе у моря играли детьми.
    
    «Что ты хочешь, собака Ты встал на колени
    Я плюю на тебя, омерзительный зверь!
    Но ты лижешь мне руки Ты рвешь мои путы
    Да, я понял, ты богом считаешь меня…
    
    «Ну, бежим! Не бери человечьего мяса,
    Всемогущие боги его не едят…
    Лес… о, лес бесконечный… я голоден, Акка,
    Излови, если можешь, большую змею!» —
    
    Он стонал и хрипел, он хватался за сердце
    И на утро, почудилось мне, задремал;
    Но когда я его разбудить, попытался,
    Я увидел, что мухи ползли по глазам.
    
    Я его закопал у подножия пальмы,
    Крест поставил над грудой тяжелых камней,
    И простые слова написал на дощечке
    — Христианин зарыт здесь, молитесь о нем.
    
    Карлик, чистя свой дротик, смотрел равнодушно,
    Но, когда я закончил печальный обряд,
    Он вскочил и, не крикнув, помчался по склону,
    Как олень, убегая в родные леса.
    
    Через год я прочел во французских газетах,
    Я прочел и печально поник головой
    — Из большой экспедиции к Верхнему Конго
    До сих пор ни один не вернулся назад.


    Это было не раз

    Это было не раз, это будет не раз
    В нашей битве глухой и упорной:
    Как всегда, от меня ты теперь отреклась,
    Завтра, знаю, вернёшься покорной.
    
    Но зато не дивись, мой враждующий друг,
    Враг мой, схваченный тёмной любовью,
    Если стоны любви будут стонами мук,
    Поцелуи — окрашены кровью. 


    <1910>

    * * *

    Этот город воды, колонад и мостов,
    Верно, снился тому, кто сжимая виски,
    Упоительный опиум странных стихов,
    Задыхаясь, вдыхал после ночи тоски.
    
    В освещенных витринах горят зеркала,
    Но по улицам крадется тихая темь,
    А колонна крылатого льва подняла,
    И гиганты на башне ударили семь.
    
    На соборе прохожий еще различит
    Византийских мозаик торжественный блеск
    И услышит, как с темной лагуны звучит
    Возвращаемый медленно волнами плеск.


    Юг

    За то, что я теперь спокойный
    И умерла моя свобода,
    О самой светлой, о самой стройной
    Со мной беседует природа.
    
    В дали, от зноя помертвелой,
    Себе и солнцу буйно рада,
    О самой стройной, о самой белой
    Звенит немолчная цикада.
    
    Увижу ль пены побережной
    Серебряное колыханье,-
    О самой белой, о самой нежной
    Поет мое воспоминанье.
    
    Вот ставит ночь свои ветрила
    И тихо по небу струится,-
    О самой нежной, о самой милой
    Мне пестрокрылый сон приснится.


    Юдифь

    Какой мудрейшею из мудрых пифий
    Поведан будет нам нелицемерный
    Рассказ об иудеянке Юдифи,
    О вавилонянине Олоферне?
    
    Ведь много дней томилась Иудея,
    Опалена горячими ветрами,
    Ни спорить, ни покорствовать не смея,
    Пред красными, как зарево, шатрами.
    
    Сатрап был мощен и прекрасен телом,
    Был голос у него как гул сраженья,
    И всё же девушкой не овладело
    Томительное головокруженье.
    
    Но, верно, в час блаженный и проклятый,
    Когда, как омут, приняло их ложе,
    Поднялся ассирийский бык крылатый,
    Так странно с ангелом любви несхожий.
    
    Иль, может быть, в дыму кадильниц рея
    И вскрикивая в грохоте тимпана,
    Из мрака будущего Саломея
    Кичилась головой Иоканаана.
    


    * * *

    Я в лес бежал из городов,
    В пустыню от людей бежал...
    Теперь молиться я готов,
    Рыдать, как прежде не рыдал.
    
    Вот я один с самим собой...
    Пора, пора мне отдохнуть:
    Свет беспощадный, свет слепой
    Мой выпил мозг, мне выжег грудь,
    
    Я страшный грешник, я злодей:
    Мне Бог бороться силы дал,
    Любил я правду и людей;
    Но растоптал свой идеал...
    
    Я мог бороться, но, как раб,
    Позорно струсив, отступил
    И, говоря: "увы, я слаб!",
    Свои стремленья задавил...
    
    Я страшный грешник, я злодей...
    Прости, Господь, прости меня,
    Душе измученной моей
    Прости, раскаянье ценя!..
    
    Есть люди с пламенной душой,
    Есть люди с жаждою добра,
    Ты им вручи свой стяг святой,
    Их манит, их влечет борьба.
          Меня ж прости!..


    <1902>, Тифлис

    * * *

    Я вырван был из жизни тесной,
    Из жизни скудной и простой
    Твоей мучительной, чудесной,
    Неотвратимой красотой.
    
    И умер я... и видел пламя,
    Не виданное никогда:
    Пред ослепленными глазами
    Светилась синяя звезда.
    
    Преображая дух и тело,
    Напев вставал и падал вновь.
    То говорила и звенела
    Твоя поющей лютней кровь.
    
    И запах огненней и слаще
    Всего, что в жизни я найду,
    И даже лилии, стоящей
    В высоком ангельском саду.
    
    И вдруг из глуби осиянной
    Возник обратно мир земной.
    Ты птицей раненой нежданно
    Затрепетала предо мной.
    
    Ты повторяла: «Я страдаю»,
    Но что же делать мне, когда
    Я наконец так сладко знаю,
    Что ты — лишь синяя звезда.


    * * *

    Я говорил: «Ты хочешь, хочешь?
    Могу я быть тобой любим?
    Ты счастье странное пророчишь
    Гортанным голосом твоим.
    
    А я плачу за счастье много,
    Мой дом — из звезд и песен дом,
    И будет сладкая тревога
    Расти при имени твоем.
    
    И скажут: "Что он? Только скрипка,
    Покорно плачущая, он,
    Ее единая улыбка
    Рождает этот дивный звон".
    
    И скажут: «То луна и море,
    Двояко отраженный свет,—
    И после:— О какое горе,
    Что женщины такой же нет!"»
    
    Но, не ответив мне ни слова,
    Она задумчиво прошла,
    Она не сделала мне злого,
    И жизнь по-прежнему светла.
    
    Ко мне нисходят серафимы,
    Пою я полночи и дню,
    Но вместо женщины любимой
    Цветок засушенный храню.


    1917

    * * *

    Я до сих пор не позабыл
    Цветов в задумчивом раю,
    Песнь ангелов и блеск их крыл,
    Ее, избранницу мою.
    
    Стоит ее хрустальный гроб
    В стране, откуда я ушел,
    Но так же нежен гордый лоб,
    Уста — цветы, что манят пчел.
    
    Я их слезами окроплю
    (Щадить не буду я свое),
    И станет розой темный плюш,
    Обвив, воскресшую, ее.


    Я и вы

    Да, я знаю, я вам не пара,
    Я пришел из другой страны,
    И мне нравится не гитара,
    А дикарский напев зурны.
    
    Не по залам и по салонам,
    Темным платьям и пиджакам -
    Я читаю стихи драконам,
    Водопадам и облакам.
    
    Я люблю - как араб в пустыне
    Припадает к воде и пьет,
    А не рыцарем на картине,
    Что на звезды смотрит и ждет.
    
    И умру я не на постели,
    При нотариусе и враче,
    А в какой-нибудь дикой щели,
    Утонувшей в густом плюще,
    
    Чтоб войти не во всем открытый,
    Протестантский, прибранный рай,
    А туда, где разбойник и мытарь
    И блудница крикнут: вставай!


    * * *

    Я конквистадор в панцире железном,
    Я весело преследую звезду,
    Я прохожу по пропастям и безднам
    И отдыхаю в радостном саду.
    
    Как смутно в небе диком и беззвездном!
    Растет туман... но я молчу и жду
    И верю, я любовь свою найду...
    Я конквистадор в панцире железном.
    
    И если нет полдневных слов звездам,
    Тогда я сам мечту свою создам
    И песней битв любовно зачарую.
    
    Я пропастям и бурям вечный брат,
    Но я вплету в воинственный наряд
    Звезду долин, лилею голубую.


    <Осень 1905>

    * * *

         О. Н. Арбениной
    
    Я молчу — во взорах видно горе,
    Говорю — слова мои так злы!
    Ах! когда ж я вновь увижу море,
    Синие и пенные валы,
    
    Белый парус, белых, белых чаек
    Или ночью длинный лунный мост,
    Позабыв о прошлом и не чая
    Ничего в грядущем кроме звезд?!
    
    Видно, я суровому Нерею
    Мог когда-то очень угодить,
    Что теперь — его, и не умею
    Ни полей, ни леса полюбить.
    
    Боже, будь я самым сильным князем,
    Но живи от моря вдалеке,
    Я б, наверно, повалившись наземь,
    Грыз ее и бил в слепой тоске.


    * * *

    Я не прожил, я протомился
    Половину жизни земной,
    И, Господь, вот Ты мне явился
    Невозможной такой мечтой.
    
    Вижу свет на горе Фаворе
    И безумно тоскую я,
    Что взлюбил и сушу и море,
    Весь дремучий сон бытия;
    
    Что моя молодая сила
    Не смирилась перед Твоей,
    Что так больно сердце томила
    Красота Твоих дочерей.
    
    Но любовь разве цветик алый,
    Чтобы ей лишь мгновенье жить,
    Но любовь разве пламень малый,
    Что ее легко погасить?
    
    С этой тихой и грустной думой
    Как-нибудь я жизнь дотяну,
    А о будущей Ты подумай,
    Я и так погубил одну.


    * * *

    Я откинул докучную маску,
    Мне чего-то забытого жаль…
    Я припомнил старинную сказку
    Про священную чашу Грааль.
    
    Я хотел побродить по селеньям,
    Уходить в неизвестную даль,
    Приближаясь к далеким владеньям
    Зачарованной чаши Грааль.
    
    Но таить мы не будем рыданья,
    О, моя золотая печаль!
    Только чистым даны созерцанья
    Вечно радостной чаши Грааль.
    
    Разорвал я лучистые нити,
    Обручавшие мне красоту; —
    Братья, сестры, скажите, скажите,
    Где мне вновь обрести чистоту?


    * * *

             М. М. М.
    
    Я песни слагаю во славу твою
    Затем, что тебя я безумно люблю,
    Затем, что меня ты не любишь.
    Я вечно страдаю и вечно грущу,
    Но, друг мой прекрасный, тебя я прощу
    За то, что меня ты погубишь.
    Так раненный в сердце шипом соловей
    О розе-убийце поет всё нежней
    И плачет в тоске безнадежной,
    А роза, склонясь меж зеленой листвы,
    Смеется над скорбью его, как и ты,
    О друг мой, прекрасный и нежный.
    


    * * *

    Я помню, я помню, носились тучи
    По небу желтому, как новая медь,
    И ты мне сказала: «Да, было бы лучше,
    Было бы лучше мне умереть».
    
    «Неправда, — сказал я, — и этот ветер,
    И все, что было, рассеется сном,
    Помолимся Богу, чтоб прожить этот вечер,
    А завтра на утро мы все поймем.»
    
    И ты повторяла: «Боже, Боже!..»
    Шептала: «Скорее… одна лишь ночь…»
    И вдруг задохнулась: «Нет, Он не может,
    Нет, Он не может уже помочь!»


    * * *

    Я рад, что он уходит, чад угарный,
    Мне двадцать лет тому назад сознанье
    Застлавший, как туман кровавый очи
    Схватившемуся в ярости за нож;
    Что тело женщины меня не дразнит,
    Что слово женщины меня не ранит,
    Что я в ветвях не вижу рук воздетых,
    Не слышу вздохов в шорохе травы.
    
    Высокий дом Господь себе построил
    На рубеже своих святых владений
    С владеньями владыки Люцифера…


    до 3 августа 1921 года

    * * *

    Я сам над собой насмеялся,
    И сам я себя обманул,
    Когда мог подумать, что в мире
    Есть что-нибудь кроме тебя.
    
    Лишь белая, в белой одежде,
    Как в пеплуме древних богинь,
    Ты держишь хрустальную сферу
    В прозрачных и тонких перстах.
    
    А все океаны, все горы,
    Архангелы, люди, цветы -
    Они в хрустале отразились
    Прозрачных девических глаз.
    
    Как странно подумать, что в мире
    Есть что-нибудь кроме тебя,
    Что сам я не только ночная
    Бессонная песнь о тебе.
    
    Но свет у тебя за плечами,
    Такой ослепительный свет,
    Там длинные пламени реют,
    Как два золоченых крыла.


    Август 1921

    * * *

    Я, что мог быть лучшей из поэм,
    Звонкой скрипкой или розой белою,
    В этом мире сделался ничем,
    Вот живу и ничего не делаю.
    
    Часто больно мне и трудно мне,
    Только даже боль моя какая-то,
    Не ездок на огненном коне,
    А томленье и пустая маята.
    
    Ничего я в жизни не пойму,
    Лишь шепчу: "Пусть плохо мне приходится,
    Было хуже Богу моему
    И больнее было Богородице".


    Ягуар

    Странный сон увидел я сегодня:
    Снилось мне, что я сверкал на небе,
    Но что жизнь, чудовищная сводня,
    Выкинула мне недобрый жребий.
    
    Превращен внезапно в ягуара,
    Я сгорал от бешеных желаний,
    В сердце - пламя грозного пожара,
    В мускулах - безумье содроганий.
    
    И к людскому крался я жилищу
    По пустому сумрачному полю
    Добывать полуночную пищу,
    Богом мне назначенную долю.
    
    Но нежданно в темном перелеске
    Я увидел нежный образ девы
    И запомнил яркие подвески,
    Поступь лани, взоры королевы.
    
    "Призрак Счастья, Белая Невеста"...
    Думал я, дрожащий и смущенный,
    А она промолвила: "Ни с места!"
    И смотрела тихо и влюбленно.
    
    Я молчал, ее покорный кличу,
    Я лежал, ее окован знаком,
    И достался, как шакал, в добычу
    Набежавшим яростным собакам.
    
    А она прошла за перелеском
    Тихими и легкими шагами,
    Лунный луч кружился по подвескам,
    Звезды говорили с жемчугами.


    <Июль 1907>, Париж



    Всего стихотворений: 428



  • Количество обращений к поэту: 9228







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия