Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Василий Петрович Петров

Василий Петрович Петров (1736-1799)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Галактиону Ивановичу Силову

    Так, Силов! рассвело, воспрянем ото сна, 
    Нас бодрствовать манит прекрасная весна; 
    Растворим чувствия, способности разбудим 
    И размышленьем мысль быстряе течь принудим. 
    Сильна привычка всех успехом наделять; 
    Стреляньем учатся без промаху стрелять. 
    Талантам надобны возделанья всегдашни, 
    Произращают терн сброшенные пашни. 
    Теряет прытость конь, в поездах не служа, 
    Меч праздный, сколь ни остр, снедает вредна ржа. 
    Ум пищи требует, и знать его стремленье; 
    Самой души душа есть хвально упражненье. 
    Всё можно одолеть упорностью труда, 
    Берут высокие присту?пом города. 
    Коль станем спать, или сидеть поджав мы руки, 
    Не канут с небеси нам сами в мозг науки; 
    Пот нужен, пот сего к снисканию добра, 
    Оно нетленнее и злата и сребра. 
    Есть всем вещам цена, богатый в чин доступит, 
    Но просвещения он пенязьми не купит. 
    Царь вотчины дарит и гордый блеск честей, 
    Но царь не даст ума и живости страстей. 
    Свет мыслей бдением приобретают люди, 
    От нашей собственной здесь всё зависит груди. 
    Пускай науки сей протек, как исполин, 
    Проник во глубину безвестных нам причин, 
    Раченьем знаменит он сделался и славен; 
    Но вспять озрися: он нам некогда был равен. 
    Взгляни, как учатся орлиные птенцы 
    Летать, куда ведут предтечи их отцы: 
    Сперва со дерева на древо прелетают 
    И круги в воздухе недлинны содевают; 
    По сем, со возрастом, оставя низкость гнезд, 
    Дерзают выше туч и горних ищут звезд; 
    По возмужании, паря под небесами, 
    Взирают бодрыми на солнце очесами. 
    Не вдруг великие свершаются дела, 
    Для предприятий грудь колико ни смела: 
    К высокому наук прекрасен путь чертогу, 
    Но труден; восходить пристоит понемногу. 
    Устанешь коль бежать, сколь ни был бы охоч, 
    Почий, и отдых вновь твою восставит мочь. 
    В отворенны наук нас время вводит двери; 
    Науки времени, а не мгновенья дщери. 
    Не прочны ранние на дереве плоды, 
    Так прежде своея созревший ум чреды. 
    От торопливости успеха нет безмерной; 
    Здесь лучше много крат шаг медленный, но верный. 
    Рассудка быть должна к премудрости любовь, 
    Что чтеши, превращать, как пищу в сок и кровь. 
    От углубленья дум мы в знаньи возмогаем, 
    Болтливы без ума суть равны с попугаем. 
    Кто речи лишь плодит, не мыслити привык, 
    Тот пекся изострить не разум, но язык. 
    Сама с собою мысль беседовати любит 
    И, напряжась, успех в молчании сугубит. 
    В уединении быть мило соловью, 
    И упражнять гортань во мраке древ свою. 
    Внимание наук препоны побеждает, 
    И лишь восторженный ум важное рождает. 
    Так, Силов, ободрясь, восчувствуем наш жар 
    И изнесем души во благо время дар. 
    Нам тот же дышит ветр, и то же солнце светит, 
    Коснемся точки той, к которой дух наш метит. 
    Природа, небеси вседаровита дщерь, 
    Без зависти делит, как прежде, и теперь; 
    Убогие и те, что носят титлы славны, 
    При всей их разности друг с другом часто равны. 
    Нередко тот, на ком сияет предков герб, 
    Как месяц полн извне, терпя внутри ущерб. 
    В том смысел счастия обиды заменяет; 
    Так хитрая судьба всех навсе нас равняет. 
    Естественного в ком огня не достает, 
    Сколь много помощи наука ни дает, 
    Не силен вознестись до горней дух степе?ни; 
    Тельцы не бегают так быстро, как елени; 
    Однако тот всегда во сверстниках велик, 
    Кто много приобрел рачением отлик; 
    И нет такой души во свете бесталанной, 
    Труд коея б успех не увенчал желанный. 
    Кого бессмыслию несчастный рок обрек, 
    По крайней мере тот вне общества упрек. 
    Что делать? он ему служити не способен; 
    Как без руля корабль, он плавать не удобен. 
    Но те, которые ни сеют, ни орут, 
    А со жнецами сплошь плоды земные жрут, 
    Те, гнусна саранча, как некакий гнев неба, 
    Не стоят, кажется, ядома ими хлеба. 
    О, сколько изойдет по всякий год кулей 
    На бесполезных сих отечества нулей! 
    Велика истинно, велика то утрата; 
    А вся ему от них вес тучных тел отплата. 
    Их мысль, рука, нога, во благо не скора, 
    Для чувствованья грудь -- дубовая кора; 
    Равны движения лишившейся скотине, 
    Увязшей по уши в неисходимой тине. 
    Ах, смертный сам собой как в пагубу грядет, 
    И ниже своего достоинства падет; 
    Во гнусного себя преобратив урода, 
    Бесстыдно вопиет: скупа к нему природа! 
    Природа обща мать; нет пасынков у ней, 
    Бесчисленных меж нас не та причина пней. 
    Коль многих грубости объемлет тьма проклята: 
    Отцы -- больши ослы, а дети их -- ослята. 
    Коль многих тяготит дебелых мыслей груз, 
    Что дядька их ханжа, иль подлый был француз! 
    В иных с младенчества яд странных дум посеян, 
    Нрав кроткий во других беседой злой развеян; 
    Как воздух спершийся взять сил огню не даст, 
    Лишь воскурится, вдруг и тухнет слабый хвраст: 
    Так нежные души младенственной таланы 
    Сквозь налегающи не сильны встать туманы. 
    Лишь искра щедрыя природы в ней блеснет, 
    Сгустится снова мгла, вдруг искра и заснет, 
    Доколе тлясь умрет, и место возьмет холод. 
    То важно строить дух, пока еще он молод, 
    Усилясь иногда без дядек он парит, 
    Но редко таковы таланты рок дарит: 
    Образованью всё и навыку покорно, 
    Но тем всеместие природы не оспорно. 
    Летая от конца вселенной до конца, 
    Она всещедрой льет рукою жар в сердца. 
    От юга Александр, огнем души не скрытен, 
    Течет победами Востока ненасытен; 
    Борея шумного из ледовитых недр, 
    Чистейших полон плам, возник великий Петр, 
    Наполня кой чудес неслыханных вселенну, 
    Оставил оную надолго изумленну; 
    Тогда, что своили себе лишь смысла честь, 
    Признались, спесь сложа: и в Норде люди есть. 
    Есть, есть, приди и видь: там те ж поднесь герои, 
    Гремящи теми же побед хвалами строи. 
    В душах детей живет там истый жар отцов, 
    В Екатерининой там плоти дух Петров. 
    Что Северу дары природы неотъемны, 
    То суша вопиет и волны Средиземны; 
    Оттоле звук доброт готовься, свет, внимать, 
    Где в прадеда растет и в дивну Павел мать. 
    Кто смеет пригвождать дар щедра неба к месту, 
    Душевный огнь лепить к клима?ту, будто к тесту? 
    Доводы, философ, на воздухе лови, 
    Созвездия и дол в подкрепу дум зови, 
    Узь наших поры тел, и ожещай нам жилы, 
    Строеньем мозга мерь воображенья силы, 
    Для вожделения, сколь хочешь, кровь хлади, 
    Лишь льду в нее для дел похвальных не клади; 
    Полночны жители тебя смиренно просят, 
    Что шубы на плечах, а в теле души носят: 
    От жару стран других дай нашим часть сердцам, 
    И не подобься тем во древности жрецам, 
    Которые на нутр в гаданиях взирали, 
    А в проречениях без милосердья врали. 
    И ты, что, высоко свою взнимая бровь, 
    Кричишь: "Молчите все, во мне дворянска кровь!" -- 
    Не полагайся ты без меры на породу, 
    Ведь мы не лошади, не разного приплоду; 
    Аравский, правда, конь жарчае, де, других, 
    Но ты не конь; отмен не кажешь нам таких. 
    Иль мнишь, за душу пар вложен в простолюдина, 
    Во место крови дегть, и вместо сердца льдина? 
    Увы, по сих ты пор невежества во тьме, 
    Дач много у тебя, а пустоши в уме. 
    Скажи, почто твоим людьми не слыть крестьянам? 
    Архангелу ты свой, те ровня обезьянам? 
    Чего для, сосунок природы дорогой, 
    Ты чувствуешь в ней мать, всяк мачеху другой? 
    Как жид, которому свет верит без поруки, 
    Всё хочет откупить, в свои всё грабит руки, 
    И вводит тем купцов безденежных в скуду?, -- 
    Сему подобны те завистливцы жиду, 
    Что, мнясь одни небес законными детями, 
    Кромсают для себя всем общий дар ломтями, 
    Не ущербляя нам, несчастным, ни крохи. 
    Но чем виновны мы, какие в нас грехи? 
    Не то ль, что бабки нас простые повивали, 
    И алогубых нимф отцы не призывали? 
    Своими матери кормили нас грудьми; 
    Неужто для сего не можно быть людьми? 
    Что вотчин нет у нас, какое то бесчестье? 
    Добро?та лучшее во всех землях поместье. 
    Что в том, что у тебя орда велика слуг? 
    Но много ль показал ты отчеству заслуг? 
    Веди, как древний грек, ты племя от Зевеса; 
    Без добродетели всё будешь слыть повеса; 
    И родословьем нам сколь слухи ни труди, 
    Архива не спасет, коль искры нет в груди; 
    И пращур твой Приам с прабабушкой Гекубой 
    Лишь повод над тобой насмешки нам сугубой. 
    Так, царик маленький, ты спесь большу сложи, 
    И огнь твоей души, не предков, нам кажи. 
    Глас истины, и глас то божий и народа, 
    Всех старе в свете титл и почестей природа. 
    Таланты в обществах наделали вельмож, -- 
    Так ими поддержи ты рода блеск и множь. 
    Коль в черни малы суть познания степени 
    И добродетелей одне лишь видны тени, 
    В рожденных счастливо мысль здрава цвесть должна: 
    Ошибка всякая в сановнике важна. 
    О боже сохрани! чтоб души были узки 
    Во некоих из тех, что знают по-французски 
    И числят всех изусть учения светил: 
    Толь дух премудрости их свыше посетил. 
    Не срам ли, коль тебя порода к сану близит, 
    А поведение до челядинцев низит; 
    Иль ежели, чему стыжуся верить я, 
    Душ много за тобой, а хуже всех твоя; 
    Не укоризна ли безграмотные предки, 
    Где опыты доброт сияли толь нередки? 
    Языкам изучась, пив мудрости от струй, 
    Блюдись, чтоб не был ты на всех языках буй 
    И, презираючи всеобщу мать природу, 
    Не стался извергу подобен иль уроду, 
    Кой мощен лишь людских ко умноженью зол: 
    Бодет, как бешеный, кого ни встретит, вол. 
    Те огненны сердца, те царствия подпоры, 
    Что жертвовать собой в его защиту скоры, 
    Верховно на земли блаженство ставят в нем 
    И в тысячах родят огонь своим огнем, 
    Подвижники доброт, другим лишь в пользу сильны, 
    Те духи, к отчеству любовью многокрильны, 
    Взлетающи похвал на крилу выше мер, -- 
    Те будут пусть тебе, сын счастия, пример. 
    Подобная в тебе ко общу благу ревность 
    Докажет твоего скоряе рода древность, -- 
    Не пудра, гордый шаг и тщетный платья блеск; 
    Достоинством хвалы, не златом купят плеск.


    1772 (?)

    Должности общежития

    Из сочинений господина Томаса
    
    Проснись, о смертный человек! 
    И сделайся полезным свету; 
    Последуй истины совету: 
    В беспечности не трать свой век. 
    Летит не возвращаясь время, -- 
    Спеши пороков свергнуть бремя: 
    Заутра смерть тебя ссечет, 
    Во гроб заутра вовлечет. 
    
    Ты ль хочешь слыть словесна тварь, 
    Весь в подлу праздность погруженный! 
    Твой ею ум изнеможенный 
    Страстей твоих коль слабый царь! 
    Не с тем ли человек родится, 
    Да в жизни действует, трудится? 
    В бездействии порочном жить 
    Есть прежде смерти мертвым быть. 
    
    Взведи, беспечный, о?крест взор 
    На мира здание прекрасно; 
    Коль твари в нем текут согласно! 
    Коль строен оных зрится хор! 
    Не все ли тщатся совокупно 
    Свой долг исполнить непреступно? 
    На месте всё своем стоит; 
    Союз взаимный всё крепит. 
    
    Воздушну густость чистит ветр, 
    Но воздух жмет в пределах воды; 
    Чтоб жатвой угобзить народы, 
    Бьет влага из подземных недр; 
    Браздами восприято семя 
    Приносит плод в урочно время; 
    Огнь есть питание всему, 
    Огню всё пища самому. 
    
    Но ты, что дар поемлешь свой, 
    Ты, тварь, всем тварям предпочтенна, 
    Душей бессмертной одаренна, 
    Мечтаешь, что на круг земной 
    Ты брошен на конец безвестный, 
    Лишь праздный зритель поднебесной! 
    Един вне общей связи ты, 
    Вне всех томящей суеты! 
    
    Еще как не был ты рожден, 
    Тебе заслуги показали, 
    Законы предки написали, 
    В твой щит воздвигли крепость стен; 
    Чрез попечения несчетны, 
    Чрез труд и опыт долголетны, 
    Приуготовили, любя 
    Свой род, науки для тебя. 
    
    Тот кров, где ты без страху спишь, 
    Спокойность твоего жилища, 
    И хлеб, твоя всегдашня пища, 
    Чем мочь утраченну крепишь, 
    Твои довольствия, утехи 
    И самы нужды, неуспехи 
    Тебе немолчно вопиют, 
    Чтоб ты любил полезный труд. 
    
    Скажи мне, отчество заслуг 
    Твоих сколь много ощутило? 
    О, если б хоть сие пронзило 
    Воспоминание твой дух! 
    Иль ждешь, чтобы гражданства члены, 
    Отчаясь твоея премены, 
    Живого плакали тебя, 
    О том, что умрешь, не скорбя. 
    
    О, срам и студ Европы всей, 
    Плачевна наших дней судьбина! 
    Любезна должность гражданина 
    Забвенна ныне у людей! 
    Источник общих благ и сила, 
    Священна титла, что родила 
    Великих свету душ, увы! 
    У нас презреннее плевы. 
    
    Отечества воспомни труд, 
    Питало как тебя в младенстве; 
    Печется о твоем блаженстве 
    Законов страж, что пишет суд; 
    Герои, тучей стрел покрыты, 
    Падут для твоея защиты, 
    Не зря на ток кровей своих. 
    Скажи, что сделал ты для них? 
    
    То имя сына и отца, 
    Что толь всем мило и прелестно, 
    Тебе ли будет неизвестно! 
    Где толь бесчувственны сердца? 
    Воззри на варваров примеры: 
    Гурон среди своей пещеры, 
    Внутрь обагренных кровью стен, 
    Вкушает сладость сих имен. 
    
    Любви его предлог драгой 
    К нему веселы мещет взгляды, 
    Усмешкой множит в нем отрады, 
    Дарит по трудностях покой; 
    Отец, покрытый сединою, 
    Лежит, склонясь к нему главою: 
    Взгляни, как сын невинных лет 
    Его, лобзая, к персям жмет! 
    
    А ты, натуры отщетясь, 
    Народных бегая соборов 
    И кроясь в темноте затворов, 
    Прервал с собой всю мира связь. 
    Сквозь знаки на лице угрюмы 
    В тебе бесплодны видны думы; 
    Без упражнения и дел, 
    О, как твой дух оледенел! 
    
    Хотя б огнь дружбы распалил 
    Сию во стоике холодность 
    И жизни строгия бесплодность 
    На пользу ближних преклонил! 
    Что сердцу каждого противно, 
    Ты снесть то можешь терпеливно, 
    Оставить свет и не вкусить 
    Драгих утех, любиму быть! 
    
    Ты знай, что дружба ищет душ, 
    К похвальным действам устремленных; 
    Не любит мест уединенных 
    Ее от сердца чтущий муж. 
    Кто друг, бесчувственность пустынна 
    Творит того тяжчайше винна; 
    Без действа мыслей правота 
    Пустая только есть мечта. 
    
    Наш долг друг другу помогать, 
    На возраст не смотря и чины; 
    Правдивы движут нас причины 
    Единокровных подкреплять. 
    Богач! ты нищего насыти, 
    Могущий, слабого защити, 
    Мудрец, невежду умудри, 
    Щадите подданных, цари. 
    
    Ты спишь, а вкруг тебя обстав, 
    Несчастны тяжко воздыхают, 
    Беды отечество терзают, 
    Пороки топчут святость прав! 
    Ты спишь, мы сетуем и просим, 
    Мы скорбный глас к тебе возносим! 
    Простри твой слух: от всех сторон 
    Плачевный слышен вопль и стон. 
    
    Коль много жалостных сирот! 
    Вдовиц, близ врат стоящих ада, 
    И старцев, тающих от глада, 
    Предавших отчеству живот! 
    В оковы тяжки заключенных, 
    Страдать безвинно осужденных! 
    Коль много слезной нищеты 
    И хлад терпящей наготы! 
    
    Ах! ужаснися, трепещи, 
    Чтоб раздраженные их тени, 
    Восстав из преисподней сени, 
    Во дни являясь и в нощи, 
    Рыдать не стали пред тобою, 
    Что ты кончины их виною. 
    Убойся фурий ты лица, 
    Что мучат злобные сердца. 
    
    "Как? мне стать жертвовать собой 
    Блаженству душ неблагодарных, 
    Льстецов, угодников коварных, 
    Корысти ищущих одной! 
    Они, исполненные злобы, 
    Пронзают тех самых утробы, 
    Что их питают и щедрят; 
    Они отцов своих губят. 
    
    Всё в мире жертва иль тиран; 
    Невинность силе уступает; 
    Таланты злато помрачает; 
    Закон от счастия попран. 
    Людей преступных от успеха 
    Доброте там моей помеха. 
    Дай мне в пещере сей умреть, 
    Я света не могу терпеть". 
    
    Итак, тебя порок страшит, 
    Не терпишь ты сердец развратных! 
    Увы, для следствий неприятных 
    Из света праведник бежит! 
    Но если мудрость преселится 
    И честь от смертных удалится, 
    Каков, скажи мне, будет свет, 
    Доброта в коем не живет? 
    
    Должна ль она себя скрывать 
    В пещеры мрачны и глубоки, 
    Тогда как царствуют пороки, 
    Права осуждены молчать? 
    Ах! верь, нет лучшего предмета, 
    Служаща к украшенью света, 
    Как непорочный человек, 
    Кой злости вход к себе пресек. 
    
    Вожди и мудрые земли, 
    Прямые человеков други, 
    Являли им свои заслуги, 
    Хоть в них достоинств не нашли. 
    Ты, вместо чтоб кого оставить, 
    Потщись щедротой злых исправить, 
    Без исключенья всем служи, 
    Неблагодарных обяжи. 
    
    Что нужды дани ждать от них? 
    Твоя прехвальна добродетель, 
    И бог души твоей свидетель, 
    Мала ли мзда заслуг твоих? 
    Тем вящще честь твоя блистает, 
    Что низкость платы презирает; 
    И злость бесчувственных сердец 
    Твой краше делает венец. 
    
    На злая человек течет, 
    Деяний множеством бесстудных 
    Небес удары правосудных 
    Вседневно на себя влечет. 
    Но сколь творца ни огорчает, 
    Творец нань милость расточает; 
    Дождит на плод земный из туч 
    И проливает солнца луч. 


    <1769>

    Его сиятельству графу Григорью Григорьевичу Орлову генваря 25 дня 1771

    Защитник строгого Зинонова закона, 
    О стоик посреди великолепий трона! 
    Которого душа со счастием равна, 
    И жизнь полезными для о?тчества трудами 
    И дел благих плодами, 
    Не пышностью славна. 
    
    Сквозь гласы искренних и ревностных желаний, 
    Сквозь тысящи к тебе усердных восклицаний 
    Возносит ныне свой весела муза тон; 
    Та муза, что благой ущедрена судьбою, 
    Представлена тобою 
    Премудрости пред трон. 
    
    Заприте днесь ваш слух, пугливые невежды, 
    Которых вечным сном отягощенны вежды: 
    С героем я в сей день беседовать хощу; 
    Не розы, не луга, не красные дубровы, 
    Я истины суровы 
    Днесь свету возвещу. 
    
    Богатство, пышность, власть -- всё с нами умирает, 
    Преходит всё, как сон, всё вечность пожирает, 
    Рожденье смертных есть ко смерти первый шаг; 
    Едина тлению добро?та непричастна, 
    Едина не подвластна 
    Мгновенных року благ. 
    
    Уже Рим древний пал, подобно слабой трости, 
    Уже Катоновы во прах истлели кости, 
    Сократов пепл давно в ничто преобращен; 
    Но добродетель их поныне процветает, 
    Как солнце, к нам блистает 
    Из мрачности времен. 
    
    Отцы отечества, всего граждане света, 
    Великие сердца, не мысливши навета, 
    Спокойные в себе, спасительны другим; 
    Они для жития примеры показали, 
    И смертных обязали 
    Сожитием своим. 
    
    Тот изверг естества, кто ближних ненавидит, 
    Тот мал, чтоб честным быть, кто только не обидит, -- 
    По правде человек, кто всем благотворит; 
    Дыхания его немолчный есть свидетель 
    Споспешна добродетель; 
    Он жив, коль всех живит. 
    
    Чтоб быть не одному, он многих созидает, 
    Растит, содействует и жертв не ожидает, 
    Безмездный счастия и радостей творец, 
    Живое божества предвечного зерцало, 
    Что туне всё создало, 
    Множайших луч сердец. 
    
    Те златом и сребром блистающи кумиры, 
    Которым предстоят вотще с слезами сиры, 
    Что тяжку с низших дань за свой взыскуют взор, 
    И щедро лишь сирен, им льстящих, награждают, 
    Те век препровождают 
    Природы всей позор. 
    
    Или прямой конец им жизни неизвестен, 
    С высоким саном дух Сократов не совместен, 
    И должно причитать беспечность их судьбе? 
    Коль так, почто ж тому, что в гордых ненавидим, 
    Орлов! почто мы видим 
    Противное в тебе? 
    
    Ты титлами почтен, и благосерден купно, 
    Кто честен, всем твое достоинство приступно, 
    Друг истины, сердец ценитель, не пород; 
    Полна намерений для отчества полезных 
    Душа твоя, любезных 
    Хранилище доброт. 
    
    Ты радость оныя чрез то усугубляешь, 
    Что радости свои с другими разделяешь, 
    Для всех во обществе, не для себя счастлив; 
    Податель помощи и жизней безнаветных 
    Во существах несчетных, 
    Не во едином жив. 
    
    Течет в свой солнце путь, природы внемля чину, 
    Орлов! ты в свой теки, подобясь исполину; 
    Начни, скончай, начни и паки соверши; 
    Твой труд всегда един и почести не новы, 
    Венцы твои лавровы 
    Покой твоей души. 


    Январь 1771

    Его сиятельству графу Петру Александровичу Румянцеву-Задунайскому

    Герою, муза, будь послушна, 
    Не медля в звонку желвь ударь; 
    Твой глас пространства царь воздушна, 
    Сердечных глас движений царь. 
    О отрасль красная Латоны, 
    Что строишь слух пленящи тоны; 
    Твой арфа, твой кифара, дар, 
    Лаврова ветвь твой, Дафна, жар; 
    Под росским небом дышит воин, 
    Всеродных почестей достоин; 
    Он имя, туркам гром, им вестных ужас гроз, 
    Заемлет от зари румяной, иль от роз; 
    Он роза нам, он терн Махмету; 
    Он, как заря, известен свету. 
    Ты сам его венчай! 
    
    Где, льясь, шумят струи Днепровы, 
    Эдем златочешуйных рыб; 
    Убежища зверей, дубровы 
    Цветут среди взоранных глыб: 
    Как ангел гор и рек хранитель, 
    Тут крылся Колберга теснитель, 
    Стрегущ не дремля свой округ, 
    Ко счастью смертным вождь и друг, 
    Во знаньи разум плодоносен, 
    И сообщать свой свет не косен; 
    Коль непрерывен ток хранима им Днепра, 
    Толь вечен о?крест лил источник он добра; 
    Всем нрава тихостию равен, 
    И более щедротой явен, 
    Как сана высотой. 
    
    Веселости его: святилище Минервы 
    И книга естества, премудрый кою чтет, 
    Которого ни честь, ни зависть не мятет. 
    Как души он селян, так села прерождает: 
    Здесь бить велит ключам, тут рощи насаждает, 
    Бесчисленным семьям суд пишущ гражданин, 
    Домостроитель вдруг, герой и селянин. 
    Так древле Цинцинат, нив собственных оратай, 
    На бранном поле был неустрашимый ратай. 
    Но вертоградарь наш есть редкий дар небес, 
    Он сведеньем Улике, геройством Ахиллес, 
    Могущ своим умом сограждан вразумити, 
    Защи?тить их рукой и сильных рог сломити. 
    Ловитва днесь его: вепрь, заяц и елень; 
    Утеха вся -- древес, садит которы, тень; 
    Во жительстве собой дает пример изрядства, 
    И, как отец среди обильна домочадства, 
    Всех равно любит, всех объемлет, как детей, 
    И кажет тысячи к блаженству им путей: 
    "Не беззаконнуйте; то небо запрещает; 
    Оно карает злых, мзду правым обещает, 
    И множит жита их, и чада, и лета". 
    
    Он суд им тако возвещает, 
    Среди избытка их потреб; 
    Немудрых тако просвещает, 
    Себе врученной сферы Феб; 
    Как страшна буря вдруг дохнула 
    И брани молнией блеснула 
    С полдневной в тихий норд страны; 
    Султан облекся в гром войны, 
    Достигнуть Киева в надежду; 
    Гордыня дмит и галл невежду. 
    Коль мног во древни дни тек в южны гот краи, 
    Толики Мустафа во север шлет рои; 
    То рать вселенной равноспорна, 
    То пруг голодных туча черна, 
    То лютых фурий тьма! 
    
    Ногами бурный конь топочет, 
    Зовущу к бегу вняв трубу, 
    Рвучись опять отведать хочет 
    Знакома подвига судьбу; 
    Возняв главу, протягши выю, 
    В воздушну ржанье шлет стихию; 
    Пустясь несется, как Борей, 
    Лья дым и пламень из ноздрей; 
    Стреле подобен успевает, 
    И ветер гриву возвевает; 
    Всё бодр и смел и быстр, хоть пеною покрыт, 
    Стремится вдаль; дрожит от звонких дол копыт. 
    И се уж поприще кончает; 
    Стяжавца плесками венчает 
    Победоносен сам! 
    
    Так бодрый страж Днепра, вняв Марсов глас, воздвигся; 
    Кипит в его груди геройска гневом кровь, 
    Кипит, напрягшися, отечества любовь: 
    "Коль не по нашему сей свет течет желанью, 
    И должно ставить грудь, и брань свергати бранью, 
    Так по?йдем поражать, и нам бог стрел знаком. 
    Подвигнемся, и свой в напутье возьмем гром". 
    То рекши, молнии летел в поля скорея; 
    И первого застиг, корысть мечу, Гирея, 
    Звиздяща со стремнин, средь скатов и окоп; 
    Несет против него геройских быстрость стоп. 
    Отвсюду заревев, орудья громометны 
    Воспламенившейся открыли ужас Этны; 
    Летящи сквозь эфир железные шары 
    Росят на злостных месть, колеблют нутр горы; 
    Густится мгла черняй, как ночи тень безлунной; 
    Ад адом сперт, умолк снаряд врагов перунный; 
    Их вождь и бодрости и стана обнажен, 
    Бежит с остатком сил, толпой пугливых жен; 
    Предстал пред очи холм, плачевна холм кладбища; 
    Лежат тела вокруг, волков и вранов пища, 
    Когда бы, сжалясь, росс не предал их земле. 
    
    Дымясь кровей татарских паром, 
    Едва обсох российский меч; 
    Всех молний ополчен ударом, 
    Визирь тот нудит вновь извлечь. 
    Сугубы силы чалмоносцов 
    Сугубят жар в ведущем россов. 
    Так Финикс тем сильняй растет, 
    Чем вяща тяжесть сверху жмет. 
    Сперлись, ударились друг с другом, 
    Часть севера со целым югом! 
    Как в море, страх судов, не молкнет хлябь, урча, 
    Так жерла бранные рев дали воззвуча; 
    Земля и воздух потряслися, 
    Огней геенны разлилися 
    И крови, как вода! 
    
    В груди ведуща их героя 
    Геройства россы черпля дух, 
    Несут сомкнута ужас строя, 
    Стеной палящей движась вдруг; 
    Горами трудностей преяты, 
    Воспять не обращают пяты; 
    Ни чел, ни персей не щадят, 
    Смертьми дождимы, смерть дождят; 
    Сквозь вражьи проломясь засады, 
    Их топчут, как скудель, преграды. 
    Ни крепки и на брань рожденные чресла?, 
    Ни тела страшный рост, ни множество числа, 
    Ни изощренный меч как бритва, 
    Ни в Мекку теплая молитва -- 
    Не может их спасти. 
    
    Как волк, что тек на лов, но льву попался в когти, 
    Коль ребра унесет, вон выкрутясь, свои, 
    Бежит и по тропе кровавы льет ручьи; 
    Так львиной крепостью от россов турок встречен, 
    Побег; до Истра путь кровьми его замечен. 
    Там тонет отягчен свинцом кагульских ран; 
    Крутит раздутый труп Дунай, его тиран; 
    Во чести мстить врагам бездушные стихии 
    Участвовать спешат с поборником России. 
    И се за Истром он! коль грозен туркам плен! 
    Всяк жизни час им смерть, гроб кажда крепость стен! 
    С высот Фракийских гор то видя, Марс чудится, 
    Ровнять с собой вождя россиян не стыдится. 
    "Сколь долго я, -- речет, -- с людьми ни обитал, 
    Не зрел, кто б так побед на крылиях летал. 
    Отныне на моей я ввек вселюсь планете, 
    Румянцев -- Марс; почто двоим быть в том же свете? 
    Взгляни: лишь токмо он возложит брани шлем, 
    Пылает всюду месть, и сяжет смерть за Гем 
    Я знаю, шлет его сюда Екатерина; 
    Она ему, а ей споспешница судьбина". 
    Марс рек, и новый Марс вдруг миром брань венчал. 


    <1775>

    К... из Лондона

    Монархи меж собой нередко брань творят, 
    Военным духом все писатели горят; 
    Коль так, пииты суть те власти остроумны, 
    Что для таких же вин войны заводят шумны; 
    Впоследок о царях дают потомки суд, 
    Ту ж с ними честь певцы и жеребий несут. 
    Не всякий славу царь мог в вечность распростерти, 
    Не всякий и пиит был славен с год по смерти, 
    Хоть в жизни принимал от многих плески рук, 
    Как царь, приветства в знак, -- из многих пушек звук. 
    Хвал наших в жизнь труба, знакомых нам ватага 
    Ревет, что мы уже бессмертия у прага, 
    Руками что уже касаемся верей. 
    Мы пишем, умерли -- верст со сто от дверей. 
    Честь наша после нас подвержена опале, 
    Что больше дней, то мы от храма славы дале; 
    Со мрущей так хвалой сквозь время чуть бредем, 
    Пока в бездонну хлябь забвенья упадем. 
    Вот наше кончится чем в свете стихотворство 
    Певцы! чем отвратить в потомках к нам презорство: 
    Сатиру ли, наш меч, на них употребить 
    Или заранее их имном ухлебить? 
    О просвещенные веков грядущих роды, 
    Примите вы мои всемилостиво оды! 
    Не баснословный бред, не обща то дрема, 
    Препоручаю вам -- сокровище ума. 
    Я пел; струны мои казались очень звонки; 
    Приятелей моих рассудки сильно тонки. 
    Бывало, как стихи прочту я в их кругу, 
    Свидетель Аполлон, все хвалят, я не лгу. 
    Я в жизни не с одним имел знакомство домом, 
    Где ни обедывал, меня зывали громом; 
    Я прах теперь, моя жива ль то в свете честь; 
    Молю, стихи мои не дайте моли съесть 
    Но дойдет ли сия к потомкам челобитна, 
    То тайна, никому из смертных неиспытна. 
    Коль стихотворну плоть червь в гробе мог поясть, 
    Диковинка ль стихам от червя же пропасть? 
    То правда, в разные идут они потребы: 
    Их под испод кладут, как в печь сажают хлебы; 
    Купцы, что продают различный смертным злак, 
    Завертывают в них хрен, перец и табак. 
    Идут они в дела, идут и в забобоны, 
    На мерки для портных и войску на патроны; 
    Ребятам на змеи, хлопушки и пыжи, 
    Свечам, окорокам копченым, на брыжи; 
    Плод разума, стихи ко всячине пригодны; 
    Со жребием людей судьбой своею сходны. 
    Всем общ нам к жизни вход; в ней разны тьмы смертей; 
    Стихам в свет путь один; из света -- сто путей. 
    Я признаюсь, в стихах я сам жужжу, как муха -- 
    Но это моего не оскорбляет уха; 
    Не всякий папою быть может кардинал; 
    Всяк ждет, чтоб на него сей жеребий упал 
    Спроси писца стихов, желает ли он славы, -- 
    Смиренный даст ответ: он пишет для забавы, 
    Избыток в том лишь дней препроводить хотя; 
    Он меж парнасских чад невинное дитя; 
    Но загляни сему ты в сердце отрочати -- 
    Там найдешь: "Я пиит: стихи мои в печати". 
    Но если дело всё в печати состоит, 
    То всякий грамотей вмиг может быть пиит; 
    Поставь слова твои в пристойные шеренги, 
    Поди в печатный дом и заплати там деньги, 
    Там вмиг твой тиснут слог, и выйдет мокрый лист, 
    Ты в ту ж минуту стал сатирщик иль лирист; 
    Пошел в дом с вечною в своем кармане славой; 
    Дерзай, ты деньги дал, ты стихотворец правый. 
    Теперь друзей своих к обеду пригласи 
    И слог твой по большим боярам разнеси; 
    Блаженства твоего и воссияло время, 
    Смотри, и канул лавр на стихотворче темя. 
    Вот тайна вся стихов: рука да голова, 
    Чернилица, перо, бумага да слова; 
    И диво ль, что у нас пииты столь плодятся, 
    Как от дождя грибы в березнике родятся? 
    Однако мне жалка таких пиит судьба, 
    Что их и слог стоит не долее гриба. 
    Когда же все мы толь недолговечны крайне, 
    Другой какой-нибудь тут должно крыться тайне; 
    Знать, не от рифм одних и точных стоп числа 
    Зависит нашего удача ремесла. 
    Как те, что зрелища в театре представляют, 
    Людьми со стороны лиц скудость добавляют, -- 
    Я зрел, толпился в них безграмотный игрок, 
    Но что он значит там? какой его урок? 
    Пусть он в театре был и в платье наряжался, 
    Стоял с копьем в руках и раза с два сражался, 
    С Дмитревским рядом шел; кто ж скажет: он игрец? 
    Он силы действ не знал; так точно и писец: 
    Как путный, на театр он рифменный выходит, 
    Берет перо меж перст и по бумаге водит. 
    "Вот етто, -- говорит, -- поставил я творог, 
    Так должен уж стоять в другой строке пирог". 
    Прибравши так слова, он мыслит: сделал чудо, 
    Что пред читателя вдруг выставил он блюдо. 
    Со всею худобой нескладицы, бредни?, 
    Слывет он у своей писателем родни; 
    Великий умница и со смеха уморец, -- 
    У знатоков прямых он жалкий рифмотворец. 
    Меж ним и игроком в том только разность вся: 
    Тот кликнут в дело был, а этот сам вплелся. 
    Обоим, станется, им быть в театре любо, 
    Тот, милой, спроста рад, наш писарь буй -- сугубо. 
    Природа, видит всяк, в дарах к нему скупа; 
    Он мыслит: голова других людей тупа, 
    И, не сошлясь на свет, себя всех выше ставит; 
    Другой кто стань писать, он к буйству злость прибавит, 
    Вдруг вышлет на тебя сто надписей, сатир: 
    Ты смел потрясть его в умах людских кумир. 
    Даст жалом знать, кто он; он колокол зазвонный, 
    Гораций он в Морской и Пиндар в Миллионной; 
    В приказах и в рядах, где Мойка, где Нева, 
    Неугомонная шумит об нем молва; 
    Ходя из дома в дом, он сам ее сугубит; 
    Всем чтет свои стихи, чужих насме?рть не любит. 
    И то сказать: он прав, кому не мил свой труд? 
    Стихи нам вместо чад; мы мозг ломаем тут. 
    Кто знает? может быть, при каждой он странице 
    Пыхтел и мучился, подобно роженице; 
    Так пусть, когда он чад с таким трудом родит, 
    Пусть матерски на них любуется, глядит. 
    Гляди! лишь не кричи: "Мои другой породы! 
    Мои -- как ангелы; у всех других -- уроды". 
    Коль ты б за ангелов мне их не навязал, 
    Я детушек твоих за обезьян бы взял. 
    В чужих они глазах толико некрасивы, 
    Горбаты, сплющены, и хворы, и паршивы, 
    И живости-то нет, и в каждом три бельма, 
    И мысль-то сви?хнута, и рифма-то хрома. 
    Совсем увечные и гнусные калеки; 
    От совершенства миль на тысячу далеки; 
    Иной бы от людских в подполье крыл их глаз -- 
    А ты нарочно их всем су?ешь на показ. 
    "Да как же? -- скажешь ты. -- Мой люди слог читают 
    И хвалят; толку в нем, знать, много обретают". 
    Я, чаю, хаживал ты в театральный дом, 
    Комедиантов в честь слыхал в нем плесков гром; 
    Как скоро князь иль граф ударит там в ладони, 
    То каждый из простых, подобием догони, 
    Без пощаженья рук сугубит общий треск, 
    Хотя не знает сам, чему сей платит плеск. 
    Спроси, зачем он бьет? -- ударил, де, вельможа; 
    Толпа твоих чтецов на чернь сию похожа. 
    Какой-то там живет на Мойке меценат, 
    Что пестует твой слог, а ты тому и рад, 
    И думаешь, что в нем неведь какая сдоба, 
    Но истинных красот не знаете вы оба; 
    Не видит проку он, кроме тебя, ни в ком; 
    Причина вся тому, что ты ему знаком. 
    Так с богом успевай, пленяй, брат, пресны души, 
    Бесхитростны сердца, где Мидасовы уши. 
    "Как так,---ты говоришь, -- я шлюсь на словаря, 
    В нем имя ты мое найдешь без фонаря; 
    Смотри-тко, тамо я, как солнышко, блистаю, 
    На самой маковке Парнаса превитаю!" 
    То правда, косна желвь там сделана орлом, 
    Кокушка -- лебедем, ворона -- соколом; 
    Там монастырские запечны лежебоки 
    Пожалованы все в искусники глубоки; 
    Коль верить словарю, то сколько есть дворов, 
    Столь много на Руси великих авторов; 
    Там подлый наряду с писцом стоит алырщик, 
    Игумен тут с клюкой, тут с мацами батырщик; 
    Здесь дьякон с ладаном, там пономарь с кутьей; 
    С баклагой сбитенщик и водолив с бадьей; 
    А всё-то авторы, всё мужи имениты, 
    Да были до сих пор оплошностью забыты -- 
    Теперь свет умному обязан молодцу, 
    Что полну их имен составил памятцу; 
    В дни древни, в старину жил-был, де, царь Ватуто, 
    Он был, да жил, да был, и сказка-то вся туто. 
    Такой-то в эдаком писатель жил году; 
    Ни строчки на своем не издал он роду; 
    При всем том слог имел, поверьте, молодецкий, 
    Знал греческий язык, китайский и турецкий. 
    Тот умных столько-то наткал проповедей, 
    Да их в печати нет. О! был он грамотей. 
    В сем годе цвел Фома, а в эдаком Ерема; 
    Какая же по нем осталася поэма? 
    Слог пылок у сего и разум так летуч, 
    Как молния, в эфир сверкающа из туч. 
    Сей первый издал в свет шутливую пиесу, 
    По точным правилам и хохота по весу. 
    Сей надпись начертал, а этот патерик; 
    В том разума был пуд, а в этом четверик. 
    Тот истину хранил, чтил сердцем добродетель, 
    Друзьям был верный друг и бедным благодетель; 
    В великом теле дух великий же имел, 
    И, видя смерть в глазах, был мужествен и смел. 
    Словарник знает всё, в ком ум глубок, в ком мелок; 
    Рассудков и доброт он верный есть осе?лок. 
    Кто с ним ватажился, был друг ему и брат, 
    Во святцах тот его не меньше, как Сократ. 
    О други, что своим дивитеся работам, 
    Сию вы памятцу читайте по субботам! 
    Когда ж возлюбленный всеросский наш словарь 
    Плох разумов судья, плох наших хвал звонарь: 
    Кто ж будет ценовщик сложений стихотворных, 
    Кто силен различить хорошие от вздорных? 
    Бери сто раз перо и по бумаге мычь, 
    Со всех концев земли к себе идеи кличь, 
    Три лоб свой, пружься, рвись -- вмиг скажут наши строки, 
    Лжевдохновенны мы иль истинны пророки. 
    Оставь читателей судьями дум твоих, 
    Есть Аполлоновы наперсники и в них; 
    Им шепчет в уши Феб, чей лучше слог, чей хуже, 
    Кто в Иппокрене пил, кто черпал в мутной луже. 
    Прямой стихов творец и та?инственник муз 
    Есть тот, что в жизнь блюдет с добротами союз, 
    Из сердца истины в других сердца преносит 
    И никого, чтоб чел стихи его, не просит. 
    Свет знает и без нас, полезно что ему, 
    Где сердце зиждется, где пища есть уму; 
    Пчела не чересчур виется круг навоза, 
    Любимы ей места -- нарцисс, пион иль роза. 
    Купцы товар лицеи, не горлом продают, 
    И только лишь в набат, коль нездорово, бьют. 


    1772 (?)

    На войну с турками

    Султан ярится! ада дщери, 
    В нем фурии раздули гнев. 
    Дубравные завыли звери, 
    И волк и пес разинул зев; 
    И криками нощные враны 
    Предвозвещая кровь и раны, 
    Все полнят ужасом места; 
    И над сералию комета 
    Беды на часть полночну света 
    Трясет со пламенна хвоста! 
    
    Война, война висит ужасна, 
    Россия, над твоей главой, 
    Секване мочь твоя опасна: 
    Она рог стерти хочет твой. 
    Ты в том винна пред ней едином,-- 
    Что ты ей зришься исполином; 
    Ты кедр, а прочи царства -- трость. 
    Так ты должна болеть, сражаться, 
    И в силах ты должна теряться, 
    Чтоб ей твоею тратой рость. 
    
    Так часто гады ядовиты, 
    Залегши в лесе под кустом, 
    Кудрявой зеленью закрыты 
    И палым со древес листом, 
    Когда кто мимо понесется, 
    И куст, им тронут, затрясется, 
    Грозя полудню их открыть, 
    Да мнимую напасть умалят, 
    Прохожего от страху жалят, 
    Чтоб им раздавленным не быть. 
    
    Чудовища всеродны ада, 
    Всё злое, кроме лишь себя, 
    Она бы выставите рада, 
    Россия, супротив тебя. 
    Но турк пошлет свои знамена, 
    А аду казнь ее замена -- 
    То жаляща меж трав змея. 
    Да скроет зависть от Европы, 
    Она лишь будет весть подкопы: 
    Мощь турков -- умыслы ея. 
    
    Так тать, да путника ограбит, 
    Воссед на резвого коня, 
    Бодет его, и повод слабит, 
    Ко бегу силой всей гоня. 
    И буйный скот, не зная кова, 
    Орудие греха чужого, 
    Привыкший по полям ристать, 
    Узде послушен властелина, 
    Не зря, что холм или долина, 
    Течет невинного стоптать. 
    
    От юга, запада, востока, 
    Из Мекки и Каира врат, 
    Где хвально имя лжепророка, 
    Где Нил шумит, где Тигр, Евфрат, 
    Уже противники России 
    Стекаются ко Византии, 
    Как кровь из всех ко сердцу жил. 
    Во бешенстве, в трясеньи яром 
    Войну решить одним ударом 
    Султан на сердце положил. 
    
    Уже послушны грозной воле, 
    Серальный кою рек герой, 
    На Марсово со шумом поле 
    Износятся, за роем рой; 
    Чрез Гем, через верхи Родопы 
    Несут стремительные стопы, 
    Несчетны, горды не вотще. 
    Теснятся предним над Дунаем, 
    Но задним воинства их краем 
    В Стамбуле движутся еще. 
    
    Коликие толпы! Народы! 
    Протяглася предлинна цепь! 
    Как насыпь разорвавши воды, 
    Шумят и стелются на степь. 
    Свирепы, как кони взоржавши, 
    Ярма и у?дил не познавши, 
    Ступают борзо по земле. 
    Уж в мысли всё стоптали, сперли, 
    Свой ход внутр Севера простерли; 
    Нога их стала во Кремле. 
    
    Их мчат кони, превозят челны, 
    Путем господствуют сухим; 
    Покрыты их судами волны, 
    Текущими в союзный Крым. 
    Чтоб их была верняй победа, 
    Оттоль поклонник Магомеда 
    Шлет нову в Север саранчу. 
    Секвана ту исчесть бессильна. 
    Колико жатва тут обильна, 
    О россы! вашему мечу! 
    
    Лишь в поле выступите ратно, 
    Трофей вам будет каждый шаг; 
    Сразитеся коликократно, 
    Толь крат падет под вами враг. 
    Как грозны молнии летучи 
    Густые рассекают тучи, 
    Сверкая по простертой мгле, 
    Вы тако, тако потеките, 
    И тако турков рассеките; 
    Ваш жар вам молнийны крыле. 
    
    Да снидет на главы их кара 
    Во громе, в пламени, в дыму; 
    Да треск им данного удара 
    В Стамбуле слышен и в Крыму, 
    Во целом свете слышен будет; 
    Да гордый, зря их казнь, забудет 
    Смущати ближнего покой; 
    Да кто законов не боится, 
    Законы нарушать страшится, 
    Удержан вашею рукой. 
    
    Поправши тако мощь зверину 
    И миром увенчавши брань, 
    Венчайте вы Екатерину: 
    Сия ей почесть должна дань. 
    Да, зря мать вашу лавроносну, 
    Секвана в грудь ударит злостну; 
    Во нестерпиму над тоску, 
    О тщетной хитрости воздо?хнет, 
    От зависти в струях усохнет 
    И чуть влачится по песку. 


    1768 или 1769

    На карусель

    Молчите, звучны плесков громы, 
    Пиндара слышные в устах; 
    Под прахом горды ипподромы, 
    От коих Тибр стонал в брегах, 
    До облак восходили клики, 
    Коль вы пред оным не велики, 
    Кой нам открыт в прекрасный век 
    Екатерининой державы; 
    Когда, питомец вечной славы, 
    Геройства росс на подвиг тек! 
    
    Я слышу странной шум музы?ки! 
    То слух мой нежит и живит. 
    Я разных зрю народов лики! 
    То взор мой тешит и дивит. 
    Во славе древняя Россия, 
    Рим, Индия и Византия 
    Являют оку рай отрад! 
    Стояща одаль зависть рдится, 
    Смотря на зрелище, чудится, 
    Забывшись, свой воздержит яд. 
    
    Отверз Плутон сокровищ недра, 
    Подземный свет вдруг выник весь; 
    Натура что родит всещедра, 
    Красот ее предстала смесь. 
    Сафиры, адаманты блещут, 
    Рубин с смарагдом искры мещут 
    И поражают взор очей. 
    Низвед зеницы, Феб дивится, 
    Что в зеркалах несчетных зрится, 
    И умножает свет лучей. 
    
    Драгим убором покровенны, 
    Летят быстряе стрел кони?; 
    Бразды их пеной умовенны, 
    Сверкают из ноздрей огни. 
    Крутятся, топают бурливы, 
    По ветру долги веют гривы, 
    Копыта мещут вихрем персть. 
    На них подвижники избранны, 
    Теча в стези, песком устланны, 
    Стремятся чести храм отверзть. 
    
    В присутствии самой Минервы, 
    Талантов зрящей их на блеск, 
    Все рвутся быть искусством первы, 
    Снискать ее, верх счастья, плеск. 
    Безмерной славы нудим жаждой, 
    Все силы напрягает каждый 
    Свой подвиг счастливо протечь. 
    Коль всадник сей удал, поспешен! 
    Коль оный волен и успешен! 
    Коль быстр того взор, мышца, меч! 
    
    Но кие красоты блистают 
    С великолепных колесниц, 
    Которы поле пролетают, 
    Живяй Дианиных стрелиц? 
    Не храбрые ль спартански девы, 
    Презрев ужасны вепрей зевы, 
    Сложились гнати их по мхам? 
    Природные российски дщери, 
    В дозволенны вшед чести двери, 
    Преяти тщатся лавр мужам. 
    
    В шуму, в стремительном полете, 
    Сверкая зряших в очеса, 
    Пока приближатся ко мете, 
    Колики деют чудеса! 
    Геройству должной алча дани, 
    Как бурны изгибают длани 
    На разный опыт жарких душ! 
    Сколь кажда зрится благозрачна, 
    Столь в подвиге смела,удачна; 
    Убранством дева, духом муж. 
    
    Шум зрелища услышав, рада 
    Пентесилеи горда тень 
    Встает, с копьем в руке, из ада; 
    Рок паки дал ей видеть день. 
    Зря пола мужество прекрасна, 
    Стоит недвижима, безгласна, 
    Во исступлении ума. 
    Геройством снова вся пылает, 
    И, если б было льзя, желает 
    Тещи во подвиге сама. 
    
    По сем: "Цвела б поныне Троя, -- 
    Прервав молчание, рекла, -- 
    Когда б, сего прекрасна строя 
    Я вождь, ей в помощь притекла. 
    От рук бы наших пали греки, 
    И я б, сгустив их кровью реки, 
    Во лучших лаврах умерла. 
    Почто я дев не общна лику? 
    Почто смерть тень мою велику 
    Толь рано в аде заперла?" 
    
    Промолвя тако, амазонка 
    Ниспала паки в ада тьму, 
    И речь ее, доселе звонка, 
    Исчезла зрелища в шуму. 
    Там рицари взаим пылают 
    И жар за жаром иссылают, 
    Крутят коней, звучат броньми; 
    Во рвении, в пыли и поте, 
    В не знающей устать охоте 
    Сверкают златом и мечьми. 
    
    Герой, славян во блеск одеян, 
    Мой како дух к себе влечет! 
    Коль бодр и чуден вождь индеян! 
    Коль славно подвиг свой течет! 
    Но как мя витязь изумляет, 
    Кой грозным видом представляет 
    Пустыннаго изгнанца плод! 
    Взглянув на мужество такое, 
    Себя б сама?го в сем герое 
    Затрясся чалмоносцев род. 
    
    А в оном, кой летит под шлемом, 
    Вожди те явны и вдали, 
    Которы Ромула со Ремом 
    Своими праотцами чли. 
    Его десница скородвижна, 
    Почти виденью непостижна, 
    Со взмахами ссекает вдруг! 
    Камилл, во злоключеньи Рима 
    Стена врагам необорима, 
    Таков имел и взор и дух. 
    
    Таков был Декий, кой в средину 
    Врагов ярящихся вскочил, 
    И сына ту ж вкусить судьбину 
    Своим примером научил. 
    В Маркелле таково проворство, 
    Когда держал единоборство, 
    Как галл под ним ревел пронзен. 
    Так всяк спешит себя прославить, 
    Разить медведей, гидр безглавить, 
    И быти лавром увязен. 
    
    Во изумлении глубоком 
    Театр подвижничий я зрю, 
    Бегущих провождая оком, 
    Я разными страстьми горю. 
    То сердце бьется мне от страху, 
    Чтоб сей герой, теча с размаху, 
    Чем не был в беге преткновен; 
    То вдруг, лишь он мечем заблещет, 
    Его успеху совосплещет, -- 
    Чужим я счастьем оживлен. 
    
    Но что не слышен топот боле, 
    Утих геройских жар сердец? 
    И для кого пространно поле 
    Осталось праздно наконец? 
    Еще не кончилась потеха; 
    Еще отведати успеха 
    В несмесной с прочими красе 
    Со римлянином турк исходит. 
    Их та же снова честь предводит. 
    Два выступили; смотрят все. 
    
    Предлоги общия беседы 
    К себе усердья всех влекут. 
    Кому из них желать победы? 
    Свой оба славно путь текут. 
    У обоих кони послушны, 
    Как вихри движутся воздушны, 
    Неся их быстро к мете хвал. 
    Одежда, поступь их особа, 
    Но жаром одинаки оба, 
    И римлянин, и турк удал. 
    
    Орел когда, томимый гладом, 
    Шумя на воздухе парит, 
    Узревый птиц, летящих стадом, 
    Разить, постигнуть их горит; 
    И вдруг, пустясь полетом встречным, 
    И крил движеньем быстротечным, 
    Уже за ними гонит близ, 
    И алчну челюсть раздвигая, 
    И остры когти протягая, 
    Кружит по ним и вверх и вниз. 
    
    Подобный здесь царю пернатых 
    Полет в героях вижу двух, 
    Желанием хвалы объятых; 
    То мзда подвижничьих заслуг. 
    Сияя видом благородным, 
    Являют очесам народным 
    Соперничество и родство. 
    Бодя, коней ко бегу нудят, 
    Весь жар сердец, все силы будят 
    Взять друг над другом торжество. 
    
    Так быстро воины Петровы 
    Скакали в Марсовых полях, 
    Такие в них сердца орловы, 
    Таков был чел и дланей взмах; 
    И крепки мышцы, легки члены, 
    Рожденные пленити плены, 
    Когда в жару кровавых сеч 
    Летали молнией по строю 
    И безошибочной рукою 
    Сжинали главы с вражьих плеч. 
    
    Умолкли труб вои?нских звуки, 
    И потный конь пресек свой скок; 
    Спокоились геройски руки, 
    Лишь мутный кажет след песок. 
    Он пылью весь покрыт густою, 
    Как поле в летню ночь росою, 
    Как налегает пар воде. 
    Уже течение скончали, 
    Уж новой славой воссияли 
    Герои храбры по труде. 
    
    Не столь сияют в небе звезды, 
    Не красен столь зари восход, 
    Ни римлян в град преславны въезды, 
    Побед гремящих лестный плод, 
    Вовеки тако не блистали, 
    Коль красны россы днесь предстали. 
    Вожди в уборах там своих 
    Везлися, лавром украшенны, -- 
    Здесь девы, потом орошенны, 
    Не бесконечно ль краше их? 
    
    И се подвижнейших героев 
    И дев победоносный хор 
    В чертог вожди приемлют воев, 
    Судей, ценителей собор. 
    Там муж, украшен сединою, 
    Той лавры раздает рукою, 
    Из коей в бранях гром метал. 
    Луна от стрел его мрачилась, 
    Когда на россов ополчилась, 
    И Понт волн черных встрепетал. 
    
    О, како зелен лавр, прелестен, 
    Который лавроносцем дан! 
    Коль тот герой велик и честен, 
    Кой стал героем увенчан! 
    Коль славны подвига награды, 
    Которы при очах Паллады, 
    Вам, красны девы, дарены! 
    Колькратно око ваше взглянет 
    На мзду, толькратно в мысль предстанет 
    И труд, чем вы отличены. 
    
    Ты мало, Рим, себя прославил, 
    Что мечебитцев ты полки 
    Перед народны очи ставил 
    И кровью их багрил пески. 
    Чтоб честь позорища умножить, 
    Ты рад был целый свет встревожить, 
    И из-за дальнейших морей, 
    Из Африки дубрав дремучих, 
    Из внутренности блат зыбучих 
    Влачил чудовищных зверей. 
    
    Но сколь ты быть ни мнился пышен, 
    В когтях у льва несчастных стон, 
    Кой нам сквозь стольки веки слышен, 
    Гласит в тебе ума урон. 
    Сие увеселенье наше 
    Твоих колико зрелищ краше! 
    То вечна невских честь брегов. 
    Кто в свете россов ненавидит, 
    Да росских дев в оружьи видит. 
    Потеха наша -- страх врагов. 
    
    К великолепию пристрастье 
    Царя не сильно отменить. 
    К пороку часто повод счастье, 
    В нем трудно меру сохранить. 
    Коль крат владетели чрез пышность 
    В позорну падают излишность, 
    Творя беспрочны чудеса! 
    Египт венчал ли труд наградой, 
    Что камней мертвою громадой 
    Подперть стремился небеса? 
    
    Сверх многих божеству приличий 
    Екатерина новый путь 
    
    Открыла достигать величий, 
    Свой дух лия подвластным в грудь. 
    Чрез игры, кои показует, 
    Она в них души образует, 
    Их в новый облекая вид. 
    Весь мир содержится движеньем: 
    Геройство живо упражненьем 
    Недвижных выше пирамид. 
    
    Благополучен я стократно, 
    Что в сей златой мне жити век 
    Судило небо благодатно, 
    В кой всякий весел человек. 
    Я видел Исфм, Олимп, Пифию, 
    Великолепный Рим, Нимию 
    Во больших красоте чудес. 
    Я зрел Диагоров, Феронов, 
    Которых шумом лирных звонов 
    Парящий фивянин вознес. 


    1782

    На сочинение нового Уложения

    Что тако злость и ков трепещет, 
    Мятется лютая вражда, 
    Раздор в отчаяньи скрежещет, 
    Бегущ во тигровы стада; 
    Хула и умысл беззаконный 
    В ад хочет свергнуться бездонный, 
    Не зная долу, где спастись? 
    Не паки ль небеса Фемиде 
    Во человеческом к нам виде 
    Велят на крылиях снестись? 
    
    Не баснословная богиня 
    Пороки сокрушить грозит, 
    Премудра россов героиня, 
    Живая правда, их разит. 
    Ударил страшный гром закона 
    С Екатеринина в них трона, 
    И стрелы многи, яко град. 
    Нечестье, фурия земная, 
    Куда от молнии Синая 
    Теперь укроешься? -- Во ад. 
    
    Средь райского красуясь дола, 
    Меж градов, как меж звезд луна, 
    Блистая древностью престола, 
    Веселием восхищена, 
    Москва главу, венцем покрыту, 
    Бессмертья лаврами обвиту, 
    Возносит к горним облакам, 
    Пресветлы мещет окрест взоры, 
    В подверженны поля и горы, 
    К далеким разных морь брегам. 
    
    Во звучны славою пределы, 
    Во весь полунощи округ, 
    В града, в блаженны миром селы 
    С трубой парящий видит слух. 
    Он роды все зовет в участье 
    Писати собственно их счастье, 
    Их душу жительства, закон. 
    Чтоб всяк был жребием доволен, 
    Всяк дати глас свой будет волен, 
    Всяк пользы собственной тектон. 
    
    Там разным племена язы?ком 
    Ко господу взывают сил, 
    Велик господь в Петре Великом, 
    Велик в Елисавете был, -- 
    Но коль прославлен, дивен ныне 
    В возлюбленной Екатерине, 
    Орудии твоих чудес; 
    Ты ими насаждал в нас крины, 
    Законом ты Екатерины 
    Преложишь землю в вид небес. 
    
    "Иной достигнув жизни краю, 
    Обрадованный вестью сей, 
    Теперь спокойно умираю, -- 
    Гласит воззревый на детей, -- 
    Мне в томной смерти та отрада, 
    Что вам, мои любезны чада, 
    Отныне промысл положил 
    Монаршей милости под кровом 
    Цвести во благоденстве новом, 
    О, коль нас скипетр одолжил!" 
    
    Кто лютостью, как тигр, пылая, 
    Стремится в бурных мыслей путь, 
    Ногами трупы попирая, 
    Спешит лавр лестный досягнуть, 
    Плывя в реке кровавой пены, 
    Готовит чуждым тронам плены 
    И сирым тяготу желез, -- 
    Внезапным счастлив вероломством, 
    Пред поздным льстится быть потомством 
    Достойный песней Ахиллес. 
    
    Екатерина в недрах мира, 
    Покоя сладкого в тени, 
    В дыханьи нежного зефира 
    Дает вкушать златые дни: 
    Ее кротчайшая держава 
    Жизнь подданным, ей -- вечна слава; 
    Ее лавр оный краше всех, 
    Что ей подвластны без премены, 
    Как лавры все цветут зелены, 
    Не зная в счастии помех. 
    
    Хотя пред счастливым солдатом 
    Пасть должен слабый иль бежать, 
    Трудняй во свете быть Сократом 
    И молча смертных одолжать, 
    Без страха ближним быти сильну, 
    Благодеяньями обильну. 
    Монархиня воюет злость; 
    Хотя молчат ее перуны 
    И спят орлы в подножьи юны, 
    Страшна ее порокам трость. 
    
    О древность, чудная делами, 
    Вещей различных бытием, 
    Которы жадными очами 
    В нетлеющих скрижалях чтем! 
    Открой земного мне державца, 
    Отца, вождя, законодавца, 
    Таких исполнена доброт, 
    Какие зрим в Екатерине, 
    Разящей злобу героине, 
    Живом источнике щедрот. 
    
    Сквозь грозны в свете перемены, 
    Сквозь отдаленных мглу веков 
    Я древнего Египта стены 
    И счастье бывших зрю родов; 
    Там мудры Озирид уставы 
    В пределы своея державы, 
    Отец подвластных, тщится ввесть, 
    Во чин прехвальный всё устроить 
    И первого себе присвоить 
    Законодавца в свете честь. 
    
    По нем Кандии обладатель, 
    Примеру следуя сему, 
    Ревнует быть законодатель, 
    Отец народу своему: 
    Ликург огнем военным дышит, 
    Пером соседству страшным пишет 
    Суровость для спартан одну; 
    Чрез тяжко им самим геройство 
    Домашне утвердить спокойство, 
    Чрез брань ввесть хочет тишину. 
    
    Жестокость странну умеряет, 
    Которой буйствовал Дракон, 
    Черты кровавы заглаждает 
    В его преданиях Солон; 
    И утомленному народу 
    Подать желанную свободу, 
    Восставить тщится в нем покой; 
    Споспешники всеобща блага, 
    Преносят суд ареопага 
    Во град квириты мудри свой. 
    
    Но ах! Кий вопль, коль тяжки муки 
    Там чадам, матерям, отцам, 
    Не слышны в них похвальны звуки, 
    Законов должные творцам. 
    Младенцы тамо неповинны 
    Казнь терпят, как раби злочинны; 
    Последню бедных кровь пиет 
    Корыстолюбие несыто; 
    И милосердие забыто 
    Несчастным крова не дает. 
    
    Монархиня благоутробна, 
    Противной шествуя стезей, 
    Без грому небесам подобна, 
    Щадя, как мать, своих людей, 
    Во основание закона 
    Любовь со высоты шлет трона; 
    Любовью начинает суд; 
    Дарует своему народу 
    Писать, что чувствуют, свободу, -- 
    Да сами облегчат свой труд. 
    
    О ты, который земнородных 
    Счастливо общество нарек, 
    Где царь, исполнен превосходных 
    Даров, ведет свой мудро век, 
    Иль где в сиянии короны 
    Премудрость подает законы, 
    Восстань, Платон, и посмотри: 
    У нас Минерва на престоле, 
    Ее покорствуем мы воле, 
    Ей ставим с верой алтари. 
    
    Отверзлись светлостей небесных 
    Бессмертным входные врата! 
    Мой дух, видений полн чудесных, 
    Со страхом горни зрит места. 
    Преславен в сонме венценосцов 
    Открылся обновитель россов, 
    Законодавец и герой, 
    И купно с ним Елисавета, 
    Исполненна подобна света, 
    Пречудна равной красотой. 
    
    "Приникни на Екатерину, -- 
    Речет ко дщери Петр своей, -- 
    Отраду по тебе едину 
    Сраженных скорбию людей; 
    Избранну в нашу кровь тобою, 
    Что тою ж, как тебя, рукою 
    Небесный промысл увенчал. 
    Сия ли даст умолкнуть звуку, -- 
    Гласит, простерши перст на внуку,-- 
    Моих, твоих великих хвал? 
    
    Не уснет та, ниже воздремлет, 
    Храня монарший чтящих трон; 
    Единой их рукой объемлет, 
    Другою пишет им закон. 
    Как я, завистным угрожает, 
    Как ты, щедроты изливает 
    На все земные племена; 
    Врагам страшна, молниевидна; 
    Своим надежда непостыдна; 
    Во всей подсолнечной дивна. 
    
    Низзри, как Павел весь облекся 
    В геройства вид, в надежды свет! 
    Кто б самым взором не привлекся 
    Желать ему счастливых лет? 
    Орлом взлетит высокопарным, 
    В ряд станет с солнцем лучезарным, 
    На что ни взглянет, оживит, 
    Науки разумом проникнет, 
    Премудро царствовать навыкнет, 
    Как мать, вселенну удивит". 
    
    Но что в уме моем скрывает 
    Видений райских красоту? 
    Кий шум во уши ударяет 
    И гонит сладку прочь мечту? 
    Согласно разные народы, 
    Грядущи представляя годы, 
    Взывают светов ко отцу: 
    Да счастье наше бог умножит, 
    Царице дни на дни приложит, 
    Привесть начатое к концу. 
    
    А те, которые недавно 
    Стеклись в Россию пришлецы 
    И орлими крылами равно 
    Покрыты с нами, как птенцы, 
    Внезапно вняв шум славы звучной, 
    Гласящей век благополучный, 
    Восстановляемый для нас, 
    Иль паче счастья совершенство, 
    Воспомнив и свое блаженство, 
    Своим сугубят общий глас. 
    
    Благословен, под росским небом 
    Свое дыханье кто влечет, 
    Не столь весенним в полдень Фебом, 
    Коль в недрах матери согрет; 
    Во дни изведали мы кратки, 
    Коль здешних стран плоды суть сладки, 
    Коль сладки волжские струи; 
    Хотя здесь дышат ветры хладны, 
    Но мразы больше нам отрадны, 
    Как, Зефир, нежности твои. 
    
    Но кие лики всюду зрятся 
    Мужей, что шествуют во храм? 
    Все смирной алтари дымятся, 
    Восходят гласы к небесам. 
    Царица, свыше вдохновенна, 
    Во всех путях благословенна, 
    С высот делам заемлет свет. 
    Начало само показует, 
    Начало нам преобразует, 
    Как росс под солнцем процветет! 
    
    Вдовы, от радости воспряньте; 
    Отрите слезы, сироты; 
    Убоги, сетовать престаньте, 
    Забудьте сильных тяготы?; 
    Всех дух и мысли, успокойтесь; 
    А вы, преступники, убойтесь 
    Сплетать на ближних злобный ков; 
    Иль месть неправой упредите, 
    Отныне истинных явите 
    В себе отечества сынов. 
    
    Но кто толико своевольну 
    Предпримет мысль, так будет жить, 
    Чтоб мать, всем равно сердобольну, 
    Враждой на братей раздражить? 
    Чье сердце толь во злобе твердо, 
    Ее чтоб око милосердо 
    Склонить к добротам не могло? 
    Где правда хощет воцариться, 
    Там кто посмеет устремиться 
    На ненавистно оной зло? 
    
    Небесны коль светила стройно 
    Текут в предписанных кругах, 
    Согласно столь же и пристойно 
    В земных течение делах, 
    В своем вещь кажду узрим чине: 
    Угодно так Екатерине; 
    Земное божество велит; 
    Так суд поставлен непреложно; 
    Что нам быть мнится невозможно, 
    Всесильный ею совершит. 
    
    Премудростью многоочита, 
    Щедротами обильна мать, 
    Утеха россов и защита, 
    Небес к нам промысла печать, 
    Живи, цвети и долголетствуй, 
    С престолом тишину наследствуй, 
    Чем цвел Елисаветин век. 
    Но твой да тем пребудет тише, 
    Чем счастием народным выше, 
    Всех благ сокровищем востек. 


    <1767>, <1782>

    Ода на великолепный карусель, представленный в Санкт-Петербурге 1766 года

    Молчите, шумны плесков громы, 
    Что слышны в Пиндара устах, 
    Взмущенны прахом ипподромы, 
    От коих в Тибра стон брегах, 
    И вы, поторы Олимпийски, 
    Вы в равенстве стать с оным низки, 
    Что нам в зефирны дни открыть 
    Екатерининой державы, 
    Когда среди утех, забавы 
    В россиян дух геройства лить. 
    
    Я странный слышу рев музыки! 
    То дух мой нежит и бодрит; 
    Я разных зрю народов лики! 
    То взор мой тешит и дивит; 
    В порфирах Рим, Стамбул, Индия 
    И славы под венцом Россия 
    Открыли мыслям тьму отрад! 
    И зависть, став вдали, чудится, 
    Что наш толь весел век катится, 
    Забыла пить змеиный яд. 
    
    Отверз Плутон сокровищ недра, 
    И Пактол златом пролился; 
    Натура, что родить всещедра, 
    Ее краса предстала вся: 
    Сапфиры, адаманты блещут, 
    Рубин с смарагдом искры мещут 
    И поражают взор очей. 
    Низвед зеницы, Феб дивится, 
    Что в многих толь зерцалах зрится, 
    И утрояет свет лучей. 
    
    Убором дорогим покрыты, 
    Дают мах кони грив на ветр; 
    Бразды их пеною облиты, 
    Встает прах вихрем из-под бедр: 
    На них подвижники избранны 
    Несутся в путь, песком устланный, 
    И кровь в предсердии кипит 
    Душевный дар изнесть на внешность, 
    Явить нетрепетну поспешность; 
    Их честь, их царский взор крепит. 
    
    Но что за красоты сияют 
    С гремящих верха колесниц, 
    Что рук искусством превышают 
    Диану и ее стрелиц? 
    Не храбрые ль спартански девы, 
    Точащи пену вепрей зевы 
    Презрев, хотят их гнать по мхам? 
    Природные российски дщери, 
    В дозволенны вшед чести двери, 
    Оспорить тщатся лавр мужам. 
    
    Подняв главу из теней мрака, 
    Позорищный услышав шум, 
    Со устремленьем томна зрака 
    Стоит во мгле смущенных дум 
    Бледнеюща Пентезилея, 
    Прискорбный дух и вид имея, 
    Прерывным голосом рекла: 
    "Все б греки в Илионе пали, 
    Коль сии б девы их сражали; 
    Ручьями б кровь их в понт текла. 
    
    И тщетно было б то коварство, 
    Что плел с Уликсом Диомид: 
    Поднесь стояло б Трои царство 
    И гордый стен Пергамских вид. 
    Те стрелы в крови ядовитой 
    Гнилой бы были им защитой; 
    Тот грозный в шлеме Ахиллес, 
    Кем Гектор сам влачен был долу, 
    От рук прекрасного б здесь полу 
    Сражен, лег труп, достойный слез". 
    
    Сие изрекши, амазонка 
    Упала в прежню теней тьму, 
    И ветра глас движеньем тонка 
    Кончился в зрелищном шуму. 
    Там всадники взаим пылают, 
    И бегом Евра упреждают, 
    Крутят коней, звучат броньми, 
    Во рвении, в пыли и в поте 
    В восторгшей их сердца охоте 
    Мечом сверкают и локтьми. 
    
    Герой, во блеск славян одеян, 
    О, как мой дух к себе влечет! 
    Коль храбр и чуден вождь индеян, 
    Коль бодро в подвиге течет! 
    Но как тот взор мой восхищает, 
    Кой грозным видом представляет 
    Пустынного изгнанца плод! 
    Взглянув на мужество такое, 
    Себя б самого в сем герое 
    Ужасся чалмоносцев род! 
    
    А в том, покрыт кто скачет шлемом, 
    Жив тех героев дух и взгляд, 
    Которы Ромула со Ремом 
    Своими праотцами чтят; 
    Его десница скородвижна, 
    Видению едва постижна, 
    И мещет и пронзает вдруг! 
    Камилл, что быв в несчастьи Рима 
    Стена, врагом непреборима, 
    Такой имел и взор и дух. 
    
    Таков был Декий, что в средину 
    Ярящихся врагов вскочил, 
    И Курций, общества судьбину 
    Своей что смертью отвратил; 
    Таков в Маркелле вид, проворство, 
    Когда держал единоборство, 
    Как галл под ним ревел пронзен; 
    Так все спешат себя прославить, 
    Разить медведей, гидр безглавить; 
    Их в подвиг ум и взор вперен. 
    
    Я в восхищении глубоком 
    Театр войны бескровной зрю, 
    Бегущих провождая оком, 
    Я разными страстьми горю: 
    То дух во мне, боясь, трепещет, 
    То в радости героям плещет, 
    Они скорее стрел летят 
    И рвение в сердцах сугубят 
    На гласы, что им почесть трубят, 
    Друг пред другом взять лавр спешат. 
    
    Орел когда, томимый гладом, 
    Шумя на воздухе, парит, 
    Узревши птиц, летящих стадом, 
    Вослед за ними гнать горит, 
    И, вдруг пустясь полетом встречным 
    И крыл движеньем быстротечным, 
    Уже их постигает близ 
    И, алчными усты зияя 
    И остры копи простирая, 
    Дает по ним круг вверх и вниз. 
    
    Подобный здесь царю пернатых 
    Полет в героях вижу двух, 
    Желанием хвалы объятых, 
    Подвижнических мзды заслуг. 
    Сияя видом благородным, 
    Являют вдруг очам народным 
    Соперничество и родство; 
    Хребты и выи исклоняя 
    И сильны мышцы напрягая, 
    Взять упреждают торжество. 
    
    Так быстро воины Петровы 
    Скакали в Марсовых полях, 
    Такие в них сердца Орловы, 
    Такой чела и рук был взмах; 
    И легка членов преобратность, 
    Над мыслей деюща понятность; 
    Когда в жару кровавых сеч 
    Летали молнией по строю 
    И безошибочной рукою 
    Сжинали главы с шведских плеч. 
    
    Умолкли труб воинских звуки 
    И огнедышных коней скок, 
    Спокоились геройски руки, 
    Лишь мутный кажет след песок. 
    Он пылью весь покрыт густою, 
    Как в летню поле ночь росою, 
    Как налетает пар водам. 
    Уже течение скончали, 
    Уж в новом зрелище предстали 
    Моим подвижники очам. 
    
    Не столь сияют в небе звезды, 
    Не столь красен денницы всход, 
    Не столь торжественные въезды 
    Верх римских в древности высот 
    Блистательны и пышны были, 
    Коль мысль и сердце мне пленили 
    Различны вкупе красоты. 
    Сиял там воин увязенный, 
    Здесь девы, потом орошенны, 
    Всея их выше лепоты. 
    
    И се подвижнейших героев 
    И дев победоносный хор 
    В чертог вожди приемлют воев, 
    Судей избраннейших собор. 
    Там муж, украшен сединою, 
    Той лавры раздает рукою, 
    Из коей в бранях гром метал; 
    Луна от тех метаний тмилась, 
    Как против солнца ополчилась, 
    И Понт волн черных встрепетал. 
    
    О! как тот лавр зелен, прелестен, 
    Который лавроносцем дан! 
    Кой тот герой велик и честен, 
    Кой от героя увенчан! 
    Коль славны подвига награды, 
    Что при очах самой Паллады 
    Вам, героини, дарены! 
    Колькратно око ваше взглянет 
    На мзду, толькратно в мысль предстанет, 
    И труд, за что вы почтены. 
    
    Где ныне роскошь и богатство 
    Тех стоном растворенных игр? 
    То с плачем смешано приятство, 
    Как пленных лев терзал иль тигр? 
    Те зрелища краснообразны, 
    Где, от оружия непраздны 
    Девиц зря руки и мужей, 
    Враги рыкать не смеют львами, 
    Змеиными зиять к нам ртами; 
    Им страх -- утеха наших дней. 
    
    Кто мраморны столбы возводит 
    Туда, где Зевс обык греметь, 
    В том славы верх своей находит 
    Египту в дивах предоспеть 
    Чрез сродную великим пышность, 
    В порочну падает излишность, 
    Величие в роскошстве чтя; 
    Другой, вослед Пигмалиону, 
    Сияющу мрачит корону, 
    Себе всё жертвой предая. 
    
    Сверх многих божеству приличеств, 
    Екатерина новый путь 
    Открыла достигать величеств, 
    Свой дух вливая в верных грудь. 
    Как солнце в целом светит мире, 
    Всем виден блеск в ее порфире, 
    Без ужасу своих громка, 
    Без гордости превознесенна, 
    Без унижения смиренна, 
    Без всех надмений высока. 
    
    Благополучен я стократно, 
    Что в сем живу златом веку, 
    Где мал, велик, все безызъятно 
    Щедрот монарших пьют реку. 
    Я видел Исфм, Олимп, Пифию, 
    Великолепный Рим, Нимию 
    В иных огромности чудес; 
    Я зрел Демоклов и Феронов, 
    Которых шумом лирных звонов 
    Парящий фивянин вознес. 


    1766

    Ода на прибытие графа Алексея Григорьевича Орлова из Архипелага в Санкт-Петербург

    Теперь, о муза, будь усердьем громогласна! 
    Для морехода песнь без вымыслов прекрасна. 
    Не нужны для того похвал твоих венцы, 
    Который честь других народов восставляет 
    И россов прославляет, 
    Вселенной зря концы. 
    
    Воззри на члены в нём, трудами укреплены, 
    Все подвиги на нём ещё напечатлены. 
    Еще с лица его пот с прахом не оттёрт, 
    И гневом на врагов исполнены зеницы: 
    Зри крепость той десницы, 
    Которой рог противных стёрт! 
    
    О вождь крылатых Этн! О многим благ содетель, 
    Что тернием свою венчаешь добродетель, 
    Устланный розами пренебрегаешь путь 
    И ищешь кровью купленных трофеев, 
    Свою против злодеев, 
    Как стену, ставя грудь! 
    
    Орлов, беседа муз, вам имя всем приятно! 
    Велик ты прежде был, коль больше стал стократно 
    Подвижник, живота небрегший своего! 
    Се сын Отечества, се сын Екатерины 
    Прямые русские сыны, 
    Взирайте на него! 
    
    Я зрю близ Хиоса стихии возмущены 
    Турецких тучи стрел на воздухе сгущены. 
    Там стонет твердь и Понт, там меркнет свет лучей 
    Летит за смертью смерть, и воет шар за шаром, 
    Герой наш вящим жаром 
    Пылает средь огней! 
    
    О, дети Марсовы в намерениях тверды 
    Торкваты, Деции, к отечеству усердны, 
    Ваш пылкий в бранях дух и слава нам не льстит 
    Определённые победы нам судьбою 
    Громчайшей та трубою 
    Потомкам возвестит. 
    
    Остатки перских сил где греками разбиты, 
    Там Россы лаврами бессмертными покрыты 
    За греков с Мустафой кровавый бой вели 
    Разожжены ревностью на всё, неустрашимы 
    Орловым предводимы, 
    У турок флоты жгли 
    
    Оставил он теперь предел архипелага 
    Но именем его наполненная влага 
    Иноплеменничьим ужасна кораблям, 
    Им страх всяк час гласить лишь только: 
    "Вглубь помчитесь. 
    Лишь к бою ополчитесь 
    То быть другим мелям". 
    
    Чесменские валы ещё кровавы зрятся, 
    И смрадным дымом их пристанища курятся, 
    Смотря в знакомый Понт с высокой башни, враг 
    При тихом воздухе от ужаса бледнеет, 
    Трясется, цепенеет, 
    Что русский видит флаг! 
    Окован страхом турк, желаний муж, спокойся, 
    Лишь двинется он в, брань ты к брани вновь устройся, 
    Георгий на тебе, пронзил копьём змия; 
    Дерзай и направляй свои к победам персты; 
    Тебе врата отверсты 
    В подсолнечной края. 
    
    Восставив Грецию, свой жар вдохнув во груди 
    Соратникам своим, ты дале флот понудил, 
    Круг света обтеки, во благо всё устрой, 
    Оковы разреши, где страждущих обрящешь; 
    Карай, где злость усрящешь, - 
    То долг твой, ты герой! 


    1771

    Посвящение Павлу Петровичу

    Маронова ума вовеки хвальный плод, 
    Пречудный образец витийственных красот, 
    Во стих российскаго переложенный слова, 
    Прими, великий князь, под ону тень покрова, 
    Какую сам ему Октавий подавал, 
    Кой музам жизнь, себе бессмертье даровал; 
    Какую мать твоя простерла на науки, 
    Звук славы новыми всегда сугубя звуки. 
    Хоть римского орла парение и шум 
    Постигнуть вполне мой оскудевает ум -- 
    Любовь познать красы, чем блещет в слоге древность, 
    Рожденна от тоя ко подражанью ревность 
    Приводит робкое в движение перо. 
    О, если б то текло, как жар велит, быстро, 
    Я, мыслей в высоте Марону подражая, 
    И вящим, нежель он, усердием пылая, 
    Потщился бы пред всей вселенной показать, 
    Чем выше Августа твоя Августа мать! 
    Пусть силам моего то духа необъятно, 
    Мне лик ее доброт воображать приятно; 
    Приятно вображать о будущей судьбе, 
    Готовящей открыть нам зрелый плод в тебе: 
    Как рождьшия вослед россиян честь умножишь! 
    Как гордых под пяту противников положишь! 
    Как будешь подданным щедроты проливать! 
    Гряди, куда тебе, как солнце, светит мать, 
    Куда стремит тебя природы превосходство, 
    Премудра Ментора премудро руководство. 
    Уже нам зримые в лице твоем черты 
    Являют рай твоей душевной красоты. 
    Ты тени твоея труд слабый удостоишь, 
    Снисшествием к нему злых ропот успокоишь; 
    Ты станешь с кротостью внимать Маронов тон; 
    Внемли, внемли, и тем мой буди Аполлон.


    1 января 1770

    Смерть моего сына марта 1795 года

    Так нет тебя, дитя любезно! 
    Сомкнул ты очи навсегда 
    И лег, всем зрелище преслезно, 
    О, скорбь! о, лютая беда! 
    
    Страдалец, мук не заслуживший, 
    За что ты горьку чашу пил? 
    Меж человеков ангел живший, 
    Чем тако небо оскорбил? 
    
    Не ты, не ты, отец твой грешен, 
    Отец несносен твой судьбе. 
    Затем он был тобой потешен, 
    Чтоб после плакал о тебе. 
    
    Я плачу, глаз не осушая, 
    И стоном надрываю грудь. 
    И льзя ль, себя не сокрушая, 
    Николеньку воспомянуть? 
    
    Душа велика в теле малом, 
    О, как он люту скорбь сносил, 
    И коим огражден забралом, 
    Явил в борьбе с ней столько сил? 
    
    Не вышла вздоха ни едина, 
    Боль тщился в сердце запереть. 
    Седый отец! учись у сына, 
    Как должно мужу умереть. 
    
    Расстанься мудрых ты с собором; 
    Оставь все книги наконец. 
    В дому твоем, твоим под взором, 
    Взрастал безграмотный мудрец. 
    
    Читай его, и помни вечно, 
    Как умер он, и как он жил: 
    Он жизнию своей, конечно, 
    Тебя и смертью одолжил. 
    
    Учися быть ему подобен: 
    Печаль внутрь сердца ты запри; 
    Живи, как он, правдив, незлобен; 
    Как он, нетрепетно умри. 
    
    О ангел, существо бесплотно, 
    Предтеча мой во оный свет! 
    Иду туда, иду охотно, 
    Куда меня твой взгляд зовет. 
    
    Ах!.. ты еще ко мне взираешь, 
    В мой одр твой тихий ход клоня! 
    Ко мне ты руки простираешь, 
    Объяти силишься меня! 
    
    Иду, от смертных устранюся; 
    Теку с поспешностью в твой след: 
    Да там с тобой соединюся, 
    Где нет печалей, страхов, бед. 
    
    Мы станем тамо наедине 
    Беседовать, в садах гулять; 
    Я буду там тебя, мой сыне! 
    А ты меня увеселять. 
    
    За радостию пойдет радость, 
    За лирным шумом -- новый шум; 
    Со сладостью сплетется сладость: 
    Плененья чувств, восторги дум! 
    
    Но как?.. я грешен, ты невинен; 
    Я вихрь, ты сладка тишина; 
    Я буй, ты ангел благочинен -- 
    Часть наша будет ли равна? 
    
    Хотя всем милы круги звездны, 
    И я достигнуть в оны льщусь, 
    Но, меж тобой и мною бездны 
    Чтобы не пролегли, страшусь. 
    
    Ты будешь в цвето<но>сном поле, 
    Во недрах самого творца; 
    Взгляни, дитя, ко мне оттоле, 
    Утешь улыбкою отца. 
    
    Утешь его улыбкой тою, 
    Какой ты тешил здесь его; 
    Зарею облачен златою 
    Кинь нань луч блеска твоего. 
    
    Ты рад меня одеть всем светом; 
    Ты рад, моя о иста кровь! 
    Так в сердце, от родства согретом, 
    Найду и тамо я любовь! 
    
    Когда все ставят твердь защиты 
    В героях из своей семьи, 
    И мне врата в Эдем открыты: 
    Там блещут сынове мои. 
    
    Но я доколе пресмыкаюсь, 
    Болезнен, в бренном телеси, 
    Покровом я твоим ласкаюсь: 
    Сияй мне, сыне, с небеси. 
    
    Ты благ, ты ангелом быть стоишь, 
    Будь страж, хранитель буди мой. 
    Ты всё во благо мне устроишь, 
    Души и сердца вождь прямой. 
    
    Ты знаешь, в чем моя потреба, 
    Куда желанье я простер: 
    Тебе блюсти дано от неба 
    Меня, мать, братьев и сестер. 




    Всего стихотворений: 12



  • Количество обращений к поэту: 3473







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия