Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


Русская поэзия >> Самуил Викторович Киссин (Муни)

Самуил Викторович Киссин (Муни) (1885-1916)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    XVIII-му

    П. М.
    
    О милый век, изнеженно-манерный,
    Причудливый и строгий, как сонет!
    Дай услыхать твой чопорный привет,
    Заученный, протяжный и размерный.
    
    Прелестницы с улыбкой лицемерной
    И гибким станом, стянутым в корсет!
    Как манит взор ваш, нежный и неверный,
    И ваших губок розовое “нет”!
    
    И оттененный мушкою румянец,
    И строгостью своей влекущий танец,
    Ваш радостный, ваш плавный менуэт,
    
    И светлый грех, и легкий, и безгрешный,
    И жизни бег веселый и неспешный!
    О дивный век! Пленительный сонет!


    * * *

    Белее зори, воздух реже,
    Красней и золотей листва.
    Сквозь почерневших веток — реже
    Светлей и легче синева.
    Проходишь ты дорожкой узкой,
    И взор рассеянный склонен
    На пруд подернутый и тусклый,
    Как зеркала былых времен.
    Но в равнодушие не веря
    И легкой грусти не ценя,
    Я знаю, если есть потеря, —
    Не для тебя, а для меня.
    Любовь текла легко и стройно,
    Как воды светлые реки.
    И как любила ты спокойно,
    Так и разлюбишь без тоски.
    Но путь к мучительному раю
    Я знал один, не разделив.
    Так и теперь один я знаю
    Мучительный утраты миг.


    * * *

    Белой рукой,
    Нежной рукой
    Сердца коснулась,
    Покой
    Даровала ему,
    О, Безнадежность!
    Мне улыбнулась.
    Улыбки твоей не пойму.
    О, как легки, как прозрачно-туманны
    Вы, что теперь так далеки!
    К вам моя нежность,
    Щемящая нежность моя.
    Вы не желанны.
    Вопли надежды умолкли.
    В сердце только любовь,
    Только нежность.
    О, Безнадежность,
    Целительница.


    * * *

    Брезжит утро. Свет неверный тихой ночи метит грань.
    Дух упавший в бездну, слышит некий властный глас:
    восстань!
    А в пещере тесной, смрадной, в свод ширяяся крылом,
    Нетопырь трусливо-жадный лик свой кроет перед днем.
    В белом небе на востоке, словно лик задернув свой,
    Розовея, чуть алея, солнце всходит над землей.
    Но мгновение, и с лика скинув легкую чадру,
    Вольно, радостно и дико мчится в ярую игру.
    И на тихой сонной глади ставит яркую печать.
    “Лучезарный Бог твой — Солнце!” — может каждый
    прочитать.


    * * *

    Бубенцами зазвенев
    В пляске ломких стройных линий,
    Подходи ты к той из дев,
    Что красивей королев,
    Чей безудержен напев —
    К черно-красной Коломбине.
    
    Ах, звени, звени,звени,
    Брось, Пьеро, напев дурацкий.
    Пусть пылают наши дни,
    Пусть горят кругом огни,
    А потом хоть скрежет адский.


    * * *

    В моих полях пустынно-серых,
    Где ветер гонит дольний прах,
    Нет недостатка лишь в химерах.
    И с ними я в пустых полях.
    Драк
    оньи зубы я посеял,
    Разжав жестокий, страшный зев.
    И ветер по полю развеял
    Мой приневоленный посев.
    
    И странные взошли химеры:
    Их стебель ломок, цепок хвост.
    И я в отчаянье без меры
    Гляжу на их проворный рост.
    
    Вчера какой-то ком паучий,
    Лишь пыльно-бархатный налет,
    Сегодня тянет хвост колючий
    И головы и лапы вьет.
    
    Какие странные уродцы!
    Осклаблена, зевая, пасть.
    Я сам же выкопал колодцы,
    Чтоб им от засухи не пасть.
    
    И сладко ранит, сладко манит
    Рать полустеблей, полузмей.
    Мой взор уставший не устанет
    Следить за нивою моей.
    
    Колышется живая нива,
    Шуршит и тянет языки.
    По ветру стелется лениво,
    Пищит и стонет от тоски.


    * * *

    В очках, согбенный и понурый,
    С высоким голосом скрипучим,
    Интеллигентностию мучим,
    Корпит всю ночь над корректурой.
    
    Он бескорыстный друг Чулкова,
    В “Тайге” когда-то бывший ссыльным,
    А ныне голосом могильным
    Читает Федора Гучкова.
    
    Судьба! Играешь ты нечисто!
    Едва ль тебе он был бы другом,
    Когда 6 не нес он по заслугам
    Прозванье морфиниста.


    * * *

    В пустых полях холодный ветер свищет,
    Осенний тонкий бич.
    В пустых полях бездомным зверем рыщет
    Мой поздний клич.
    Поля, застыв в глухом недобром смехе,
    Усталый ранят взор.
    Кругом меня один простор безэхий,
    Пустой простор.
    И отклика себе нигде не сыщет
    Мой поздний хриплый клич.
    В пустых полях холодный ветер свищет,
    Осенний бич.


    В саду

    Подстриженных деревьев низкий ряд.
    Усыпанная гравием дорожка.
    Здесь каблучком стучит порою ножка,
    И мятым шелком юбки шелестят.
    
    Когда не вовсе Ваш притворен взгляд
    И Вы меня… жалеете немножко,
    Вы поутру придете в тихий сад,
    Чуть Феба первый луч блеснет в окошко.
    
    Там у беседки мраморных колонн
    Я Вам прочту, коленопреклонен,
    Сонет, что вдохновлен сегодня Вами.
    
    О, Вы простите дерзкие слова:
    От Ваших глаз кружится голова,
    А быть правдивым Вы велели сами!


    В сумерках

    I.
    
    «Окна завешены шторами…»
    
    Окна завешены шторами,
    Трещит, разгораясь, камин.
    Сердце биеньями скорыми,
    Сердце больными укорами
    Твердит: ты один! ты один!
    
    Маятник ходит размеренно,
    Усталых часов властелин.
    Угли трещат неуверенно.
    Сердце стучит: все потеряно!
    Стучит: ты один, ты один!
    
    II.
    
    «Стучится в дверь рука упрямая…»
    
    Стучится в дверь рука упрямая.
    Войдите! Скучен мой досуг.
    И дверь открыв, вошла Тоска моя,
    Старинный, неизменный друг.
    
    Подсела к жаркому камину ты
    И смотришь на игру огня.
    Зачем так строго брови сдвинуты?
    Иль разлюбила ты меня?
    
    Иль не с тобой часами длинными
    Вели мы тихий разговор?
    И кружевами паутинными
    Усталый застилался взор.
    
    И ночью, молчаливо-думная,
    Склонившись ласково ко мне,
    Не ты ли, кроткая, бесшумная,
    Со мной рыдала в тишине?


    * * *

    В твоих чертах зловещая гримаса,
    В твоих чертах голодная тоска.
    Так не минуешь ты положенного часа,
    И гибель страшная близка.
    
    И ты цепляешься за глинистые глыбы,
    И за тобой, скользя, летит обрыв,
    И нет людей, что поспешить могли бы
    На твой призыв.
    
    И жизни жалкая прикраса
    Так далека.
    В твоих глазах голодная тоска,
    В твоих чертах холодная гримаса.


    * * *

    В улыбке Ваших губ скептической и нежной,
    В усталой ласке Ваших серых глаз
    Я прочитал пленительный рассказ
    Любви мучительной и скорби безнадежной.
    
    Вас страсть влекла к себе тревожностью безбрежной.
    Был крепок руль и верен Ваш компас.
    Отчаливай! Смелее! В добрый час!
    Туда, где ждет конец, желанно-неизбежный.
    
    И Вы неслись, куда — не все ль равно, —
    По глади волн скользя все легче и быстрее…
    О, корабли, которым суждено
    
    Найти конец в волнах у призрачной Капреи.
    Как траурно на вас чернеют ваши реи,
    Как верен бег, стремящий вас на дно.


    Вакханты

    М. Х.
    
    Июльский день так прян и пышен
    В убранстве, ярко-золоченом.
    Пригоршню спелых красных вишен,
    Смеясь, ты бросила в лицо нам.
    
    Мы за тобою без дороги
    Сквозь чащу лип и туй зеленых.
    И смех в чертах притворно-строгих,
    Вишневой кровью обагренных.


    * * *

    Ваш поцелуй, мне данный неохотно,
    Надменный взор, сказавший гордо: пусть!
    Вы все ж рассеяли души сухую грусть,
    И вот опять я весел беззаботно.
    Чтоб обмануть себя, достаточно ль…
    Нет, нужно что-нибудь и проще и ясней.
    Взор, поцелуй, и вот опять на много дней
    Моя любовь и счастие без меры.
    Пусть взор светился Ваш
    … брезгливостию грубой
    Его мне дали Ваши губы.


    * * *

    Ваш профиль египетский, Ваш взор усталый,
    Ваш рот сжатый, — алая печать.
    Вам, наверное, шли бы на шее опалы
    И на лбу высоком забытая прядь.
    Забытая прядь — уреус царицы;
    Вот дрогнули веки — чу, звон мечей…
    Все это глупости, но Вы будете сниться,
    Вы мне будете сниться много ночей.


    * * *

    Ваши губы так румяны,
    Так замедленны слова,
    Так идет лицу Светланы
    Под глазами синева.
    Жизнь — томительная сказка:
    Вы ни живы, ни мертвы.
    Ваша легкая гримаска —
    Маска Смерти и Совы.


    * * *

    Веет грустью ласковой, осенней.
    Как светло-прозрачна синева.
    Листья клена — золотые кружева.
    Грустью веет ласковой, осенней.
    
    Город тонет в утреннем тумане.
    Нежно золотятся купола.
    Речка неподвижна… замерла…
    Серебрится в утреннем тумане.
    
    Сонный ветер грезит… На деревьях
    Осыпаются неслышные листы.
    Сердце бедное мое, и ты
    Словно ветра вздохи на деревьях.


    Весна

    В синем воздухе сонные нити,
    Вы серебряным звоном звените.
    Вы нежнее, вы легче, чем иней,
    Тихо таете в благости синей.
    
    Вскрылись реки. К чему теперь прорубь?
    Белый в небе цветок — белый голубь
    Выше, выше все в небо взлетает.
    Верно, тоже, как иней, растает.


    Вл. Ходасевичу

    …И в голубой тоске озерной,
    И в нежных стонах камыша,
    Дремой окована упорной,
    Таится сонная Душа.
    
    И ветер, с тихой лаской тронув
    Верхи шумящие дерев,
    По глади дремлющих затонов
    Несет свой трепетный напев.
    
    И кто-то милый шепчет: “Можно!”
    И тянет, тянет в глубину.
    А сердце бьется осторожно,
    Боясь встревожить Тишину.


    * * *

    Волной расплавленно-холодной
    Горит ручей,
    В степи пустынной и бесплодной,
    В степи моей.
    Кругом поломанные травы,
    Суха земля.
    Вдали пленительной дубравы
    Мои поля.
    И жду, изведав солнца ярость,
    Тоской объят,
    Его пылающую старость,
    Его закат.


    * * *

    Вот лодка врезалась в камыш.
    И треск стеблей, и острый шорох.,
    И ты недвижная сидишь
    С недетской робостью во взорах.
    
    О, как далек страстей обман!
    Как бледен призрак непокорный!
    Ты облекла свой тонкий стан
    В наряд неприхотливо-черный.
    
    Молчим. Тоскует тишина.
    Гудки далеких фабрик дики.
    Нас оглушит одна волна,
    И кто услышит наши крики!


    Вчера

    Мы ехали за город шумной толпой,
    Мы веселы были и пели.
    Звенел, разносился наш смех молодой,
    Сливаяся с шумом метели.
    
    Все, что попадалося нам на пути,
    Остроты и смех возбуждало;
    Старик, что с дороги замедлил сойти,
    Когда его тройка нагнала,
    
    Ухабы и снег, что обильно на нас
    С беззвездного неба валился.
    И тройка за тройкой со звоном неслась,
    И шум голосом разносился.
    
    Мы лесом поедем, и вторит нам лес,
    Звучат колокольчики бойко.
    А город из виду давно уж исчез…
    Эй, ты, разудалая тройка!
    
    Мы песню затянем, и песня звучит
    Тоскою о бедном народе,
    Что спину, под палки подставивши, спит
    И грезить забыл о свободе.
    
    То грянем другую: проснется народ,
    Конец его сну-исполину;
    Поймет он, кто кровь его жадно сосет,
    И в руки возьмет он дубину.
    
    Вот кончится лес, и мы полем летим;
    Огни показались деревни.
    Как скоро! И мы ямщику говорим:
    Левее, левее, к харчевне!
    
    Не в пустословии речей, —
    В страданиях народа,
    В безумных криках палачей
    Рождается свобода.
    
    Чтоб старый мир был обновлен
    Взаимною любовью,
    Он должен быть дотла сожжен
    И залит алой кровью.
    
    Когда он будет испеплён,
    И кровью все покрыто,
    Лишь из кровавых выйдет волн
    Свобода — Афродита.


    * * *

    Вы опять подкрались незаметно,
    Дни без дум, сомнений и тревог.
    Все вокруг так тихо и приветно,
    Сердцу радостному близок детский Бог.
    
    Ветер клонит пожелтевший колос,
    Тихо зыблет флаги на судах.
    Вдалеке звенит твой робкий голос.
    Я иду, замедлив робкий шаг.


    * * *

    Гляжу во тьму глазами рыси.
    В усталом теле зябкий страх.
    Достигну ли заветной выси
    Иль упаду на крутизнах?
    Широко звезд раскрыты вежды,
    На белых стенах резче тень.
    Ужель отринуты надежды
    Увидеть беззакатный день?
    Ужель забросить посох старый,
    Упасть, заснуть во тьме ночной?
    Но ярче звездные пожары
    На темном небе надо мной.
    О, пусть один! Мой верный посох,
    Я снова твой, я вновь горю!
    Я верю, на крутых утесах
    Мы встретим новую зарю!


    * * *

                         Венец пустого дня.
    
                                 Баратынский
    
    Голодные стада моих полей!
    Вам скудные даны на пищу злаки.
    С высоких злых небес я не свожу очей,
    Гляжу на огненные знаки.
    
    Безмолвный страж пустынных вечеров,
    Брожу в полях раздумчивый и грустный.
    Тревожу тишину сыреющих дубров
    Моей свирелью неискусной.
    
    И молкнет зов. Ответом гулким мне
    Лишь где-то в поле эхо засмеется,
    Да ворон, хриплый стон заслышавши во сне,
    В испуге крыльями забьется.
    
    Пустые дни! Пустые вечера!
    Ночей неизъяснимые томленья!
    Судьбы жестокая и праздная игра
    Без усыпленья, без забвенья!
    
    Зачем? — не знать, не знать мне никогда!
    Небес безмолвны огневые знаки.
    Нагих полей моих голодные стада,
    И мне даны сухие злаки!


    * * *

    Гудят трамваи, мчат моторы,
    В густой пыли тяжелый чад.
    Афиш огнистых метеоры
    Пустое небо бороздят.
    
    Лица, измученного скукой,
    В ночной не видно темноте.
    Сухая ночь — гигант безрукий,
    Нас близит всех к одной мете.
    
    Всех в плащ бескрайний запахнула,
    Свила, столкнула разом всех.
    И громче песнь ночного гула,
    И громче полуночный смех.
    
    Но если праздные гуляки
    Шумят, толкаясь и крича,
    И среди пьяной блещет драки
    Порою острие меча;
    
    Но если в злобном встречном взгляде
    Блеснет отточенный клинок,
    Но если ветреные бляди
    Порой, как сноп, валятся с ног;
    
    Но если шум ночной нарушен
    Гудком сирены (резкий вой!), —
    Веленью высшему послушен,
    К тебе придет городовой.


    * * *

    Дай-ка в косички заплету тебе я
    Пушистые волосики — золотистый лен.
    Маленькая девочка — вся любовь моя,
    Маленькая девочка — мой светлый сон.
    Золотую лодочку мы с тобой возьмем.
    Запряжем павлинов. Полетим по небесам.
    Вместе упадем мы золотым дождем
    В сад, где ходит милый мальчик Курриям.
    Маленький Курриям ходит в желтом халате,
    Маленький Курриям немножко китаец.
    К нему прилетает канарейка на закате
    И садится на тонкий протянутый палец.
    У Куррияма есть большой ручной жук,
    Он живет в собачьей конурке.
    Они вместе ходят в лес и на луг
    И с желтенькими птицами играют в жмурки.
    Большой жук — красный носорог.
    Он на носу носит корзинку.
    Курриям набирает в нее много грибов
    И прямо в рот кладет землянику.
    “Ну, а дальше что будет, мама?”
    Глазки закрываются, захотели спать.
    Завтра будет новое про Куррияма,
    Завтра буду рассказывать опять.


    Двойнику

    От тебя, мой брат суровый,
    Мне и некуда уйти.
    Я метнусь во мрак еловый —
    Ты, как бледный месяц, встанешь
    На моем пути.
    
    Ставни наглухо закрою,
    Двери накрепко замкну, —
    Потешаясь надо мною,
    Ты стучаться в двери станешь,
    Ты полночной птицей прянешь
    К моему окну.
    Прочь! Лежи в своей могиле!
    (Иль не каждый мертвый спит?)
    Иль тебя не схоронили?
    Над тобою не служили
    Панихид?
    Иль не этими руками
    Ты убит?
    Нет, не каждый мертв убитый:
    Под тяжелыми плитами
    Пробуждается иной.
    Так и ты, покинув плиты,
    Всюду следуешь за мной.


    * * *

    Душа твоя, как тихий звон
    Апрельских вечеров.
    Страстей земных не будит он
    Далекий чистый зов.
    В росистом воздухе полей,
    Над лесом, над рекой,
    Лишь чутким ухом уловим,
    Плывет в тиши святой.
    И слышит радости обет
    Усталая земля,
    И внятно небесам, о чем
    Поет, звенит, моля.
    В прозрачно-светлой тишине
    Безбольно гаснет зов.
    Твоя душа, как тихий звон
    На грани двух миров.


    * * *

    Жизнью правят неизменно
    В белый резкий день,
    И скрываются смиренно,
    Как стезей своей священной
    Наплывает тень…


    * * *

    За пеленой тумана плотной
    Не видно мне домов.
    Лечу, как ветер беззаботный,
    Под звон оков.
    
    Лечу, от воли пьяной воя,
    Я, беглый тать,
    И знаю: выстрелом
    Меня вам не догнать.
    
    Я знаю, буду завтра в гимне
    За то воспет.
    Усталый, в “Голосе Москвы” мне
    Строчит поэт.
    
    Но за стихи он не получит
    Ни медного копья.
    Но если кто его научит,
    Кто, встретив, шапку нахлобучит,
    Знай: это я.


    * * *

    За темной рощей на лугу
    Горят огни Купальской ночи.
    И красный свет слепит мне очи.
    Я в сердце тайну берегу.
    
    Тревоги полон суеверной,
    Иду я чрез полночный сад.
    И тени путь мой бороздят
    Игрой причудливо-неверной.
    
    Иду. И страха грудь полна,
    И жуть огнем взыграла красным.
    На небе чистом и бесстрастном
    Стоит злорадная луна.


    * * *

    Закатный час, лениво-золотой.
    В истоме воздуха медвяный запах кашки.
    По шахматной доске ленивою рукой
    Смеясь передвигаем шашки.
    
    В раскрытое окно широкою волной
    На узел Ваших кос, на клеточки паркета
    Льет ясный блеск, льет золотистый зной
    Лениво-золотое лето.
    
    Я не хочу мечтать. Я не хочу забыть.
    Мне этот час милей идиллии старинной.
    Но золотую ткет невидимую нить
    Ваш профиль девичьи-невинный.
    
    И все мне кажется — душа уж не вольна, —
    Что наша комната — покой высокий замка,
    И сладостно звучат мне Ваши имена:
    Анджела, Беатриче, Бьянка.


    * * *

    Здесь утверждаю жизнь мою,
    Здесь не молю и не желаю.
    И ничего не проклинаю,
    И ничего я не люблю.
    
    Как просто и светло вокруг!
    Какою ясностью одеты
    Слова, и люди, и предметы,
    И ты, — как все, далекий — друг.
    
    Мой взор встречает пустоту.
    Он не обрадован, не ранен.
    Мой ясный ум не затуманен.
    Что дать ему, — ужель мечту?
    
    Так ручеек долиной злачной,
    Не отражая ничего,
    Бежит... Как легкий ток его,
    Как волны, становлюсь прозрачной.
    
    Как сладко стать ребенком снова,
    Гореть от непонятных снов,
    Поверить в радостное Слово
    И чутким ухом слышать зов.
    
    В слезах горючих и нежданных
    Болеть, скорбеть не о себе,
    Молиться о далеких, странных
    Чужой нерадостной судьбе.


    * * *

    Здравствуй, милый! Как здоровье?
    Как хозяйство? Так и сяк.
    Только первое условье:
    От дождя беречь костяк.
    Домовина подгнивает,
    Камень съехал. Как тут быть?
    
    Уж немножко поддувает.
    Тяжеленько стало жить.
    Сплетни тоже надоели,
    Смекни, брат, сам:
    За последних две недели
    Сорок баб прислали нам…


    * * *

           Мы легкое племя.
                       Тютчев
    
    Золотые вьются листья
    В золотой веселой пляске.
    Сколько мудрой, легкой грусти
    В этих прыгающих блестках.
    
    Солнце тоже очень мудро:
    Знает, где ему проглянуть,
    Посмотреть на эти игры
    Не сквозь сосны, а сквозь клены.
    
    Ветер свищет в легком тоне,
    То затихнет, то зальется.
    Золотой предсмертный танец
    Золотых эпикурейцев.


    * * *

    И вот достигнута победа,
    И птицею взмывая, ты
    Венчаешь подвиг Архимеда
    И Винчи вещие мечты.
    
    Но пусть с решимостью во взоре
    Летишь ты, новых дней Икар.
    Тебя не солнце ввергнет в море,
    А легкий рычага удар.
    
    А солнце — где? А небо? Выше,
    Чем в оный день над Критом, ты
    Кружишься над ангара крышей,
    Бескрылый раб чужой мечты.
    
    Железных крыльев царь и узник,
    Кружишь. Нам весел твой полет.
    А Феб, не враг и не союзник,
    Тебя презреньем обдает.


    * * *

    И все ж не уйду я из жизни:
    Брожу по земле я и жду.
    Не в дальней небесной отчизне,
    Я здесь свое счастье найду.
    
    Мне сон о свободе приснится,
    Рассеется липкая мгла,
    И в сердце сухое вонзится
    Любви огневая стрела.
    
    И сердце зажженное вспыхнет,
    Как светоч смолистый во мгле,
    И голос любимый окликнет
    Меня на расцветшей земле.


    * * *

    И дни мои идут, и цвет ланит бледней,
    И скудная любовь моих не красит дней.
    Закат мою тоску пленяет тихой кровью,
    А нужно мне еще и “мыслить и страдать”,
    И жить среди людей, и с кротостью внимать
    Их равнодушному злословью!
    И нужно, помыслом таинственным томясь,
    Вдруг ощущать души и тела злую связь —
    Одних и тех же волн тяжелое кипенье —
    И знать, что та, чей взор так радует меня,
    Лишь искра малая бессильного огня,
    Мечтой творимое творенье!
    И нужно еще жить — не знаю, почему, —
    Как бы покорствуя призванью своему,
    Всегда оплакивать небывшую потерю!
    И нужно еще жить — не знаю, почему, —
    Наперекор душе, наперекор уму!
    И я живу, и жду, и верю!


    * * *

    И не печальны и не счастливы
    Идут стопой тяжелой дни.
    Зачем так рано все погасли вы,
    Мои вечерние огни?
    И в темной комнате заброшенной,
    Прижав горячий лоб к стеклу,
    Смотрю в лицо я тьме непрошеной,
    Напрасно вглядываюсь в мглу.
    Неясных образов мерцание,
    Ночные смутны голоса.
    И тщетны, тщетны ожидания,
    Что запылают небеса,
    Что звон церквей печально-сладостный
    Разрежет мути пелену,
    Что, успокоенный и радостный,
    Я этот вечер помяну.


    * * *

    Из мира яркого явлений
    Меня увел мой властный гнев.
    И вот я жил, оцепенев,
    Среди мечтаний и видений.
    
    И я творил миры иные,
    Иных законов, светов, сил.
    Да, я творил и я царил,
    Оковы свергнув вековые!
    
    Но паутину мирозданья
    Размел, развеял вихрь слепой.
    Кому, окованный, больной,
    Кому пошлю мои стенанья?
    
    Пустые дни, пустые ночи,
    Опустошенная душа.
    Так нетопырь, с трудом дыша,
    Пред ярким солнцем клонит очи.


    * * *

    Как аромат полыни горькой,
    Струится сонно безнадежность,
    И ты, любви последней нежность,
    Горишь задумчивою зорькой.
    
    Тебя царицею венчали.
    Но праздник жизни дико-шумный,
    Дитя! не стоит он бездумной
    Всеозаряющей печали.
    
    Тебе, бледнеющей невесте,
    Несу я воли зов знакомый.
    Склонившись тихо, припадем мы
    К последней чаше. Вместе. Вместе.


    * * *

    Как много ласковых имен
    И уменьшительных словечек
    Ты мне принес, мой легкий сон,
    Мой синеглазый человечек.
    Вот в комнату ко мне вбежал,
    Пугливо вспрыгнул на колени.
    Легли на призрачный овал
    Неверные ночные тени.
    На лобик жалобный кладу
    Успокоительные руки
    И сладостно и долго жду
    Какой-то злой и новой муки.
    Вскочил и смотрит на меня
    Так подозрительно и прямо.
    И вдруг срывается, звеня:
    — Уйди, ты злая, злая, мама!


    * * *

    Как уютно на мягком диване
    Ты закуталась в белую шаль.
    Старых снов побледневшие ткани.
    Уходящего вечера жаль.
    
    Меркнут угли под сизой золою,
    Мягкий сумрак сереет в углах,
    И неслышною легкой рукою
    Тени чертят узор на стенах.
    
    Тихий вечер, он наш не случайно.
    В этот мглистый и нежащий час
    Молчаливая сладкая тайна
    Незаметно овеяла нас.


    Крапива

    I
    
    У калитки куст крапивы.
    Пыльный полдень. Жаркий день.
    По забору торопливо
    Пробегающая тень.
    Ну так что ж, что день мой пылен,
    Ну так что ж, что пуст мой сад,
    Что свести с земли бессилен
    Мой сухой и мутный взгляд?
    Жду я, жду я, жду упорно,
    Жду, как ждет земля и сад:
    Вот рассыпанные зерна —
    Капли в крышу застучат.
    С громким шумом, свежим треском
    Взрежет небо белый змей
    И сожжет лучистым блеском
    Пыль и зной души моей.
    
    II.
    
    Где водоем старинный пуст,
    Расту, крапивы тощий куст.
    
    Полдневный ветер налетит,
    Прошелестит и запылит.
    
    Я — в волосках, меня не тронь,
    Мой каждый волосок — огонь.
    
    Ужалит злей, больней шипа,
    Безумна злоба и слепа.
    
    Сожмет ли грубая ладонь —
    В нее пролью я свой огонь.
    
    Коснется ль нежная рука —
    Я обожгу ее слегка.
    
    Ах, ни любви и ни обид
    Сухое сердце не простит.


    Лень моя

    В моей крови усталость, темный яд,
    Тяжелой жизни праотцев осадок.
    Уж с детства был мне только отдых сладок,
    И праздность жизни выше всех наград.
    
    О лень моя! Ты — вожделенный сад,
    Где ясен день, где небо без загадок,
    Где искрится игрою праздных радуг
    Мечтаний неустанный водопад.
    
    О лень моя! Ты — дышащая мгла,
    Ты хаос, где рождаются тела,
    Ты мать бесплодная, ты сладострастья
    
    Исполненная женщина, ты стон
    Мучительного призрачного счастья.
    Ты боль. Ты радость. Ты любовь. Ты сон.


    Летом

    Пуст мой дом. Уехали на дачу.
    Город утром светел и безлюден.
    Ах, порой мне кажется, заплачу
    От моих беспечных горьких буден.
    
    Хорошо вдыхать мне пыльный воздух,
    Хорошо сидеть в кафе бесцельно.
    Ночью над бульваром в крупных звездах
    Небо, как над полем, беспредельно.
    
    Жизнь моя, как сонное виденье.
    Сны мои, летите мимо, мимо.
    Смерть легка. Не надо воскресенья.
    Счастие мое — невыносимо.


    * * *

    Понял: мы в раю.
    
    В. Б.
    
    Тень латаний
    На эмалевой стене.
    
    В. Б.
    
    Листьев широких качанье,
    Тени гигантские рук.
    Длинный прерывистый звук.
    Это ль часы ожиданья?
    
    Лампы спиртовой гуденье,
    Вспышек коротких игра.
    Длинны мои вечера.
    Долги, раздельны мгновенья.
    
    О, если б ждать мне напрасно!
    Милый мой, не приходи!
    Длинная ночь впереди.
    Я ко всему безучастна.
    
    Что это, сон иль забвенье?
    О, как безгорестно жить!
    О, как безрадостно жить!
    Что это, сон иль забвенье?


    * * *

    Мария! завтра я у Ваших ног!
    Сегодня нужно мне еще так много
    И посмотреть и сделать. Я не видел
    Мой город с той поры, как гневный герцог
    Мне указал дорогу из дворца
    И города. Теперь изгнанья срок
    Прошел. Вновь герцог возвратил мне милость.
    И я уже не беглецом опальным
    Войду в Ваш дом, а гордым кавалером,
    Чей род до дней Юпитера восходит,
    За Альпами гремит чье гордо имя.
    Теперь же я пойду бродить, бродить,
    Впивать без цели этот пыльный воздух,
    И слушать брань людей и крик животных,
    И видеть, как последние лучи
    Все золотят: и кисти винограда,
    И красный, в ветре бьющийся платок,
    У женщин лица, уши у ослов.
    О солнце, ты бесстыдно обнажаешь
    То, что хотела бы укрыть старуха.
    О солнце, ты скрываешь под загаром
    То, что хотела б показать красотка.
    О солнце, солнце, как понять тебя!
    Но… завтра я у Ваших ног, Мария.
    И Ваши солнца черные пусть мечут
    В меня свои — пусть гневные — лучи.


    Меблированные комнаты

    За стеною матчиш на разбитом пьянино.
    В коридоре звонки, разговор, беготня…
    О, как грустно на склоне осеннего дня!
    За стеною матчиш на разбитом пьянино.
    
    Мелких звуков растет и растет паутина.
    Близко звякнули шпоры… Постой, не беги!
    Шелест юбок… Целуй! И затихли шаги…
    За стеною матчиш на разбитом пьянино.
    
    О Великий Господь, Властелин мой единый!
    Как придет за душой моей дьяволов рать,
    Неужель будет так же, все так же звучать
    За стеною матчиш на разбитом пьянино?!


    * * *

    Меланхоличность буксовых аллей,
    Дыханье ветерков неуловимых,
    Златая гладь прудов невозмутимых,
    Ленивое плесканье лебедей.
    
    Но сердцу томному всего милей
    Средь образов заветных и любимых
    Беседка в розовых вечерних дымах,
    Беседка — пышный замок в царстве фей.


    * * *

    Меня манит в ночной простор
    Твой взор, и темный и горящий,
    В смолистый, душный, темный бор
    С его шумящей, пышной чащей.
    Пойдет веселая игра,
    Пахучий вспыхнет можжевельник.
    Здесь, на поляне у костра
    Я — не тоскующий бездельник.
    Я жрец — творю ночной обряд,
    Шепчу смиренные моленья.
    И ты, потупив гордый взгляд,
    Мое приемлешь поклоненье.
    Свой длинный день забыла ты,
    Забыла хлопоты и скуку,
    И здесь, под сенью темноты,
    Ты молчаливо жмешь мне руку.
    Ночным костром озарены,
    На черных пятнах сонной хвои
    Являем таинство живое
    Мы — отголоски старины.


    * * *

    “Мир успокоенной душе моей”,
    Немного призраков осталось в ней.
    И сердцу мир — без боли, без огня,
    Не мучит и не радует меня.
    Что жизнь моя? — Тяжелая вода
    Глубокого заросшего пруда,
    Где мшистый камень с высоты упав,
    Безгрезно спит в лесу подводных трав.


    * * *

    Мне радостей не принесла,
    Живой водой не напоила,
    Ты в чашу темный сок лила
    И мне со смехом подносила.
    
    Из гроздий ядовитый сок
    Ты выжимала не однажды, —
    И я испил и изнемог,
    И вновь томлюсь от смертной жажды.
    
    И жажда с болию одно!
    Но в равнодушии глубоком
    Ты мне сухое кажешь дно,
    Еще запятнанное соком!
    
    О светлых водах мне забыть!
    Сгораю от нечистой жажды
    Вина, что ты дала испить,
    Но выжимала не однажды!


    Монахиня

    Я вечор низала четки,
    Ленты пестрые плела…
    Странно ясны, странно четки
    В тишине колокола.
    
    Перед образом лампадки
    Я с молитвою зажгла.
    Как таинственны и сладки
    В тишине колокола.
    
    Я склонилась пред Тобою,
    И душа моя светла…
    Гудом, звоном спорят с мглою
    В тишине колокола…


    * * *

    Моя печаль, как стертая страница
    Любовного письма.
    Что там — мечты или восторги,
    Моление иль благодарность.
    Щемит мне сердце. Горько. Вместе
    Печаль и скука. Ничего не надо.
    За окнами весна. На снег,
    Чуть лиловатый с черным
    И розовым, смотрю. Как скучно.
    Даже не зеваю. Тоска такая
    Невыносимая, как счастье.
    И вот когда мне суждено
    Постигнуть вечность! Вечность.


    * * *

    Мы за море пустились.
    Вы едете далеко.
    Простите! Добрый путь!
    Авось, домой вернетесь,
    Домой когда-нибудь.
    Но только вот условье:
    Когда…
    Как будете домой.


    * * *

    Мы — чада хаоса. Мы — маски карнавала,
    Слепых безумий воплощенный бред.
    О царство разума, ты марой жалкой стало,
    И призрачен огонь твоих пустых побед.
    
    Мы дети хаоса. И снова мы на воле.
    Снуем, роясь в стихии нам родной.
    О, древний пращур, мрак, ты снова
    на престоле,
    Твой черный стяг взвивается волной.
    
    Извечно дремлем мы во глубине сознанья.
    Но вот мы вырвались, и нам преграды нет.
    И мир дневной далек, как светлое преданье,
    И явью стали мы, мы — воплощенный бред.
    
    Мы кружимся во тьме, сплетаясь в хороводы,
    Покорны хаосу, владыке своему.
    Мы провозвестники грядущих дней свободы,
    Мы отпеваем свет, пророча миру тьму.


    На берегу пустом

    Элегия
    
    На плоском берегу заброшенной реки
    Стоит приют мой одинокий.
    Холодных волн не знают рыбаки.
    И в сон бездействия глубокий
    Равно погружены и дух, и сирый дол,
    Замкнутый дальнею дубравой.
    Исполненные скуки величавой,
    Проходят дни… О, как их шаг тяжел!
    Здесь пища мне — мой ежедневный лов.
    По вечерам, в неверном, тусклом свете
    Сажусь чинить разорванные сети,
    Пою, — и бедный звук моих унылых слов
    Тревожит душу. И родят рыданье,
    И ветра стон, и темных волн плесканье.
    
    Где в реку врезалась песчаная коса,
    Где светлые, пустые небеса
    Безлесных берегов раздвинуты простором,
    И в бледной синеве тонуть не больно взорам, —
    Люблю бродить… глядеть на тускнущую гладь,
    Ее малейшее волненье примечать
    И в призрачном, размеренном движенье
    Душою жаждущей впивать успокоенье.
    
    Я пресыщения не знал,
    Я юности моей не сжег в постыдной неге —
    Квадригу я остановил в разбеге,
    Не выпустил вожжей, не вскрикнул, не упал!
    Отвергнутой любви не гнал меня призрак,
    Не жаждал я вкусить забвенье,
    Нет! Вольный, я избрал уединенье
    И для него бежал мирских и шумных благ!
    Не мнил, — о, детского мечтания краса! —
    Я голоса внимать созвучные природы —
    Песнь ярости, что грозно воют воды,
    Песнь древней мощи, что поют леса!
    Нет! Я один. Быть может, я счастлив,
    Постигнув счастия и скорби невозможность.
    На берегу пустом живу я, молчалив,
    И скукою целю души моей тревожность.


    * * *

    На бульварах погасли огни.
    Близится час условленной встречи.
    От тебя я далече,
    Ты меня не кляни.
    Ты знаешь, как тополя ветки душисты,
    Первая зелень весны.
    Так сладки весной безнадежные сны,
    Так чисты.
    Я проплачу всю ночь под зеленою веткой
                     в саду,
    Ты не жди меня даром,
    Не броди по пустым тротуарам,
    Не приду.


    На даче

    Я дремлю. И мне грезятся пагоды
    В позабытой священной стране.
    С бузины тихо падают ягоды
    На раскрытую книгу ко мне.
    
    Мой гамак меж берез не качается,
    Неподвижно застыл.
    Жаркий ветер подул. Поднимается
    Придорожная пыль.
    
    Полонен я полдневной истомою.
    Не встревожить меня. Не вспугнуть.
    Слышу, кто-то походкой знакомою
    Переходит заезженный путь.
    
    Я почуял тебя еще издали,
    Уловил торопящийся шаг.
    И глаза мои зоркие видели
    Васильковый венок в волосах.
    
    Но, закованный сладкою дремою,
    Я навстречу тебе не пойду.
    Полонен я полдневной истомою
    В придорожном и пыльном саду.
    
    Дача, садик, дорожки знакомы мне,
    Словно годы лежал я здесь так,
    Словно издавна мне уготованы
    Жаркий-полдень и шаткий гамак.


    * * *

    На землю полдень мертвый пал,
    Налитый золотом тяжелым,
    И в блеске пламенно-веселом
    Дробится озера опал.
    
    Гудят косматые шмели,
    Протяжен их медовый голос.
    Налитый соком спелый колос
    Главу склоняет до земли.
    
    В ложбине узкой и бесплодной,
    Там, где бессилен пыльный зной,
    Гремит, блестит ручей лесной
    Волной расплавленно-холодной.


    * * *

    На мшистых камнях колокольчики синие
    Синей, чем в росистых полях.
    Так вот где забыть о тоске и унынии,
    О злых и ликующих днях.
    Здесь море заставлено шхерами тесным;
    Здесь кроткое солнце и лень
    Под легкими сводами, бледно-небесными
    И в самый ласкательный день.
    Здесь море и ветер, играющий шлюпкою,
    Не знают, что значит прибой.
    Так вот где оно, это счастие хрупкое
    Молчанья и мира с собой.


    На озере

    Над мутно-опаловой гладью
    Вечернее солнце зажглось,
    И ветер примолкший играет
    Душистою тонкою прядью
    Твоих золотистых волос.
    
    В вечернем шуршанье осоки,
    В ленивом плесканье весла
    Лениво душа замирает,
    И глаз так понятны намеки,
    И ты так светло-весела.
    
    И словом боюсь я ненужным
    Мечту молодую спугнуть.
    Заря истомленная тает
    На небе прозрачно-жемчужном,
    И тихо колышется грудь.


    * * *

    На побледневшей тихой тверди
    Последних звезд огонь потух.
    На старой огородной жерди
    Вертится жестяной петух.
    Пяток березок невысоких
    Да тощий кустик бузины.
    Моих томлений одиноких
    Дни безвозвратно сочтены.
    Я знал давно в моих скитаньях,
    Что где-то есть родной уют,
    Где, позабыв о злых желаньях,
    В тиши безгорестно живут.
    Но я не знал, что путь так краток,
    Что только шаг — и ты забыл,
    Кому души своей остаток
    Ты безраздельно посвятил.


    * * *

    На серых скалах мох да вереск.
    Светлы безрадостные дали.
    Здесь сердце усмиренно верит
    Безгневной и простой печали.
    Кругом в воде серо-зеленой
    Такие ж сумрачные шхеры,
    И солнца диск неопаленный
    Склоняется за камень серый.
    И в ясности, всегда осенней,
    Звучит безгорестною чайкой
    Твое ласкательное пенье,
    Офелия, Суоми, Айко…


    * * *

    На талый снег легли косые тени.
    Как маска скорби, бледное лицо.
    Моих слепых мятущихся томлений
    Меня объяло тесное кольцо.
    
    О, бледный сон! о, призрак небылого!
    Над вольным духом властен ты опять.
    Я до утра томиться буду снова.
    И в ясный день тебя не отогнать.
    
    Так. Снова дни безвольного томленья,
    Прозрение проснувшейся души.
    Разбей скрижаль былого откровенья
    И заповедь иную напиши.
    
    Былая сладость снов твоих небесных
    Как лжива и притворна. Прочь ее!
    Что радости твоих страданий крестных,
    Когда влечет, зовет небытие!


    * * *

    На что мне блеск зари златистой 
    И полдня пламенные сны? 
    Милей звезда на тверди чистой, 
    Дыханье полночи душистой, 
    Улыбка томная луны...


    * * *

    Надень свой белый балахон
    (О, как мила мне хрупкость линий!)
    И в нем, мечтательно склонен,
    Явись печальной Коломбине.
    
    Чуть вздрогнет зов небесных арф,
    Чуть кудри вешний ветер тронет,
    Моя рука, упав, уронит
    Мой черный, мой атласный шарф.
    
    Забыв пылающие дни
    С их огненной и грешной страстью,
    Пьеро, вернись, Пьеро, верни
    Меня вздыхающему счастью.


    Наполеону

    Не в треуголке на коне,
    В дыму и грохоте сражений,
    Воспоминаешься ты мне,
    Веков земли последний гений.
    
    Не средь пустынь, где вьется прах,
    Не в Риме в царских одеяньях, —
    Ты мил мне в пушкинских стихах
    И в гейневских воспоминаньях.


    * * *

    Не тянет глубь. Не манит высь.
    А пустота ночей страшна.
    Недоброй гостьи берегись.
    Беги полночного окна.
    
    Она страшнее, чем гроза.
    Она к стеклу прильнет, как вор.
    И будут белые глаза
    Глядеть тебе в лицо. В упор.
    
    А ночь идет. л сон Далек.
    А горло сдавлено в тиски.
    И белоогненный поток
    В твои вливается зрачки.
    
    А ночь идет. Огонь потух.
    И мрак — всевластный господин.
    Не воет пес. Молчит петух.
    И с нею ты один. Один.
    
    И медлит ночь. Часы ползут.
    Улиток ход стократ быстрей.
    Она с тобой. Она вот тут.
    Ты не сведешь с нее очей.
    
    Огнем горит недобрый зрак.
    Все — яркий свет. Все — белый свет.
    Упала ночь. Отпрянул мрак.
    Но свет дневной не будет. Нет.


    * * *

    Нисходит полдень пыльный,
    Лежу на спаленной траве.
    Блуждает взор бессильный
    В пустой небес синеве.
    О, светлый, мой светлый жребий:
    Раскинув руки лежать,
    Забыть о земле, о небе,
    Не любить, не томиться, не ждать.


    Октябрь

    Посвящается Андрею Белому
    
    Октябрь опять к окну прильнул,
    И сердце прежней пытке радо.
    Мне старый парк в лицо дохнул
    Ночною резкою прохладой.
    
    Кой-где на ветке поздний лист
    Сияньем месячным оснежен.
    И ветра полуночный свист
    Разгулен, жалобен и нежен.
    
    Взметай, крути сухую пыль,
    Шуми в деревьях, бейся в ставни!
    Твоя бродяжья злая быль
    Старинной сказки своенравней.
    
    Ты, вольный, мчишься без дорог.
    То в лес шарахнешься сослепа,
    То, завизжав, рванешь замок
    На старых, ржавых петлях склепа.
    
    Осенний ветер, буйный брат!
    Твой злобный вой, как голос друга.
    И я, как ты, умчаться рад,
    Залиться бешеною вьюгой.
    
    Но я устал, но я без сил,
    Я сердца мук не успокою.
    Я только в парк окно открыл
    И тихо-тихо вторю вою.


    * * *

    Осенний ветер, ликуя, мчится,
    Взметает прах.
    Как сиротливо ночная птица
    Кричит в кустах!
    
    И лес осенний зловеще-пышен
    И странно пуст.
    Лишь всплеск в болоте порою слышен
    Да сучьев хруст.
    
    Да молкнет в ветках, чуть долетая,
    Собачий лай.
    На бледном небе вуаль сквозная
    Вороньих стай.


    Праздник

    У нас весна. Звенят капели.
    И день, и ночь веселый звон.
    Как будто птицы налетели
    Со всех концов, со всех сторон.
    
    Лучи блестят на красной крыше,
    Дробятся в миллионах луж.
    И ясен день. И солнце выше.
    И под ногою серый плющ.
    
    Вот слышен скрип полозьев острый.
    Все дальше, дальше, дальше — стих.
    И по двору- шмыгают сестры:
    В бараках нынче нет больных.


    * * *

    Пришел земной, тяжелый гость,
    Ходил по берегу спесиво;
    А мы, как зыблемая трость,
    По ветру стелемся лениво.
    
    А мы, как беловейный дым,
    Дыханью каждому послушны,
    Кипим над ним, летим над ним
    Толпою легкой и воздушной.
    
    Земные грузные следы
    Земное оставляло тело,
    А я, под тихий плеск воды
    Я песнь призывную запела.
    
    Сестрицы стали в легкий круг
    …
    Земной лаская грубый слух,
    Земное, злое зренье нежа.
    И вот густей полночный мрак,
    И тише, и призывней пенье.
    Но он направил тяжкий шаг
    К огням прибрежного селенья.


    Прогулка

    Дорожка в парке убрана,
    Не хрустнет под ногою ветка.
    Иду. Со мной моя жена,
    Моя смиренная наседка.
    
    Гляжу в просветы меж ветвей:
    Вот небеса уже не сини,
    И стадо поздних журавлей
    Сечет вечерние пустыни.
    
    Под ветром гнутся дерева,
    Дрожат и холодеют руки.
    А ты в душе моей жива,
    Ты весела, как в день разлуки.
    
    И та же осень, тот же свист,
    Осенний свист в пустой аллее.
    И голос твой как прежде чист,
    Звучит призывнее и злее.
    
    И в веяньи осенних струй
    Пьянит опять и дышит тайной
    Полупритворный поцелуй
    И долгий вздох, как бы случайный.
    
    И не забыть мне до сих пор
    Очарований злых и мелких!
    Который час? И медлит взор,
    И медлит взор на тонких стрелках.
    
    Пора домой. Нет сил вздохнуть,
    Но я тебя не выдам взглядом.
    И наш осенний ровный путь
    Мы продолжаем молча, рядом.


    * * *

    Прости меня за миг бессильной веры,
    Прости меня. Тебе не верю вновь.
    С востока облак зноя пыльно-серый,
    На западе пылающая кровь.
    Как больно мне. Растянутые кости
    Под жесткими веревками трещат.
    В засохших ранах стиснутые гвозди
    Жгут, как огонь, и ржавят, и горят.
    И никнешь ты. Твое слабеет тело,
    Взор, потухая, светится мольбой,
    Рай близок? Ад? А мне какое дело.
    Но всюду быть. Но всюду быть с Тобой.


    Прощание

    Вы были смущены при нашей первой встрече.
    (О, бледность явная под маскою румян!)
    И как изнемогал Ваш легкий стройный стан,
    Когда Вы, томная, внимали пылкой речи.
    
    Смущение и страх — всегда любви предтечи.
    Блаженства краткий сон! Ты мной недаром ждан.
    И пусть рассеялся ласкающий обман,
    И счастье, нас на миг связавшее, — далече.
    
    Я знал давно, меня Ваш холод не минует.
    Ваш гордый взор мне путь отселе указует,
    Но я, я не смущен — бродяга и поэт.
    
    Со мной мой вольный смех, беспечная отвага,
    Дырявый старый плащ, не ржавящая шпага
    И женских ключ сердец — сверкающий сонет.


    * * *

    Пруд глубокий, илистый…
    Шорох звезд беззвучный…
    Светлый путь, извилистый,
    Длинный, ровный, скучный.
    
    Верная обету, я
    Здесь, под тонкой ивой
    Жду тебя, не сетуя,
    Друг мой молчаливый!
    
    Ночь крадется сонными,
    Робкими шагами,
    Ива наклоненными
    Шелестит ветвями.
    
    А тоска упорная
    Жжет меня, волнуя.
    Все равно, покорная,
    До утра прожду я.


    * * *

    Пускай мой прах в стране немилой
    Сокроет хладная земля, —
    Над здешней вечною могилой
    Нетленны Ваши тополя.


    * * *

        …бесчарная Цирцея..
    
                       Баратынский
    
    Пусть дни идут. Уж вестью дальней вея,
    Меня настигла хладная струя.
    И жизнь моя — бесчарная Цирцея
    Пред холодом иного бытия.
    
    О жизнь моя! Не сам ли корень моли
    К своим устам без страха я поднес —
    И вот теперь ни радости, ни боли,
    Ни долгих мук, ни мимолетных слез.
    
    Ты, как равнина плоская, открыта
    Напору волн и вою всех ветров,
    И всякая волна — волна Коцита,
    И всякий ветр — с Летейских берегов.


    * * *

    Пьянящий острый аромат
    Стогами сложенного сена.
    Бежав от тягостного плена,
    Зеленой ширью тешу взгляд.
    Здесь, на обломках давней были,
    Где землю воспоила кровь,
    Моей любви не прекословь,
    Воскресшей не противься силе.
    И грудью полною вдохни
    Благоуханный воздух степи.
    В последний раз спадут с нас цепи,
    И в первый раз мы здесь одни.


    Ранняя осень

    Воздух легкий, как забвенье,
    Еле слышный листьев шелест,
    Только будто Парки пенье,
    Только будто смертью веет.
    
    Не скрываясь, не играя,
    Нити ножницами режет,
    Не веселая, не злая, —
    Иронически и нежно.


    * * *

    С утра над городом кружат аэропланы
    В сентябрьской синеве, последним солнцем пьяной,
    Скользят, бесшумные. Так далеки, что глаз
    Чуть различает их сквозь неба тонкий газ.
    Вот ближе, ближе вот. Исполнены угрозы,
    Уже не комары над нами, а стрекозы,
    Взлетевшие затем, чтоб с легких крыл своих
    Бросать и смерть, и гром. Испуганно затих, —
    Нет, не испуганно, а только любопытно, —
    Вокзальный пестрый люд. Сердца трепещут слитно:
    Что, бросит или нет? И если да, то где?
    И смотрят, смотрят вверх. Нет, никогда к звезде
    Так не прикован был взор человека жадный
    С боязнью…


    * * *

    С утра нехитрая работа —
    Мельканье деревянных спиц.
    И не собьет меня со счета
    Ни смех детей, ни пенье птиц.
    На окнах кустики герани,
    В углу большой резной киот.
    Здесь легче груз воспоминаний
    Душа усталая несет.
    Заботам тихим и немудрым
    Дневная жизнь посвящена,
    А ввечеру пред златокудрым
    Моя молитва не слышна.
    Молюсь без слов о скудной доле,
    И внемлет благостный Христос.
    Дает забвение о воле,
    И нет бессонницы и слез.


    Самострельная

    Господа я не молю,
    Дьявола не призываю.
    Я только горько люблю,
    Я только тихо сгораю.
    
    Край мой, забыл тебя Бог:
    Кочка,болото да кочка.
    Дом мой, ты нищ и убог:
    Жена да безногая дочка.
    
    Господи Боже, прости
    Слово беспутного сына.
    Наши лихие пути,
    Наша лихая судьбина…


    * * *

    Склоняется мой день простых и молчаливых
    Ненужных дел.
    В томительных и пламенных отливах
    Земных небес предел.
    
    О злая скорбь моя! Пусть пурпурные крылья
    Простер закат,
    Но стоны злобные унынья и бессилья,
    Как коршуны, парят.
    
    И плавный их полет, уверенный и властный,
    Быстрей, быстрей.
    О злая скорбь души моей бесстрастной,
    Сухой души мой.
    
    Сбрось тягостную власть тоски твоей усталой,
    Гори, гори!
    О, никогда такой мучительной и алой
    Я не видал зари!


    Сонет

    Вставал закат, блистателен и строг,
    За старых сосен медными стволами.
    Вы шли со мной, объяты злыми снами,
    И я ваш вздох невольный подстерег.
    
    Вдали хрипел над сизыми полями
    Надорванный тоскующий рожок.
    День уходил. Блистателен и строг,
    Стоял закат за медными стволами.
    
    И в вас была торжественность заката
    И девственность вечерней тишины.
    И только вздох — как дальний звук струны,
    
    Мне рассказал про горькое “когда-то”,
    Про злую тень, что навсегда легла
    На матовость высокого чела.


    * * *

    Судьба моя простая:
    Искать и не найти,
    За счастьем бегать, зная,
    Что нет к нему пути,
    
    Стучать клюкой дорожной
    В чужие ворота,
    Входить где только можно,
    Где дверь не заперта;
    
    За трапезою скудной
    (И нищим подают)
    Знать, что дворец есть чудный,
    Где пляшут и поют,
    
    Днем пляшут и смеются
    И песни без конца,
    А ночью слезы льются
    С потухшего лица.
    
    О жизнь, без слез, без песни,
    Лихая жизнь моя,
    Круг суетный и тесный
    Земного бытия!


    * * *

    Сухой осенний резкий воздух.
    Ни облачка. Лазурь чиста.
    И на чернеющих бороздах
    Ворон крикливая чета.
    Деревья черны, длинны, худы.
    Не слышно листьев под ногой.
    Их рдяно-золотые груды
    Умчались в пляске вихревой.
    Иду. Далек мой путь бесцельный.
    Давно со мной моя тоска.
    И голос ласково-свирельный
    Уж не зовет издалека.
    И в этой четкости осенней,
    И в чистом небе узнаю
    Мечту увядшую мою
    Давно, без слез и сожалений.


    * * *

    Тоскою прежнею дыша,
    Я вновь твоей покорен воле!
    Пусть охлажденная душа
    Тебя не вспоминает боле.
    Пусть на тоскливый мой удел,
    Такой и будничный, и скудный,
    Не дышит вновь тот пламень чудный,
    Которым жил я и горел.


    * * *

    Ты в зимний вечер ждешь меня покорно
    С раскрытым томом Фета на диване.
    Недвижны крылья темные латаний,
    Но тень дрожит на кафели узорной.
    
    Ах, в этой старой маленькой гостиной
    Себя веселым помнишь ты ребенком
    (На утре дней и радостном, и звонком!)
    Средь мебели, таинственной и чинной.
    
    Но дни текли, текли. Веселье реже.
    Познали горечь счастья наши души,
    И вздохи стали чище, глубже, глуше.
    Латании, латании всё те же.
    
    Вот и теперь их тень дрожит укорно
    При слабом свете ламповых мерцаний.
    Ты в зимний вечер ждешь меня покорно
    С раскрытым томом Фета на диване.


    * * *

    Ты для меня уста свои сомкнула
    И не дала прощального лобзанья.
    Презрительно звучал твой гордый смех.
    Ну что же, в плащ дырявый запахнувшись,
    Уйду во тьму. И Ваше имя
    Я вверю ей, слепой, но не безгласной,
    И эхо мне ответит. И совенок
    Пронзительный свой крик сольет с моим,
    Запутавшись в шершавых космах ели.
    Когда ж луна проклятая свой лик
    Покажет мне из-за верхушек леса,
    Она увидит: я ее бледнее.
    Зайдет за облако. И вновь оттуда
    Багровой явится. А Вы, Мария,
    Прощайте.


    У Омфалы

    О, нет, не у любви в плену,
    Не под ярмом тяжелым страсти
    Я нить неровную тяну
    Под звон ненужных мне запястий.
    В наряде легком хитрых жен,
    В руке, что тяжела для лука,
    Веретено — и так склонен
    У ног твоих, Омфала-Скука.
    На палицу чуть опершись
    И тонкий стан Немейской шкурой
    Обвив, ты гордо смотришь вниз
    На Геркулеса облик хмурый.
    Мне сила ведома твоя,
    И я, сдавивший горло змею
    В младенчестве, — муж, — ныне я
    И нити разорвать не смею.
    Но знай, не до конца я твой,
    Мне суждена одежда Несса,
    Костер на Эте роковой
    И вопль предсмертный Геркулеса.


    * * *

    Уж не Армидины ль сады
    Перенеслись в именье Бера?
    Иль это — сон, мечта, химера?
    Рассеется — и где следы?
    
    Там внемлешь сладостный глагол
    Неумолкаемых фонтанов,
    Там золотистый ореол
    Взрастил на темени Иванов.
    
    Веков и стран далеких весть,
    Он пламенник в полдневном зное,
    Сто лет живет, чтобы расцвесть,
    Благоуханное алоэ.
    
    Там Юргис, дик и одинок,
    Безмолвно высит ствол тяжелый.
    Блажен, кто раз услышать мог
    Его суровые глаголы!
    
    Блажен, кто зрел улыбку уст,
    Что навсегда сурово сжаты.
    О, Юргис, Юргис, дикий куст
    Без шелеста и аромата.


    * * *

    Уходит, сбиваясь, дорога,
    Уходит на темный пустырь.
    Обетов нарушил я много,
    Покинул святой монастырь.
    Иду я, угрюмый безбожник,
    Куда только очи глядят…


    * * *

    Чистой к Жениху горя любовью,
    Вечной ризой блещет сонм подруг.
    — К твоему склонюсь я изголовью,
    Мой земной непозабытый друг.
    
    Ветерок — мое дыханье — тише
    Веет вкруг любимого чела.
    Может быть, Эдмонд во сне услышит
    Ту, что им живет, как и жила.
    
    Может быть, в мгновенной снов измене,
    Легкий мой учуявши приход, —
    Новую подругу милой Дженни
    Он, душой забывшись, назовет.
    
    Что еще? И этого не надо.
    Благодарность Богу и судьбе.
    Разве может выше быть награда:
    Только знать и помнить о тебе.


    * * *

    Шмелей медовый голос
    Гудит, гудит в полях.
    О сердце! Ты боролось.
    Теперь ты спелый колос.
    Зовет тебя земля.
    
    Вдоль по дороге пыльной
    Крутится зыбкий прах.
    О сердце, колос пыльный,
    К земле, костями обильной,
    Ты клонишься, дремля.


    * * *

    Шурши, мой белый балахон,
    Со щек поблекших сыпься, пудра.
    Итак, я Вами вновь прощен,
    Как это благостно и мудро.
    
    Я снова Ваш, я снова Ваш,
    Вас слушаю и молодею,
    Пред Вами я, как юный паж
    Пред королевою своею.
    
    Я снова твой, иль пусть умру,
    Или вели меня повесить.
    Когда ж? — Сегодня ввечеру.
    Где? — У Клариссы ровно в десять.


    * * *

    Я в ночь ухожу без возврата,
    Один, истомленный и сирый.
    Моя светозарная тень,
    Ты краткий румянец заката,
    Ты вздох отлетающей лиры,
    Больной, угасающий день…


    * * *

    Я в этом мире, как слепой,
    Иду и ничего не вижу,
    Но ничего и не обижу
    Своей бессильной клеветой.
    Я знаю: солнцем красен день,
    Цветут цветы, цветут надежды;
    Но, легкие сомкнувши вежды,
    Иду, медлительная тень.
    Мой зоркий глаз — моя клюка,
    Не упаду в пути на камни.
    Я не живу, но не легка мне
    Моя предсмертная тоска.


    * * *

    Я вышел ночью на крыльцо
    Послушать ветра посвист вольный.
    Осенний парк дохнул в лицо
    Волною свежей и раздольной.
    
    Кой-где на ветке поздний лист
    Сияньем месячным оснежен.
    И ветра полуночный свист
    Разгулен, жалобен и нежен.
    
    О, ветер, мчи клубами пыль,
    Шуми в деревьях, бейся в ставни!
    Твоя бродяжья злая быль
    Старинной сказки своенравней.
    
    И в высь летя, и в пустоту,
    Возьми в далекое скитанье
    Мою бескрылую мечту,
    Мое бессильное желанье.


    * * *

    Я камень. Я безвольно-тяжкий камень,
    Что в гору катит, как Сизиф, судьба.
    И я качусь с покорностью раба.
    Я камень, я безвольно-тяжкий камень.
    
    Но я срываюсь, упадая вниз,
    Меня Сизиф с проклятьем подымает
    И снова катит в гору, и толкает,
    Но, обрываясь, упадаю вниз.
    
    Я ведаю, заветный час настанет,
    Я кану в пропасть, глубоко на дно.
    От века там спокойно и темно.
    Я ведаю, заветный час настанет.


    * * *

    Я не прерву вечернего молчанья,
    Я не скажу, как нежно Вас люблю я,
    И ваших рук я не коснусь, целуя.
    Уйду, сказав глухое “до свиданья”.
    Останетесь одна в гостиной темной,
    Пред зеркалом заломите Вы руки.
    Иль, может быть, вздохнете Вы от скуки:
    О, длинный вечер, тягостный и томный!
    Пойду один, под гул ночных ударов,
    Аллеей узкой вдоль оград чугунных.
    Трещат чуть слышно фонари бульваров,
    Друзья ночей, моих ночей безлунных.
    Как близко мне. Шаги я замедляю,
    Иду сквозь шелест по пустой аллее.
    И путь ночной отрадней и длиннее,
    Как светлый путь к предсказанному раю.
    Пойду назад! О, нет конца томленью!
    Я под окном гостиной Вашей темной.
    И жду впотьмах, задумчивый и томный,
    Скользнете ли в окне бесшумной тенью.


    * * *

    Я ушел далёко. Спал и видел сны.
    Видел, видел око светлое Весны.
    Радостное чудо — грезы первых снов,
    Светлый мир откуда вечно юн и нов.
    Сплю, благой и тихий, грежу без конца,
    Творчеством великий, нежностью Отца…


    * * *

    Посвящается М. С. М.
    
    Я — царевна пленная.
    В башне я одна.
    Моет камень пенная
    Белая волна.
    За решеткой черною
    Взор полуослеп.
    Я стопой упорною
    Мерю тесный склеп.
    Длятся дни постылые,
    Тянутся в тиши.
    Сны мои бескрылые
    В тягость для души.
    Жду тебя без веры я,
    Сокол мой, жених…
    Стены башни серые,
    Крики часовых.
    Лижет камень пенная
    Белая волна
    В скорби неизменная
    Я одна, одна.


    * * *

    Яркий день обманет,
    Яркий день измучит.
    Ясный вечер глянет,
    Тихому научит.
    Приходи из дому
    Ты к ручью лесному.
    Там и струи плещут,
    Там и звезды блещут.
    Нож и светел и остер!
    Разведу я мой костер!
    
    Мы никем не зримы
    Будем до утра.
    Будем до зари мы
    В пламени костра.
    С раннею зарею
    Ты уйдешь домой,
    Унося с собою
    Тихий пламень мой.
    
    Тихий пламень разгорится,
    Вырастет пожар.
    Будет часто сниться,
    Будет больно биться
    Память летних чар.
    Ночью зимнею, больная,
    Не заснешь, грустя,
    Колыбель качая,
    Песней усыпляя
    Чар лесных дитя.




    Всего стихотворений: 108



  • Количество обращений к поэту: 7177







    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия