Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


  • Список стихотворений про войну
  • Рейтинг стихотворений про войну


    Стихотворения русских поэтов про войну



    Авангардная песнь (Федор Николаевич Глинка)

    Друзья! Враги грозят нам боем,
    Уж села ближние в огне,
    Уж Милорадович пред строем
    Летает вихрем на коне.
       Идем, идем, друзья, на бой!
       Герой! нам смерть сладка с тобой.
    
    Зарделся блеск зари в лазури;
    Как миг, исчезла ночи тень!
    Гремит предвестник бранной бури,
    Мы будем биться целый день.
       Идем, идем, друзья, на бой!
       Герой! нам смерть сладка с тобой.
    
    Друзья! Не ново нам с зарями
    Бесстрашно в жаркий бой ходить,
    Стоять весь день богатырями
    И кровь врагов, как воду, лить!
       Идем, идем, друзья, на бой!
       Герой! нам смерть сладка с тобой.
    
    Пыль вьется, двинет враг с полками,
    Но с нами вождь сердец - герой!
    Он биться нам велит штыками,
    Штыками крепок русский строй!
       Идем, идем, друзья, на бой!
       Герой! нам смерть сладка с тобой.
    
    Здесь Милорадович пред строем,
    Над нами Бог, победа с ним;
    Друзья, мы вихрем за героем
    Вперед... умрем иль победим!
       Идем, идем, друзья, на бой!
       Герой! нам смерть сладка с тобой.
    
                 Хор
    
       Идем, идем, друзья, на бой!
       Герой! нам смерть сладка с тобой.

    Между 1812-1816


    Авангардная песня (Федор Николаевич Глинка)

    Скоро зов послышим к бою
    И пойдем опять вперед;
    Милорадович с собою
    Нас к победам поведет!
    
    Над дунайскими брегами
    Слава дел его гремит;
    Где ни встретится с врагами,
    Вступит в бой - врагов разит.
    
    Вязьма, Красный, Ней разбитый
    Будут век греметь у нас;
    Лавром бед его обвитый
    Бухарест от бедствий спас.
    
    Чтоб лететь в огни, в сраженье
    И стяжать побед венец,
    Дай одно лишь мановенье,
    Вождь полков и вождь сердец!
    
    Друг солдат! служить с тобою
    Все желанием горят;
    И, к трудам готовясь, к бою,
    Общим гласом говорят:
    
    "Милорадович где с нами,
    Лавр повсюду там цветет;
    С верой, с ним и со штыками
    Русский строй весь свет пройдет!.."
    



    Армейский сапожник (Александр Трифонович Твардовский)

    В лесу, возле кухни походной,
    Как будто забыв о войне,
    Армейский сапожник холодный
    Сидит за работой на пне.
    
    Сидит без ремня, без пилотки,
    Орудует в поте лица.
    В коленях — сапог на колодке,
    Другой — на ноге у бойца.
    И нянчит и лечит сапожник
    Сапог, что заляпан такой
    Немыслимой грязью дорожной,
    Окопной, болотной, лесной,-
    Не взять его, кажется, в руки,
    А доктору все нипочем,
    Катает согласно науке
    Да двигает лихо плечом.
    
    Да щурится важно и хмуро,
    Как знающий цену себе.
    И с лихостью важной окурок
    Висит у него на губе.
    
    Все точно, движенья по счету,
    Удар — где такой, где сякой.
    И смотрит боец за работой
    С одною разутой ногой.
    
    Он хочет, чтоб было получше
    Сработано, чтоб в аккурат.
    И скоро сапог он получит,
    И топай обратно, солдат.
    
    Кто знает,- казенной подковки,
    Подбитой по форме под низ,
    Достанет ему до Сычевки,
    А может, до старых границ.
    
    И может быть, думою сходной
    Он занят, а может — и нет.
    И пахнет от кухни походной,
    Как в мирное время, обед.
    
    И в сторону гулкой, недальней
    Пальбы — перелет, недолет —
    Неспешно и как бы похвально
    Кивает сапожник:
    — Дает?
    — Дает,- отзывается здраво
    Боец. И не смотрит. Война.
    Налево война и направо,
    Война поперек всей державы,
    Давно не в новинку она.
    
    У Волги, у рек и речушек,
    У горных приморских дорог,
    У северных хвойных опушек
    Теснится колесами пушек,
    Мильонами грязных сапог.
    Наломано столько железа,
    Напорчено столько земли
    И столько повалено леса,
    Как будто столетья прошли.
    А сколько разрушено крова,
    Погублено жизни самой.
    Иной — и живой и здоровый —
    Куда он вернется домой,
    Найдет ли окошко родное,
    Куда постучаться в ночи?
    Все — прахом, все — пеплом-золою,
    Сынишка сидит сиротою
    С немецкой гармошкой губною
    На чьей-то холодной печи.
    Поник журавель у колодца,
    И некому воду носить.
    И что еще встретить придется —
    Само не пройдет, не сотрется,-
    За все это надо спросить…
    Привстали, серьезные оба.
    — Кури.
    — Ну давай, закурю.
    — Великое дело, брат, обувь.
    — Молчи, я и то говорю.
    Беседа идет, не беседа,
    Стоят они, курят вдвоем.
    — Шагай, брат, теперь до победы.
    Не хватит — еще подобьем.
    — Спасибо.- И словно бы другу,
    Который его провожал,
    Товарищ товарищу руку
    Внезапно и крепко пожал.
    В час добрый. Что будет — то будет.
    Бывало! Не стать привыкать!..
    Родные великие люди,
    Россия, родимая мать.



    Баллада о десанте (Юлия Владимировна Друнина)

    Хочу, чтоб как можно спокойней и суше
    Рассказ мой о сверстницах был…
    Четырнадцать школьниц — певуний, болтушек —
    В глубокий забросили тыл.
    
    Когда они прыгали вниз с самолета
    В январском продрогшем Крыму,
    «Ой, мамочка!» — тоненько выдохнул кто-то
    В пустую свистящую тьму.
    
    Не смог побелевший пилот почему-то
    Сознанье вины превозмочь…
    А три парашюта, а три парашюта
    Совсем не раскрылись в ту ночь…
    
    Оставшихся ливня укрыла завеса,
    И несколько суток подряд
    В тревожной пустыне враждебного леса
    Они свой искали отряд.
    
    Случалось потом с партизанками всяко:
    Порою в крови и пыли
    Ползли на опухших коленях в атаку —
    От голода встать не могли.
    
    И я понимаю, что в эти минуты
    Могла партизанкам помочь
    Лишь память о девушках, чьи парашюты
    Совсем не раскрылись в ту ночь…
    
    Бессмысленной гибели нету на свете —
    Сквозь годы, сквозь тучи беды
    Поныне подругам, что выжили, светят
    Три тихо сгоревших звезды…



    Баллада о товарище (Александр Трифонович Твардовский)

    Вдоль развороченных дорог
    И разоренных сел
    Мы шли по звездам на восток,-
    Товарища я вел.
    
    Он отставал, он кровь терял,
    Он пулю нес в груди
    И всю дорогу повторял:
    — Ты брось меня. Иди…
    
    Наверно, если б ранен был
    И шел в степи чужой,
    Я точно так бы говорил
    И не кривил душой.
    
    А если б он тащил меня,
    Товарища-бойца,
    Он точно так же, как и я,
    Тащил бы до конца…
    
    Мы шли кустами, шли стерней:
    В канавке где-нибудь
    Ловили воду пятерней,
    Чтоб горло обмануть,
    
    О пище что же говорить,-
    Не главная беда.
    Но как хотелось нам курить!
    Курить — вот это да…
    
    Где разживалися огнем,
    Мы лист ольховый жгли,
    Как в детстве, где-нибудь в ночном,
    Когда коней пасли…
    
    Быть может, кто-нибудь иной
    Расскажет лучше нас,
    Как горько по земле родной
    Идти, в ночи таясь.
    
    Как трудно дух бойца беречь,
    Чуть что скрываясь в тень.
    Чужую, вражью слышать речь
    Близ русских деревень.
    
    Как зябко спать в сырой копне
    В осенний холод, в дождь,
    Спиной к спине — и все ж во сне
    Дрожать. Собачья дрожь.
    
    И каждый шорох, каждый хруст
    Тревожит твой привал…
    Да, я запомнил каждый куст,
    Что нам приют давал.
    
    Запомнил каждое крыльцо,
    Куда пришлось ступать,
    Запомнил женщин всех в лицо,
    Как собственную мать.
    
    Они делили с нами хлеб —
    Пшеничный ли, ржаной,-
    Они нас выводили в степь
    Тропинкой потайной.
    
    Им наша боль была больна,-
    Своя беда не в счет.
    Их было много, но одна…
    О ней и речь идет.
    
    — Остался б,- за руку брала
    Товарища она,-
    Пускай бы рана зажила,
    А то в ней смерть видна.
    
    Пойдешь да сляжешь на беду
    В пути перед зимой.
    Остался б лучше.- Нет, пойду,-
    Сказал товарищ мой.
    
    — А то побудь. У нас тут глушь,
    В тени мой бабий двор.
    Случись что, немцы,- муж и муж,
    И весь тут разговор.
    
    И хлеба в нынешнем году
    Мне не поесть самой,
    И сала хватит.- Нет, пойду,-
    Вздохнул товарищ мой.
    
    — Ну, что ж, иди…- И стала вдруг
    Искать ему белье,
    И с сердцем как-то все из рук
    Металось у нее.
    
    Гремя, на стол сковороду
    Подвинула с золой.
    Поели мы.- А все ж пойду,-
    Привстал товарищ мой.
    
    Она взглянула на него:
    — Прощайте,- говорит,-
    Да не подумайте чего…-
    Заплакала навзрыд.
    
    На подоконник локотком
    Так горько опершись,
    Она сидела босиком
    На лавке. Хоть вернись.
    
    Переступили мы порог,
    Но не забыть уж мне
    Ни тех босых сиротских ног,
    Ни локтя на окне.
    
    Нет, не казалася дурней
    От слез ее краса,
    Лишь губы детские полней
    Да искристей глаза.
    
    Да горячее кровь лица,
    Закрытого рукой.
    А как легко сходить с крыльца,
    Пусть скажет кто другой…
    
    Обоих жалко было мне,
    Но чем тут пособить?
    — Хотела долю на войне
    Молодка ухватить.
    
    Хотела в собственной избе
    Ее к рукам прибрать,
    Обмыть, одеть и при себе
    Держать — не потерять,
    
    И чуять рядом по ночам,-
    Такую вел я речь.
    А мой товарищ? Он молчал,
    Не поднимая плеч…
    
    Бывают всякие дела,-
    Ну, что ж, в конце концов
    Ведь нас не женщина ждала,
    Ждал фронт своих бойцов.
    
    Мы пробирались по кустам,
    Брели, ползли кой-как.
    И снег нас в поле не застал,
    И не заметил враг.
    
    И рану тяжкую в груди
    Осилил спутник мой.
    И все, что было позади,
    Занесено зимой.
    
    И вот теперь, по всем местам
    Печального пути,
    В обратный путь досталось нам
    С дивизией идти.
    
    Что ж, сердце, вволю постучи,-
    Настал и наш черед.
    Повозки, пушки, тягачи
    И танки — все вперед!
    
    Вперед — погода хороша,
    Какая б ни была!
    Вперед — дождалася душа
    Того, чего ждала!
    
    Вперед дорога — не назад,
    Вперед — веселый труд;
    Вперед — и плечи не болят,
    И сапоги не трут.
    
    И люди,- каждый молодцом,-
    Горят: скорее в бой.
    Нет, ты назад пройди бойцом,
    Вперед пойдет любой.
    
    Привал — приляг. Кто рядом — всяк
    Приятель и родня.
    Эй ты, земляк, тащи табак!
    — Тащу. Давай огня!
    
    Свояк, земляк, дружок, браток,
    И все добры, дружны.
    Но с кем шагал ты на восток,
    То друг иной цены…
    
    И хоть оставила война
    Следы свои на всем,
    И хоть земля оголена,
    Искажена огнем,-
    
    Но все ж знакомые места,
    Как будто край родной.
    — А где-то здесь деревня та?-
    Сказал товарищ мой.
    
    Я промолчал, и он умолк,
    Прервался разговор.
    А я б и сам добавить мог,
    Сказать:- А где тот двор…
    
    Где хата наша и крыльцо
    С ведерком на скамье?
    И мокрое от слез лицо,
    Что снилося и мне?..
    
    Дымком несет в рядах колонн
    От кухни полевой.
    И вот деревня с двух сторон
    Дороги боевой.
    
    Неполный ряд домов-калек,
    Покинутых с зимы.
    И там на ужин и ночлег
    Расположились мы.
    
    И два бойца вокруг глядят,
    Деревню узнают,
    Где много дней тому назад
    Нашли они приют.
    
    Где печь для них, как для родных,
    Топили в ночь тайком.
    Где, уважая отдых их,
    Ходили босиком.
    
    Где ждали их потом с мольбой
    И мукой день за днем…
    И печь с обрушенной трубой
    Теперь на месте том.
    
    Да сорванная, в стороне,
    Часть крыши. Бедный хлам.
    Да черная вода на дне
    Оплывших круглых ям.
    
    Стой! Это было здесь жилье,
    Людской отрадный дом.
    И здесь мы видели ее,
    Ту, что осталась в нем.
    
    И проводила, от лица
    Не отнимая рук,
    Тебя, защитника, бойца.
    Стой! Оглянись вокруг…
    
    Пусть в сердце боль тебе, как нож,
    По рукоять войдет.
    Стой и гляди! И ты пойдешь
    Еще быстрей вперед.
    
    Вперед, за каждый дом родной,
    За каждый добрый взгляд,
    Что повстречался нам с тобой,
    Когда мы шли назад.
    
    И за кусок, и за глоток,
    Что женщина дала,
    И за любовь ее, браток,
    Хоть без поры была.
    
    Вперед — за час прощальный тот,
    За память встречи той…
    — Вперед, и только, брат, вперед,
    Сказал товарищ мой…
    
    Он плакал горестно, солдат,
    О девушке своей,
    Ни муж, ни брат, ни кум, ни сват
    И не любовник ей.
    
    И я тогда подумал:- Пусть,
    Ведь мы свои, друзья.
    Ведь потому лишь сам держусь,
    Что плакать мне нельзя.
    
    А если б я,- случись так вдруг,-
    Не удержался здесь,
    То удержался б он, мой друг,
    На то и дружба есть…
    
    И, постояв еще вдвоем,
    Два друга, два бойца,
    Мы с ним пошли. И мы идем
    На Запад. До конца.



    Берлин 9 мая (Николай Семёнович Тихонов)

    Дома здесь двадцать лет назад
    В огне и грохоте кипели,
    И шли бойцы сквозь этот ад
    Неотразимо — к высшей цели.
    
    И вдруг над яростью атак,
    Последним, исступленным бредом —
    Не красный над рейхстагом флаг,
    А солнце красное Победы!
    
    Здесь был окончен долгий путь,
    Сюда пришли мы за расплатой —
    И Гитлер не посмел взглянуть
    В лицо советскому солдату…
    
    …И вновь покой на тихих лицах,
    Берлин встречать весну готов,
    Не пепел — теплый дождь струится
    На цвет сияющих садов.
    
    О мире люди говорят,
    Горит воспоминаний пламя,
    Пусть злобные глаза следят
    Из ночи западной за нами.
    
    И пусть в двадцатую весну
    Народы слышат наше слово:
    Здесь, где добили мы войну,
    Мы не дадим родиться новой!



    Близость войны (Арсений Александрович Тарковский)

    Кто может умереть — умрет,
    Кто выживет — бессмертен будет,
    Пойдет греметь из рода в род,
    Его и правнук не осудит.
    
    На предпоследнюю войну
    Бок о бок с новыми друзьями
    Пойдем в чужую сторону.
    Да будет память близких с нами!
    
    Счастливец, кто переживет
    Друзей и подвиг свой военный,
    Залечит раны и пойдет
    В последний бой со всей Вселенной.
    
    И слава будет не слова,
    А свет для всех, но только проще,
    А эта жизнь — плакун-трава
    Пред той широкошумной рощей.



    Большое лето (Александр Трифонович Твардовский)

    Большое лето фронтовое
    Текло по сторонам шоссе
    Густой, дремучею травою,
    Уставшей думать о косе.
    
    И у шлагбаумов контрольных
    Курились мирные дымки,
    На грядках силу брал свекольник,
    Солдатской слушаясь руки…
    
    Но каждый холмик придорожный
    И лес, недвижный в стороне,
    Безлюдьем, скрытностью тревожной
    Напоминали о войне…
    
    И тишина была до срока.
    А грянул срок — и началось!
    И по шоссе пошли потоком
    На запад тысячи колес.
    
    Пошли — и это означало,
    Что впереди, на фронте, вновь
    Земля уже дрожмя дрожала
    И пылью присыпала кровь…
    
    В страду вступило третье лето,
    И та смертельная страда,
    Своим огнем обняв полсвета,
    Грозилась вырваться сюда.
    
    Грозилась прянуть вглубь России,
    Заполонив ее поля…
    И силой встать навстречу силе
    Спешили небо и земля.
    
    Кустами, лесом, как попало,
    К дороге, ходок и тяжел,
    Пошел греметь металл стоялый,
    Огнем огонь давить пошел.
    
    Бензина, масел жаркий запах
    Повеял густо в глушь полей.
    Войска, войска пошли на запад,
    На дальний говор батарей…
    
    И тот, кто два горячих лета
    У фронтовых видал дорог,
    Он новым, нынешним приметам
    Душой порадоваться мог.
    
    Не тот был строй калужских, брянских,
    Сибирских воинов. Не тот
    Грузовиков заокеанских
    И русских танков добрый ход.
    
    Не тот в пути порядок чинный,
    И даже выправка не та
    У часового, что картинно
    Войска приветствовал с поста.
    
    И фронта вестница живая,
    Вмещая год в короткий час,
    Не тот дорога фронтовая
    Сегодня в тыл несла рассказ.
    
    Оттуда, с рубежей атаки,
    Где солнце застил смертный дым,
    Куда порой боец не всякий
    До места доползал живым;
    
    Откуда пыль и гарь на каске
    Провез парнишка впереди,
    Что руку в толстой перевязке
    Держал, как ляльку, на груди.
    
    Оттуда лица были строже,
    Но день иной и год иной,
    И возглас: «Немцы!»— не встревожил
    Большой дороги фронтовой.
    
    Они прошли неровной, сборной,
    Какой-то встрепанной толпой,
    Прошли с поспешностью покорной,
    Кто как, шагая вразнобой.
    
    Гуртом сбиваясь к середине,
    Они оттуда шли, с войны.
    Колени, локти были в глине
    И лица грязные бледны.
    
    И было все обыкновенно
    На той дороге фронтовой,
    И охранял колонну пленных
    Немногочисленный конвой.
    
    А кто-то воду пил из фляги
    И отдувался, молодец.
    А кто-то ждал, когда бумаги
    Проверит девушка-боец.
    
    А там танкист в открытом люке
    Стоял, могучее дитя,
    И вытирал тряпицей руки,
    Зубами белыми блестя.
    
    А кто-то, стоя на подножке
    Грузовика, что воду брал,
    Насчет того, как от бомбежки
    Он уцелел, для смеху врал…
    
    И третье лето фронтовое
    Текло по сторонам шоссе
    Глухою, пыльною травою,
    Забывшей думать о косе.
    



    "В поле, ручьями изрытом" (Александр Трифонович Твардовский)

    В поле, ручьями изрытом,
    И на чужой стороне
    Тем же родным, незабытым
    Пахнет земля по весне.
    
    Полой водой и нежданно —
    Самой простой, полевой
    Травкою той безымянной,
    Что и у нас под Москвой.
    
    И, доверяясь примете,
    Можно подумать, что нет
    Ни этих немцев на свете,
    Ни расстояний, ни лет.
    
    Можно сказать: неужели
    Правда, что где-то вдали
    Жены без нас постарели,
    Дети без нас подросли?..
    



    В семнадцать (Юлия Владимировна Друнина)

    В семнадцать совсем уже были мы взрослые —
    Ведь нам подрастать на войне довелось…
    А нынче сменили нас девочки рослые
    Со взбитыми космами ярких волос.
    
    Красивые, черти! Мы были другими —
    Военной голодной поры малыши.
    Но парни, которые с нами дружили,
    Считали, как видно, что мы хороши.
    
    Любимые нас целовали в траншее,
    Любимые нам перед боем клялись.
    Чумазые, тощие, мы хорошели
    И верили: это на целую жизнь.
    
    Эх, только бы выжить!.. Вернулись немногие.
    И можно ли ставить любимым в вину,
    Что нравятся девочки им длинноногие,
    Которые только рождались в войну?
    
    И правда, как могут не нравиться весны,
    Цветение, первый полет каблучков,
    И даже сожженные краскою космы,
    Когда их хозяйкам семнадцать годков.
    
    А годы, как листья осенние, кружатся.
    И кажется часто, ровесницы, мне —
    В борьбе за любовь пригодится нам мужество
    Не меньше, чем на войне…



    "В те дни, когда морями льется кровь" (Иван Иванович Горбунов-Посадов)

    В те дни, когда морями льется кровь,
    Когда брат брата бешено терзает,
    Когда растоптана вся вера, вся любовь,
    Когда последний луч во мраке угасает,
    
    Я вас зову, Христа последние друзья,
    Которым дорого Его святое слово,
    Поднять над мраком лжи и крови голоса,
    Зовущие людей сорвать с себя оковы
    
    Лжи, извратившей истину Христа,
    Насилия, распявшего Его ученье,
    Вражды, бросающей народы без конца
    В братоубийства преступленье.
    
    Я вас зову спасти ослепший этот мир,
    Где Бог в сердцах народов умирает,
    Где алчная корысть и сила — их кумир —
    Народы, как зверей, с народами стравляет.
    
    Сберите всю любовь, всю веру, все страданья,
    Все силы Бога в вас, — и мир услышит вас,
    И в человечества проснувшемся сознаньи
    Воскреснет Бог в великий этот час,
    
    И человечество поднимется из гроба,
    Из тьмы, из лжи, из грязи и крови,
    И рухнет власть насилия и злобы
    Пред силой Божеской любви!
    
    Но если даже вы, позорно предавая
    Учение Христа, поправ завет Его,
    Дрожа перед мечом, как жалких трусов стая,
    Покинете Христа, отрекшись от Него,
    
    Но если даже вы не сбросите оковы
    С задавленной любви, не свергнете цепей
    Кровавых с истины терзаемой Христовой,
    Тогда — навеки ночь, и гибель миру в ней!.. 



    "В тот день, когда окончилась война" (Александр Трифонович Твардовский)

    В тот день, когда окончилась война
    И все стволы палили в счет салюта,
    В тот час на торжестве была одна
    Особая для наших душ минута.
    
    В конце пути, в далекой стороне,
    Под гром пальбы прощались мы впервые
    Со всеми, что погибли на войне,
    Как с мертвыми прощаются живые.
    
    До той поры в душевной глубине
    Мы не прощались так бесповоротно.
    Мы были с ними как бы наравне,
    И разделял нас только лист учетный.
    
    Мы с ними шли дорогою войны
    В едином братстве воинском до срока,
    Суровой славой их озарены,
    От их судьбы всегда неподалеку.
    
    И только здесь, в особый этот миг,
    Исполненный величья и печали,
    Мы отделялись навсегда от них:
    Нас эти залпы с ними разлучали.
    
    Внушала нам стволов ревущих сталь,
    Что нам уже не числиться в потерях.
    И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
    Заполненный товарищами берег.
    
    И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
    Как нас уносят этих залпов волны,
    Они рукой махнуть не смеют вслед,
    Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.
    
    Вот так, судьбой своею смущены,
    Прощались мы на празднике с друзьями.
    И с теми, что в последний день войны
    Еще в строю стояли вместе с нами;
    
    И с теми, что ее великий путь
    Пройти смогли едва наполовину;
    И с теми, чьи могилы где-нибудь
    Еще у Волги обтекали глиной;
    
    И с теми, что под самою Москвой
    В снегах глубоких заняли постели,
    В ее предместьях на передовой
    Зимою сорок первого;
                                           и с теми,
    
    Что, умирая, даже не могли
    Рассчитывать на святость их покоя
    Последнего, под холмиком земли,
    Насыпанном нечуждою рукою.
    
    Со всеми - пусть не равен их удел,-
    Кто перед смертью вышел в генералы,
    А кто в сержанты выйти не успел -
    Такой был срок ему отпущен малый.
    
    Со всеми, отошедшими от нас,
    Причастными одной великой сени
    Знамен, склоненных, как велит приказ, -
    Со всеми, до единого со всеми.
    
    Простились мы.
                              И смолкнул гул пальбы,
    И время шло. И с той поры над ними
    Березы, вербы, клены и дубы
    В который раз листву свою сменили.
    
    Но вновь и вновь появится листва,
    И наши дети вырастут и внуки,
    А гром пальбы в любые торжества
    Напомнит нам о той большой разлуке.
    
    И не за тем, что уговор храним,
    Что память полагается такая,
    И не за тем, нет, не за тем одним,
    Что ветры войн шумят не утихая.
    
    И нам уроки мужества даны
    В бессмертье тех, что стали горсткой пыли.
    Нет, даже если б жертвы той войны
    Последними на этом свете были, -
    
    Смогли б ли мы, оставив их вдали,
    Прожить без них в своем отдельном счастье,
    Глазами их не видеть их земли
    И слухом их не слышать мир отчасти?
    
    И, жизнь пройдя по выпавшей тропе,
    В конце концов у смертного порога,
    В себе самих не угадать себе
    Их одобренья или их упрека!
    
    Что ж, мы трава? Что ж, и они трава?
    Нет. Не избыть нам связи обоюдной.
    Не мертвых власть, а власть того родства,
    Что даже смерти стало неподсудно.
    
    К вам, павшие в той битве мировой
    За наше счастье на земле суровой,
    К вам, наравне с живыми, голос свой
    Я обращаю в каждой песне новой.
    
    Вам не услышать их и не прочесть.
    Строка в строку они лежат немыми.
    Но вы - мои, вы были с нами здесь,
    Вы слышали меня и знали имя.
    
    В безгласный край, в глухой покой земли,
    Откуда нет пришедших из разведки,
    Вы часть меня с собою унесли
    С листка армейской маленькой газетки.
    
    Я ваш, друзья, - и я у вас в долгу,
    Как у живых, - я так же вам обязан.
    И если я, по слабости, солгу,
    Вступлю в тот след, который мне заказан,
    
    Скажу слова, что нету веры в них,
    То, не успев их выдать повсеместно,
    Еще не зная отклика живых, -
    Я ваш укор услышу бессловесный.
    
    Суда живых - не меньше павших суд.
    И пусть в душе до дней моих скончанья
    Живет, гремит торжественный салют
    Победы и великого прощанья.



    Военная песнь (Николай Михайлович Карамзин)

    В чьих жилах льется кровь героев, 
    Кто сердцем муж, кто духом росс - 
    Тот презри негу, роскошь, праздность, 
    Забавы, радость слабых душ! 
     
    Туда, где знамя брани веет, 
    Туда, где гром войны гремит, 
    Где воздух стонет, солнце меркнет, 
    Земля дымится и дрожит; 
     
    Где жизнь бледнеет и трепещет; 
    Где злобы, клятвы, ада дщерь, 
    Где смерть с улыбкой пожирает 
    Тьмы жертв и кровь их жадно пьет,- 
     
    Туда спеши, о сын России! 
    Разить бесчисленных врагов! 
    Как столп огня, палящий нивы, 
    Теки, стремись по их рядам! 
     
    Перуном будь, и стрелы грома 
    Бросай на них и всех губи! 
    Да в буре гнева глас промчится: 
    Умри, умри, России враг! 
     
    Губи! - Когда же враг погибнет, 
    Сраженный храбростью твоей, 
    Смой кровь с себя слезами сердца: 
    Ты ближних, братий поразил! 

    1788


    "Война горит неукротимо" (Александр Александрович Блок)

    Война горит неукротимо,
    Но ты задумайся на миг, -
    И голубое станет зримо,
    И в голубом - Печальный Лик.
    
    Лишь загляни смиренным оком
    В непреходящую лазурь, -
    Там - в тихом, в голубом, в широком -
    Лазурный дым - не рокот бурь.
    
    Старик-пастух стада покинет,
    Лазурный догоняя дым.
    Тяжелый щит боец отринет,
    Гонясь без устали за ним.
    
    Вот - равные, идут на воле,
    На них - одной мечты наряд,
    Ведь там, в широком божьем поле,
    Нет ни щитов, ни битв, ни стад.



    Война (Николай Авдеевич Оцуп)

    			Анатолию Колмакову
    
    Араб в кровавой чалме на длинном паршивом верблюде 
    Смешал Караваны народов и скрылся среди песков 
    Под шепот охрипших окопов и кашель усталых орудий 
    И легкий печальный шорох прильнувших к полям облаков.
    
    Воробьиное пугало тщетно осеняет горох рукавами:
    Солдаты топчут пшеницу, на гряды ложатся ничком, 
    Сколько стремительных пуль остановлено их телами, 
    Полмира пропитано дымом словно густым табаком.
    
    Все одного со мной сомнительного поколенья, 
    Кто ранен в сердце навылет мечтой о кровавой чалме, 
    От саранчи ночей в себе ищите спасенья 
    Воспоминанья детства зажигайте в беззвездной тьме!
    
    Вот царскосельский дуб, орел над прудом и лодки, 
    Овидий в изданье Майнштейна, растрепанный сборник задач, 
    В нижнем окне сапожник стучит молотком по колодке, 
    В субботу последний экзамен, завтра футбольный матч.
    
    А летом балтийские дюны, янтари и песок и снова 
    С молчаливыми рыбаками в синий простор до утра!.. 
    Кто еще из читателей «Задушевного Слова» 
    Любит играть в солдатики?.. Очень плохая игра...

    1921


    Война (Феликс Вадимович Волховской)

    Солдатская песня на голос: 
    "Было дело под Полтавой..."
    
    Братцы, гонят нас далеко
    От родимой стороны,
    В степи Дальнего Востока...
    Эх, вернемся ли с войны?
    
    Ждет нас стужа, лютый холод,
    Летний жар нас будет печь;
    Ждет безводье; ждет нас голод,
    Вражьи пули и картечь.
    
    Эх, на всё пошел бы смело,
    Всё б стерпел: не смерть страшна!
    Знать бы только, что - _за дело_,
    Знать, что правая война!
    
    Да обидно то, ребята,
    Что без нужды без лихой
    Гонят русского солдата,
    Как скотину на убой.
    
    Иль земли в России мало,
    Что в Китай за ней идем?..
    Если барство всю забрало,
    Так японец ни при чем.
    
    Иль жить мирно надоело,
    Что мы сунулися вброд,
    Не спросившись, чтоб без дела
    Сиротить родной народ?!
    
    Или русскому народу
    Денег некуда девать,
    Так мы их кидаем в воду,
    Чтоб в японцев пострелять?!
    
    В дураках кругом мы, братцы!..
    Распроклятая война!..
    И видать, не глядя в святцы,
    Для кого она нужна:
    
    Распостылое начальство
    С жиру бесится; а мы
    Отвечай за их бахвальство,
    Подставляй под пули лбы!

    1904 или 1905


    Война (Максимилиан Александрович Волошин)

                 1
    
    Был долгий мир. Народы были сыты
    И лоснились: довольные собой,
    Обилием и общим миролюбьем.
    Лишь изредка, переглянувшись, все
    Кидались на слабейшего; и разом
    Его пожравши, пятились, рыча
    И челюсти ощеривая набок;
    И снова успокаивались.
    В мире
    Все шло как следует:
    Трильон колес
    Работал молотами, рычагами,
    Ковали сталь,
    Сверлили пушки,
    Химик
    Изготовлял лиддит и мелинит;
    Ученые изобретали способ
    За способом для истребленья масс;
    Политики чертили карты новых
    Колониальных рынков и дорог;
    Мыслители писали о всеобщем
    Ненарушимом мире на земле,
    А женщины качались в гибком танго
    И обнажали пудренную плоть.
    Манометр культуры достигал
    До высочайшей точки напряженья.
    
                 2
    
    Тогда из бездны внутренних пространств
    Раздался голос, возвестивший: «Время
    Топтать точило ярости. За то,
    Что люди демонам,
    Им посланным служить,
    Тела построили
    И создали престолы,
    За то, что гневу
    Огня раскрыли волю
    В разбеге жерл и в сжатости ядра,
    За то, что безразличью
    Текущих вод и жаркого тумана
    Дали мускул
    Бегущих ног и вихри колеса,
    За то, что в своевольных
    Теченьях воздуха 
    Сплели гнездо мятежным духам взрыва,
    За то, что жадность руд
    В рать пауков железных превратили,
    Неумолимо ткущих
    Сосущие и душащие нити,—
    За то освобождаю
    Плененных демонов
    От клятв покорности,
    А хаос, сжатый в вихрях вещества,
    От строя музыки!
    Даю им власть над миром,
    Покамест люди
    Не победят их вновь,
    В себе самих смирив и поборов
    Гнев, жадность, своеволье, безразличье».
    
                 3
    
    И видел я: разверзлись двери неба
    В созвездьи Льва, и бесы
    На землю ринулись...
    Сгрудились люди по речным долинам,
    Означивши великих царств межи
    И вырывши в земле
    Ходы, змеиные и мышьи тропы,
    Пасли стада прожорливых чудовищ:
    Сами
    И пастыри и пища.
    
                 4
    
    Время как будто опрокинулось
    И некрещенным водою потопа
    Казался мир: из тины выползали
    Огромные коленчатые гады,
    Железные кишели пауки,
    Змеи глотали молнии,
    Драконы извергали
    Снопы огня и жалили хвостом,
    В морях и реках рыбы
    Метали
    Икру смертельную,
    От ящеров крылатых
    Свет застилался, сыпались на землю
    Разрывные и огненные яйца,
    Тучи насекомых,
    Чудовищных строеньем и размером,
    В телах людей
    Горючие личинки оставляли,—
    И эти полчища исчадий,
    Получивших
    И гнев, и страсть, и злобу от людей,
    Снедь человечью жалили, когтили,
    Давили, рвали, жгли, жевали, пожирали,
    А города подобно жерновам
    Без устали вращались и мололи
    Зерно отборное
    Из первенцев семейств
    На пищу демонам.
    И тысячи людей
    Кидались с вдохновенным исступленьем
    И радостью под обода колес.
    Все новые и новые народы
    Сбегались и сплетались в хороводы
    Под гром и лязг ликующих машин,
    И никогда подобной пляски смерти
    Не видел исступленный мир!
    
                 5
    
    Еще! еще! И все казалось мало...
    Тогда раздался новый клич: «Долой
    Войну племен, и армии, и фронты:
    Да здравствует гражданская война!»
    И армии, смешав ряды, в восторге
    С врагами целовались, а потом
    Кидались на своих, рубили, били,
    Расстреливали, вешали, пытали,
    Питались человечиной,
    Детей засаливали впрок,—
    Была разруха,
    Был голод.
    Наконец пришла чума.
    
                 6
    
    Безглазые настали времена,
    Земля казалась шире и просторней,
    Людей же стало меньше,
    Но для них
    Среди пустынь недоставало места,
    Они горели только об одном:
    Скорей построить новые машины
    И вновь начать такую же войну.
    Так кончилась предбредовая схватка,
    Но в этой бойне не уразумели,
    Не выучились люди ничему.

    29 января 1923, Коктебель


    Война (Александр Сергеевич Пушкин)

                      Война! Подъяты наконец,
                      Шумят знамена бранной чести!
          Увижу кровь, увижу праздник мести;
    Засвищет вкруг меня губительный свинец.
                      И сколько сильных впечатлений
                      Для жаждущей души моей!
                      Стремленье бурных ополчений,
                      Тревоги стана, звук мечей,
                      И в роковом огне сражений
                      Паденье ратных и вождей!
                      Предметы гордых песнопений
                      Разбудят мой уснувший гений! —
    Все ново будет мне: простая сень шатра,
          Огни врагов, их чуждое взыванье,
    Вечерний барабан, гром пушки, визг ядра
                      И смерти грозной ожиданье.
    Родишься ль ты во мне, слепая славы страсть,
    Ты, жажда гибели, свирепый жар героев?
    Венок ли мне двойной достанется на часть,
    Кончину ль темную судил мне жребий боев?
    И все умрет со мной: надежды юных дней,
    Священный сердца жар, к высокому стремленье,
    Воспоминание и брата и друзей,
    И мыслей творческих напрасное волненье,
    И ты, и ты, любовь!.. Ужель ни бранный шум,
    Ни ратные труды, ни ропот гордой славы,
    Ничто не заглушит моих привычных дум?
          Я таю, жертва злой отравы:
    Покой бежит меня, нет власти над собой,
    И тягостная лень душою овладела...
          Что ж медлит ужас боевой?
    Что ж битва первая еще не закипела?



    Война (Михаил Юрьевич Лермонтов)

    Зажглась, друзья мои, война;
    
    И развились знамена чести;
    Трубой заветною она
    Манит в поля кровавой мести!
    Простите, шумные пиры,
    Хвалы достойные напевы,
    И Вакха милые дары,
    Святая Русь и красны девы!
    Забуду я тебя, любовь,
    Сует и юности отравы,
    И полечу, свободный, вновь
    Ловить венок небренной славы!



    Война (Константин Дмитриевич Бальмонт)

            1
    
    История людей -
    История войны,
    Разнузданность страстей
    В театре Сатаны.
    
    Страна теснит страну,
    И взгляд встречает взгляд.
    За краткую весну
    Несчетный ряд расплат.
    
    У бешенства мечты
    И бешеный язык,
    Личина доброты
    Спадает в быстрый миг.
    
    Что правдою зовут,
    Мучительная ложь.
    Смеются ль, -тут как тут
    За пазухою нож.
    
    И снова льется кровь
    Из темной глубины.
    И вот мы вновь, мы вновь -
    Актеры Сатаны.
    
            2
    
    Боже мой, о, Боже мой, за что мои страданья?
    Нежен я, и кроток я, а страшный мир жесток.
    Явственно я чувствую весь ужас трепетанья
    Тысяч рук оторванных, разбитых рук и ног.
    
    Рвущиеся в воздухе безумные гранаты,
    Бывший человеческим и ставший зверским взгляд,
    Звуков сумасшествия тяжелые раскаты,
    Гимн свинца и пороха, напевы пуль звенят.
    
    Сонмы пчел убийственных, что жалят в самом деле,
    И готовят Дьяволу не желтый, красный мед,
    Соты динамитные, летучие шрапнели,
    Помыслы лиддитные, свирепый пулемет.
    
    А далеко, в городе, где вор готовит сметы,
    Люди крепковыйные смеются, пьют, едят.
    Слышится: "Что нового?" Слегка шуршат газеты.
    "Вы сегодня в Опере?" - "В партере, пятый ряд".
    
    Широко замыслены безмерные мученья,
    Водопад обрушился, и Хаос властелин,
    Все мое потоплено, кипит, гудит теченье, -
    Я, цветы сбирающий, что ж сделаю один!
    
            3
    
    "Кто визжит, скулит, и плачет?"
       Просвистел тесак.
    "Ты как мяч, и ум твой скачет,
       Ты щенок, дурак!"
    
    "Кто мешает битве честной?"
       Крикнуло ружье.
    "Мертвый книжник, трус известный,
       Баба, - прочь ее!"
    
    "Кто поет про руки, ноги?"
       Грянул барабан.
    "Раб проклятый, прочь с дороги,
       Ты должно быть пьян!"
    
    Гневной дробью разразился
       Грозный барабан.
    "Если штык о штык забился,
       Штык затем и дан!"
    
    Пушки глухо зарычали,
       Вспыхнул красный свет,
    Жерла жерлам отвечали,
       Ясен был ответ.
    
    Точно чей-то зов с амвона
       Прозвучал в мечте.
    И несчетные знамена
       Бились в высоте.
    
    Сильный, бодрый, гордый, смелый,
       Был и я солдат,
    Шел в безвестные пределы,
       Напрягая взгляд.
    
    Шло нас много, пели звоны.
       С Неба лили свет
    Миллионы, миллионы
       Царственных планет.



    Война (Николай Степанович Гумилев)

                  М. М. Чичагову
    
    Как собака на цепи тяжелой,
    Тявкает за лесом пулемет,
    И жужжат шрапнели, словно пчелы,
    Собирая ярко-красный мед.
    
    А «ура» вдали — как будто пенье
    Трудный день окончивших жнецов.
    Скажешь: это — мирное селенье
    В самый благостный из вечеров.
    
    И воистину светло и свято
    Дело величавое войны.
    Серафимы, ясны и крылаты,
    За плечами воинов видны.
    
    Тружеников, медленно идущих,
    На полях, омоченных в крови,
    Подвиг сеющих и славу жнущих,
    Ныне, Господи, благослови.
    
    Как у тех, что гнутся над сохою,
    Как у тех, что молят и скорбят,
    Их сердца горят перед Тобою,
    Восковыми свечками горят.
    
    Но тому, о Господи, и силы
    И победы царский час даруй,
    Кто поверженному скажет: «Милый,
    Вот, прими мой братский поцелуй!»

    <1914>


    Война (Дмитрий Михайлович Цензор)

    Кровавый ураган затих над мертвой нивой.
    Холодной синевой над ней простерта мгла.
    И ворон чертит круг зловеще-прихотливый,
    И страшен тяжкий взмах вороньего крыла.
    
    Отхлынула война, как море в час отлива,
    Оставила борьбой сплетенные тела…
    И вот встает из мглы с осанкой горделивой
    На взмыленном коне великий Всадник зла.
    
    Свинцовые глаза вперяет в землю он.
    Ступает черный конь по трупам искаженным,
    И слышен в тишине последней муки стон…
    
    И всадник смотрит вдаль: безумным легионом
    Ползут его рабы, гудит железный звон…
    Хохочет великан над миром исступленным.



    Война (Василий Михайлович Кубанёв)

    Опускается занавес.
    Люстры развенчаны.
    Лицедеи раздеты.
    Бокалы гремят.
    Распоясался фарс.
    Кто героя разыгрывал вечером,
    Кувыркается поземи,
    рванью костюмной примят.
    Но приверженность к жестам,
    ролями положенным,
    Пробивается
    телом сквозь продранный плащ.
    Даже кровь, как вино, —
    откровенная,
    вольная,
    ложная.
    И одно только правильно:
    плач.



    Война (Иван Алексеевич Бунин)

    От кипарисовых гробниц
    Взлетела стая черных птиц. –
    Тюрбэ расстреляно, разбито.
    Вот грязный шелковый покров,
    Кораны с оттиском подков...
    Как грубо конское копыто!
    
    Вот чей-то сад; он черен, гол –
    И не о нем ли мой осел
    Рыдающим томится ревом?
    А я - я, прокаженный, рад
    Бродить, вдыхая горький чад,
    Что тает в небе бирюзовом:
    
    Пустой, разрушенный, немой,
    Отныне этот город - мой,
    Мой каждый спуск и переулок,
    Мои все туфли мертвецов,
    Домов руины и дворцов.
    Где шум морской так свеж и гулок!



    Война (Петр Васильевич Шумахер)

    Цветет красой столица света,
    На общий пир мильоны рук
    Несут ей дружно, в дар привета,
    Плоды богатства и наук;
    Ее ласкают все народы...
    Сосед-завистник невзлюбил:
    Тупой капрал и враг свободы
    Войной красавицу сгубил.
    
    Уж хлеб поспел, - по бедным хатам
    И старцы смотрят веселей;
    Спешат, усталые, к ребятам
    Отцы и матери с полей;
    Идет священник в дом молитвы...
    Чу! каркнул ворон на гумне;
    И стала пашня полем битвы,
    И всё селение в огне!
    
    Молясь искусству как святыне,
    Ваятель камень оживлял
    И в беломраморной богине
    Оставил миру идеал;
    Красы роскошнейшей природы
    Художник кистью уловил;
    Но, враг искусств и бич свободы,
    Солдат пришел и всё сгубил.
    
    И всё падет от грубой силы,
    И всё разрушит супостат;
    Один поэт и у могилы
    Глядит без страха на булат.
    Священный дар певца чудесен,
    Согрет в божественном огне,
    И вещий строй свободных песен
    Гремит проклятием войне.

    1871


    Война (Лев Михайлович Медведев)

    «Война, война!» – несётся клич,
    Повсюду шумная тревога.
    Она идёт, как страшный бич,
    Как злое наказанье Бога.
    
    Она идёт, за ней вослед
    В сияньи беспощадной славы
    Несётся адский шум побед
    И поражений вздох кровавый.
    
    Она идёт – и вот кругом
    Встают жестокие картины:
    Истреблены дома огнём,
    В крови и горы, и долины.
    
    Внимая голосу войны,
    Идут бессмысленные люди,
    И под удар обращены
    Их жизнью дышащие груди.
    
    Под страшным именем солдат
    Они идут на гул сраженья,
    И убивает брата брат
    Без всякой искры сожаленья.
    
    Уста несчастных матерей
    Сквозь стон твердят слова молитвы
    За их любимых сыновей,
    Погибших жертвой грозной битвы.
    
    Но не услышат нежных слов
    Они, угасшие так рано
    Под пулей меткою врагов,
    Под дикий грохот барабана.
    
    Война, проклятая война,
    Не ты ли нам ещё от века
    Как наказанье суждена
    За преступленья человека?



    Всемирная война (Иван Иванович Горбунов-Посадов)

    Пролетарии всех стран, разъединяйтесь!
    Дан приказ, и пушка вам кричит:
    «Убивать друг друга принимайтесь, —
    Так вам царь ваш Капитал велит!»
    
    Мы родились и осталися рабами,
    И пошли, пошли друг друга убивать,
    Бросив семьи, скрежеща зубами,
    По свистку, как псы, товарищей терзать.
    
    Пролетарии всех стран, разъединяйтесь!
    Дан приказ, и пушка вам кричит:
    «Убивать друг друга принимайтесь, —
    Так вам царь ваш Капитал велит!»
    
    Здравствуй, царь наш Капитал! Мы, умирая,
    Пролетарии, приветствуем тебя!
    Все из нас ты выпил, извлекая
    Золото из нас, кормя нас и губя.
    
    Жизнь теперь отнять ты хочешь нашу,
    Жизнь товарищей велишь ты нам отнять,
    До конца испить позора чашу,
    Как зверей друг друга растерзать!
    
    Пролетарии всех стран, разъединяйтесь!
    Дан приказ, и пушка вам кричит:
    «Убивать друг друга принимайтесь, —
    Так вам царь ваш Капитал велит!»
    
    Перебьемте же друг друга миллионы,
    В грязь кровавую милльонами падем,
    Жизнь наполним ужасом и стоном,
    Братской кровью, ядом и огнем,
    
    Для того, чтобы один Маммон великий
    Над другим чрез нас торжествовал,
    Для того, чтоб Капитал-владыка
    На костях на наших пировал!
    
    Пролетарии всех стран, разъединяйтесь!
    Дан приказ, и пушка вам кричит:
    «Убивать друг друга принимайтесь, —
    Так вам царь ваш Капитал велит!» 



    Гражданская война (Максимилиан Александрович Волошин)

    Одни восстали из подполий,
    Из ссылок, фабрик, рудников,
    Отравленные темной волей
    И горьким дымом городов.
    
    Другие из рядов военных,
    Дворянских разоренных гнезд,
    Где проводили на погост
    Отцов и братьев убиенных.
    
    В одних доселе не потух
    Хмель незапамятных пожаров,
    И жив степной, разгульный дух
    И Разиных, и Кудеяров.
    
    В других — лишенных всех корней —
    Тлетворный дух столицы Невской:
    Толстой и Чехов, Достоевский —
    Надрыв и смута наших дней.
    
    Одни возносят на плакатах
    Свой бред о буржуазном зле,
    О светлых пролетариатах,
    Мещанском рае на земле...
    
    В других весь цвет, вся гниль империй,
    Все золото, весь тлен идей,
    Блеск всех великих фетишей
    И всех научных суеверий.
    
    Одни идут освобождать
    Москву и вновь сковать Россию,
    Другие, разнуздав стихию,
    Хотят весь мир пересоздать.
    
    В тех и в других война вдохнула
    Гнев, жадность, мрачный хмель разгула,
    
    А вслед героям и вождям
    Крадется хищник стаей жадной,
    Чтоб мощь России неоглядной
    Размыкать и продать врагам:
    
    Сгноить ее пшеницы груды,
    Ее бесчестить небеса,
    Пожрать богатства, сжечь леса
    И высосать моря и руды.
    
    И не смолкает грохот битв
    По всем просторам южной степи
    Средь золотых великолепий
    Конями вытоптанных жнитв.
    
    И там и здесь между рядами
    Звучит один и тот же глас:
    «Кто не за нас — тот против нас.
    Нет безразличных: правда с нами».
    
    А я стою один меж них
    В ревущем пламени и дыме
    И всеми силами своими
    Молюсь за тех и за других.

    22 ноября 1919, Коктебель


    "Грохочет тринадцатый день войны" (Эдуард Аркадьевич Асадов)

    Грохочет тринадцатый день войны.
    Ни ночью, ни днем передышки нету.
    Вздымаются взрывы, слепят ракеты,
    И нет ни секунды для тишины.
    
    Как бьются ребята - представить страшно!
    Кидаясь в двадцатый, тридцатый бой
    За каждую хату, тропинку, пашню,
    За каждый бугор, что до боли свой...
    
    И нету ни фронта уже, ни тыла,
    Стволов раскаленных не остудить!
    Окопы - могилы... и вновь могилы...
    Измучились вдрызг, на исходе силы,
    И все-таки мужества не сломить.
    
    О битвах мы пели не раз заранее,
    Звучали слова и в самом Кремле
    О том, что коль завтра война нагрянет,
    То вся наша мощь монолитом встанет
    И грозно пойдет по чужой земле.
    
    А как же действительно все случится?
    Об это - никто и нигде. Молчок!
    Но хлопцы в том могут ли усомнится?
    Они могут только бесстрашно биться,
    Сражаясь за каждый родной клочок!
    
    А вера звенит и в душе,и в теле,
    Что главные силы уже идут!
    И завтра, ну может, через неделю
    Всю сволочь фашистскую разметут.
    
    Грохочет тринадцатый день война
    И, лязгая, рвется все дальше, дальше...
    И тем она больше всего страшна,
    Что прет не чужой землей, а нашей.
    
    Не счесть ни смертей, ни числа атак,
    Усталость пудами сковала ноги...
    И, кажется, сделай еще хоть шаг,
    И замертво свалишся у дороги...
    
    Комвзвода пилоткою вытер лоб:
    - Дели сухари! Не дрейфить, люди!
    Неделя, не больше еще пройдет,
    И главная сила сюда прибудет.
    
    На лес, будто сажа, свалилась мгла...
    Ну где же победа и час расплаты?!
    У каждого кустика и ствола
    Уснули измученые солдаты...
    
    Эх, знать бы бесстрашным бойцам страны,
    Смертельно усталым солдатам взвода,
    Что ждать ни подмоги, ни тишины
    Не нужно. И что до конца войны
    Не дни, а четыре огромных года.



    Две строчки (Александр Трифонович Твардовский)

    Из записной потертой книжки
    Две строчки о бойце-парнишке,
    Что был в сороковом году
    Убит в Финляндии на льду.
    
    Лежало как-то неумело
    По-детски маленькое тело.
    Шинель ко льду мороз прижал,
    Далеко шапка отлетела.
    Казалось, мальчик не лежал,
    А все еще бегом бежал
    Да лед за полу придержал...
    
    Среди большой войны жестокой,
    С чего - ума не приложу,
    Мне жалко той судьбы далекой,
    Как будто мертвый, одинокий,
    Как будто это я лежу,
    Примерзший, маленький, убитый
    На той войне незнаменитой,
    Забытый, маленький, лежу.



    Дом бойца (Александр Трифонович Твардовский)

    Столько было за спиною
    Городов, местечек, сел,
    Что в село свое родное
    Не заметил, как вошел.
    
    Не один вошел - со взводом,
    Не по улице прямой -
    Под огнем, по огородам
    Добирается домой...
    
    Кто подумал бы когда-то,
    Что достанется бойцу
    С заряженною гранатой
    К своему ползти крыльцу?
    
    А мечтал он, может статься,
    Подойти путем другим,
    У окошка постучаться
    Жданным гостем, дорогим.
    
    На крылечке том с усмешкой
    Притаиться, замереть.
    Вот жена впотьмах от спешки
    Дверь не может отпереть.
    
    Видно знает, знает, знает,
    Кто тут ждет за косяком...
    "Что ж ты, милая, родная,
    Выбегаешь босиком?.."
    
    И слова, и смех, и слезы -
    Все в одно сольется тут.
    И к губам, сухим с мороза,
    Губы теплые прильнут.
    
    Дети кинутся, обнимут...
    Младший здорово подрос...
    Нет, не так тебе, родимый,
    Заявиться довелось.
    
    Повернулись по-иному
    Все надежды, все дела.
    На войну ушел из дому,
    А война и в дом пришла.
    
    Смерть свистит над головами,
    Снег снарядами изрыт.
    И жена в холодной яме
    Где-нибудь с детьми сидит.
    
    И твоя родная хата,
    Где ты жил не первый год,
    Под огнем из автоматов
    В борозденках держит взвод.
    
    - До какого ж это срока, -
    Говорит боец друзьям, -
    Поворачиваться боком
    Да лежать, да мерзнуть нам?
    
    Это я здесь виноватый,
    Хата все-таки моя.
    А поэтому, ребята, -
    Говорит он, - дайте я...
    
    И к своей избе хозяин,
    По-хозяйски строг, суров,
    За сугробом подползает
    Вдоль плетня и клетки дров.
    
    И лежат, следят ребята:
    Вот он снег отгреб рукой,
    Вот привстал. В окно - граната,
    И гремит разрыв глухой...
    
    И неспешно, деловито
    Встал хозяин, вытер пот...
    Сизый дым в окне разбитом,
    И свободен путь вперед.
    
    Затянул ремень потуже,
    Отряхнулся над стеной,
    Заглянул в окно снаружи -
    И к своим: - Давай за мной...
    
    А когда селенье взяли,
    К командиру поскорей:
    - Так и так. Теперь нельзя ли
    Повидать жену, детей?..
    
    Лейтенант, его ровесник,
    Воду пьет из котелка.
    - Что ж, поскольку житель местный... -
    И мигнул ему слегка. -
    
    Но гляди, справляйся срочно,
    Тут походу не конец. -
    И с улыбкой: - Это точно, -
    Отвечал ему боец...



    Застава (Борис Леонидович Пастернак)

    Садясь, как куры на насест,
    Зарей заглядывают тени
    Под вечереющий подъезд,
    На кухню, в коридор и сени.
    
    Приезжий видит у крыльца
    Велосипед и две винтовки
    И поправляет деревца
    В пучке воздушной маскировки.
    
    Он знает: этот мирный вид
    В обман вводящий пережиток.
    Его попутчиц ослепит
    Огонь восьми ночных зениток.
    
    Деревья окружат блиндаж.
    Войдут две женщины, робея,
    И спросят, наш или не наш,
    Ловя ворчанье из траншеи.
    
    Украдкой, ежась, как в мороз,
    Вернутся горожанки к дому
    И позабудут бомбовоз
    При зареве с аэродрома.
    
    Они увидят, как патруль,
    Меж тем как пламя кровель светит,
    Крестом трассирующих пуль
    Ночную нечисть в небе метит.
    



    Колыбельная (Илья Григорьевич Эренбург)

    Было много светлых комнат,
    А теперь темно,
    Потому что может бомба
    Залететь в окно.
    Но на крыше три зенитки
    И большой снаряд,
    А шары на тонкой нитке
    Выстроились в ряд.
    Спи, мой мальчик, спи, любимец.
    На дворе война.
    У войны один гостинец:
    Сон и тишина.
    По дороге ходят ирод,
    Немец и кощей,
    Хочет он могилы вырыть,
    Закопать детей.
    Немец вытянул ручища,
    Смотрит, как змея.
    Он твои игрушки ищет,
    Ищет он тебя,
    Хочет он у нас согреться,
    Душу взять твою,
    Хочет крикнуть по-немецки:
    «Я тебя убью».
    Если ночью все уснули,
    Твой отец не спит.
    У отца для немца пули,
    Он не проглядит,
    На посту стоит, не дышит —
    Ночи напролет.
    Он и писем нам не пишет
    Вот уж скоро год,
    Он стоит, не спит ночами
    За дитя свое,
    У него на сердце камень,
    А в руке ружье.
    Спи, мой мальчик, спи, любимец.
    На дворе война.
    У войны один гостинец:
    Сон и тишина.



    Комбат (Юлия Владимировна Друнина)

    Когда, забыв присягу, повернули
    В бою два автоматчика назад,
    Догнали их две маленькие пули —
    Всегда стрелял без промаха комбат.
    
    Упали парни, ткнувшись в землю грудью,
    А он, шатаясь, побежал вперед.
    За этих двух его лишь тот осудит,
    Кто никогда не шел на пулемет.
    
    Потом в землянке полкового штаба,
    Бумаги молча взяв у старшины,
    Писал комбат двум бедным русским бабам,
    Что… смертью храбрых пали их сыны.
    
    И сотни раз письмо читала людям
    В глухой деревне плачущая мать.
    За эту ложь комбата кто осудит?
    Никто его не смеет осуждать!



    Кровавое знамя (Иван Иванович Горбунов-Посадов)

    Долой кровавое знамя,
    Кровавое знамя войны!
    
    Братской кровью поля все полны
    Вспыхни, любви великое пламя,
    Свергни кровавые цепи войны!
    
    Долой, кровавое знамя,
    Кровавое знамя войны! 



    Могила Неизвестного солдата (Эдуард Аркадьевич Асадов)

    Могила Неизвестного солдата!
    О, сколько их от Волги до Карпат!
    В дыму сражений вырытых когда-то
    Саперными лопатами солдат.
    
    Зеленый горький холмик у дороги,
    В котором навсегда погребены
    Мечты, надежды, думы и тревоги
    Безвестного защитника страны.
    
    Кто был в боях и знает край передний,
    Кто на войне товарища терял,
    Тот боль и ярость полностью познал,
    Когда копал "окоп" ему последний.
    
    За маршем - марш, за боем - новый бой!
    Когда же было строить обелиски?!
    Доска да карандашные огрызки,
    Ведь вот и все, что было под рукой!
    
    Последний "послужной листок" солдата:
    "Иван Фомин", и больше ничего.
    А чуть пониже две коротких даты
    Рождения и гибели его.
    
    Но две недели ливневых дождей,
    И остается только темно-серый
    Кусок промокшей, вздувшейся фанеры,
    И никакой фамилии на ней.
    
    За сотни верст сражаются ребяга.
    А здесь, от речки в двадцати шагах,
    Зеленый холмик в полевых цветах -
    Могила Неизвестного солдата...
    
    Но Родина не забывает павшего!
    Как мать не забывает никогда
    Ни павшего, ни без вести пропавшего,
    Того, кто жив для матери всегда!
    
    Да, мужеству забвенья не бывает.
    Вот почему погибшего в бою
    Старшины на поверке выкликают
    Как воина, стоящего в строю!
    
    И потому в знак памяти сердечной
    По всей стране от Волги до Карпат
    В живых цветах и день и ночь горят
    Лучи родной звезды пятиконечной.
    
    Лучи летят торжественно и свято,
    Чтоб встретиться в пожатии немом,
    Над прахом Неизвестного солдата,
    Что спит в земле перед седым Кремлем!
    
    И от лучей багровое, как знамя,
    Весенним днем фанфарами звеня,
    Как символ славы возгорелось пламя -
    Святое пламя вечного огня!



    Ночная тревога (Вероника Михайловна Тушнова)

    Знакомый, ненавистный визг…
    Как он в ночи тягуч и режущ!
    И значит — снова надо вниз,
    в неведенье бомбоубежищ.
    
    И снова поиски ключа,
    и дверь с задвижкою тугою,
    и снова тельце у плеча,
    обмякшее и дорогое.
    
    Как назло, лестница крута,-
    скользят по сбитым плитам ноги;
    и вот навстречу, на пороге —
    бормочущая темнота.
    
    Здесь времени потерян счет,
    пространство здесь неощутимо,
    как будто жизнь, не глядя, мимо
    своей дорогою течет.
    
    Горячий мрак, и бормотанье
    вполголоса. И только раз
    до корня вздрагивает зданье,
    и кто-то шепотом: «Не в нас».
    
    И вдруг неясно голубой
    квадрат в углу, на месте двери:
    «Тревога кончилась. Отбой!»
    Мы голосу не сразу верим.
    
    Но лестница выводит в сад,
    а сад омыт зеленым светом,
    и пахнет резедой и летом,
    как до войны, как год назад.
    
    Идут на дно аэростаты,
    покачиваясь в синеве.
    И шумно ссорятся ребята,
    ища осколки по примятой,
    белесой утренней траве.
    



    Песня войны (Саша Чёрный)

    Прошло семь тысяч пестрых лет -
    Пускай прошло, ха-ха!
    Еще жирнее мой обед,
    Кровавая уха...
    Когда-то эти дураки
    Дубье пускали в ход
    И, озверев, как мясники,
    Калечили свой род:
    Женщин в пламень,
    Младенцев о камень,
    Пленных на дно -
    Смешно!
    
    Теперь - наука мой мясник, -
    Уже средь облаков
    Порой взлетает хриплый крик
    Над брызгами мозгов.
    Мильоны рук из года в год
    Льют пушки и броню,
    И все плотней кровавый лед
    Плывет навстречу дню.
    Вопли прессы,
    Мессы, конгрессы,
    Жены, как ночь...
    Прочь!
    
    Кто всех сильнее, тот и прав,
    А нужно доказать, -
    Расправься с дерзким, как удав,
    Чтоб перестал дышать!
    Враг тот, кто рвет из пасти кость,
    Иль - у кого ты рвешь.
    Я на земле - бессменый гость,
    И мир - смешная ложь!
    Укладывай в гроб,
    Прикладами в лоб,
    Штыки в живот, -
    Вперед!



    Письмо с фронта (Эдуард Аркадьевич Асадов)

    Мама! Тебе эти строки пишу я,
    Тебе посылаю сыновний привет,
    Тебя вспоминаю, такую родную,
    Такую хорошую - слов даже нет!
    
    Читаешь письмо ты, а видишь мальчишку,
    Немного лентяя и вечно не в срок
    Бегущего утром с портфелем под мышкой,
    Свистя беззаботно, на первый урок.
    
    Грустила ты, если мне физик, бывало,
    Суровою двойкой дневник «украшал»,
    Гордилась, когда я под сводами зала
    Стихи свои с жаром ребятам читал.
    
    Мы были беспечными, глупыми были,
    Мы все, что имели, не очень ценили,
    А поняли, может, лишь тут, на войне:
    Приятели, книжки, московские споры -
    Все - сказка, все в дымке, как снежные горы...
    Пусть так, возвратимся - оценим вдвойне!
    
    Сейчас передышка. Сойдясь у опушки,
    Застыли орудья, как стадо слонов,
    И где-то по-мирному в гуще лесов,
    Как в детстве, мне слышится голос кукушки...
    
    За жизнь, за тебя, за родные края
    Иду я навстречу свинцовому ветру.
    И пусть между нами сейчас километры -
    Ты здесь, ты со мною, родная моя!
    
    В холодной ночи, под неласковым небом,
    Склонившись, мне тихую песню поешь
    И вместе со мною к далеким победам
    Солдатской дорогой незримо идешь.
    
    И чем бы в пути мне война ни грозила,
    Ты знай, я не сдамся, покуда дышу!
    Я знаю, что ты меня благословила,
    И утром, не дрогнув, я в бой ухожу!



    Поклонись им по-русски (Юлия Владимировна Друнина)

    С ветхой крыши заброшенного сарая
    Прямо к звёздам мальчишка взлетает в «ракете»…
    Хорошо, что теперь в космонавтов играют,
    А в войну не играют соседские дети.
    
    Хорошо, что землянки зовут погребами,
    Что не зарево в небе — заря,
    И что девушки ходят теперь за грибами
    В партизанские лагеря.
    
    Хорошо… Но немые кричат обелиски.
    Не сочтёшь, не упомнишь солдатских могил.
    Поклонись же по-русски им — низко-низко,
    Тем, кто сердцем тебя заслонил.



    После битвы (Алексей Николаевич Будищев)

    Военачальники убиты,
    И уничтожен наш отряд...
    Как очи гневные, горят
    Созвездья, тучами повиты,
    И ветер стонет; да луна
    Глядит, печальна и бледна.
    
    Я тихо выполз из оврага,
    Куда врагами сброшен был;
    Росою жажду утолил
    И, окровавленною шпагой
    Смолистых сучьев нарубив,
    Зажег костер. Верхушки ив
    
    В овраге темном лепетали;
    Без грома молнии сверкали
    Вдали над темною горой,
    Да где-то звонко кони ржали,
    Да сыч кричал. Да волк порой
    Протяжно выл во тьме ночной.
    
    И вспомнил я. Мы в кучу сбились,
    Спасая знамя от врагов.
    Там стон стоял. Ряды бойцов.
    Травою скошенной ложились,
    И умирающий, кто мог
    Еще дышать, спускал курок
    
    И холодевшими устами,
    Последний испуская стон,
    Просил подать еще патрон.
    Мы в злобе спорили с зверями
    И лишь о том жалели тут,
    Что руки резать устают...
    
    И долго я в оцепененьи
    Сидел с поникшей головой,
    Повергнут скорбною душой
    В неразрешимые сомненья:
    Трус возбуждал во мне презренье
    И отвращение - герой!..

    <1893>


    После войны (Арсений Александрович Тарковский)

                I
    
    Как дерево поверх лесной травы
    Распластывает листьев пятерню
    И, опираясь о кустарник, вкось
    И вширь и вверх распространяет ветви,
    Я вытянулся понемногу. Мышцы
    Набухли у меня, и раздалась
    Грудная клетка. Легкие мои
    Наполнил до мельчайших альвеол
    Колючий спирт из голубого кубка,
    И сердце взяло кровь из жил, и жилам
    Вернуло кровь, и снова взяло кровь,—
    И было это как преображенье
    Простого счастья и простого горя
    В прелюдию и фугу для органа.
    
                II
    
    Меня хватило бы на все живое —
    И на растения, и на людей,
    В то время умиравших где-то рядом
    В страданиях немыслимых, как Марсий,
    С которого содрали кожу. Я бы
    Ничуть не стал, отдав им жизнь, бедней
    Ни жизнью, ни самим собой, ни кровью,
    Но сам я стал как Марсий. Долго жил
    Среди живых, и сам я стал как Марсий.
    
                III
    
    Бывает, в летнюю жару лежишь
    И смотришь в небо, и горячий воздух
    Качается, как люлька, над тобой,
    И вдруг находишь странный угол чувств:
    Есть в этой люльке щель, и сквозь нее
    Проходит холод запредельный, будто
    Какая-то иголка ледяная...
    
                IV
    
    Как дерево с подмытого обрыва,
    Разбрызгивая землю над собой,
    Обрушивается корнями вверх,
    И быстрина перебирает ветви,
    Так мой двойник по быстрине иной
    Из будущего в прошлое уходит.
    Вослед себе я с высоты смотрю
    И за сердце хватаюсь. Кто мне дал
    Трепещущие ветви, мощный ствол
    И слабые, беспомощные корни?
    Тлетворна смерть, но жизнь еще тлетворней,
    И необуздан жизни произвол.
    Уходишь, Лазарь? Что же, уходи!
    Еще горит полнеба за спиною.
    Нет больше связи меж тобой и мною.
    Спи, жизнелюбец! Руки на груди
    Сложи и спи!
    
                V
    
    Приди, возьми, мне ничего не надо,
    Люблю — отдам и не люблю — отдам.
    Я заменить хочу тебя, но если
    Я говорю, что перейду в тебя,
    Не верь мне, бедное дитя, я лгу...
       О эти руки с пальцами, как лозы,
        Открытые и влажные глаза,
        И раковины маленьких ушей,
        Как блюдца, полные любовной песни,
        И крылья, ветром выгнутые круто...
    Не верь мне, бедное дитя, я лгу,
    Я буду порываться, как казнимый,
    Но не могу я через отчужденье
    Переступить, и не могу твоим
    Крылом плеснуть, и не могу мизинцем
    Твоим коснуться глаз твоих, глазами
    Твоими посмотреть. Ты во сто крат
    Сильней меня, ты — песня о себе,
    А я — наместник дерева и неба
    И осужден твоим судом за песню.



    Последняя война (Валерий Яковлевич Брюсов)

    Свершилось. Рок рукой суровой
    Приподнял завесу времен.
    Пред нами лики жизни новой
    Волнуются, как дикий сон.
    
    Покрыв столицы и деревни,
    Взвились, бушуя, знамена.
    По пажитям Европы древней
    Идет последняя война.
    
    И все, о чем с бесплодным жаром
    Пугливо спорили века.
    Готова разрешить ударом
    Ее железная рука.
    
    Но вслушайтесь! В сердцах стесненных
    Не голос ли надежд возник?
    Призыв племен порабощенных
    Врывается в военный крик.
    
    Под топот армий, гром орудий,
    Под ньюпоров гудящий лет,
    Все то, о чем мы, как о чуде,
    Мечтали, может быть, встает.
    
    Так! слишком долго мы коснели
    И длили Валтасаров пир!
    Пусть, пусть из огненной купели
    Преображенным выйдет мир!
    
    Пусть падает в провал кровавый
    Строенье шаткое веков,-
    В неверном озареньи славы
    Грядущий мир да будет нов!
    
    Пусть рушатся былые своды,
    Пусть с гулом падают столбы;
    Началом мира и свободы
    Да будет страшный год борьбы!

    17 июля 1914


    Преследование (Борис Леонидович Пастернак)

    Мы настигали неприятеля.
    Он отходил. И в те же числа,
    Что мы бегущих колошматили,
    Шли ливни и земля раскисла.
    
    Когда нежданно в коноплянике
    Показывались мы ватагой,
    Их танки скатывались в панике
    На дно размокшего оврага.
    
    Bезде встречали нас известия,
    Как, все растаптывая в мире,
    Командовали эти бестии,
    Насилуя и дебоширя.
    
    От боли каждый, как ужаленный,
    За ними устремлялся в гневе
    Через горящие развалины
    И падающие деревья.
    
    Деревья падали, и в хворосте
    Лесное пламя бесновалось.
    От этой сумасшедшей скорости
    Все в памяти перемешалось.
    
    Своих грехов им прятать не во что.
    И мы всегда припоминали
    Подобранную в поле девочку,
    Которой тешились канальи.
    
    За след руки на мертвом личике
    С кольцом на пальце безымянном
    Должны нам заплатить обидчики
    Сторицею и чистоганом.
    
    В неистовстве как бы молитвенном
    От трупа бедного ребенка
    Летели мы по рвам и рытвинам
    За душегубами вдогонку.
    
    Тянулись тучи с промежутками,
    И сами, грозные, как туча,
    Мы с чертовней и приабутками
    Давили гнезда их гадючьи.



    Разведчики (Борис Леонидович Пастернак)

    Синело небо. Было тихо.
    Трещали на лугу кузнечики.
    Нагнувшись, низкою гречихой
    К деревне двигались разведчики.
    
    Их было трое, откровенно
    Отчаянных до молодечества,
    Избавленных от пуль и плена
    Молитвами в глуби отечества.
    
    Деревня вражеским вертепом
    Царила надо всей равниною.
    Луга желтели курослепом,
    Ромашками и пастью львиною.
    
    Вдали был сад, деревьев купы,
    Толпились немцы белобрысые,
    И под окном стояли группой
    Вкруг стойки с канцелярской крысою.
    
    Всмотрясь и головы попрятав,
    Разведчики, недолго думая,
    Пошли садить из автоматов,
    Уверенные и угрюмые.
    
    Деревню пересуматошить
    Трудов не стоило особенных.
    Взвилась подстреленная лошадь,
    Мелькнули мертвые в колдобинах.
    
    И как взлетают арсеналы
    По мановенью рук подрывника,
    Огню разведки отвечала
    Bся огневая мощь противника.
    
    Огонь дал пищу для засечек
    На наших пунктах за равниною.
    За этой пищею разведчик
    И полз сюда, в гнездо осиное.
    
    . . . . . . . . . . . . . . .
    Давно шел бой. Он был так долог,
    Что пропадало чувство времени.
    Разрывы мин из шестистволок
    Забрасывали небо теменью.
    
    Наверно, вечер. Скоро ужин.
    В окопах дома щи с бараниной.
    А их короткий век отслужен:
    Они контужены и ранены.
    
    . . . . . . . . . . . . .
    Валили наземь басурмане,
    Зеленоглазые и карие.
    Поволокли, как на аркане,
    За палисадник в канцелярию.
    
    Фуражки, морды, папиросы
    И роем мухи, как к покойнику.
    Вдруг первый вызванный к допросу
    Шагнул к ближайшему разбойнику.
    
    Он дал ногой в подвздошье вору
    И, выхвативши автомат его,
    Очистил залпами контору
    От этого жулья проклятого.
    
    Как вдруг его сразила пуля.
    Их снова окружили кучею.
    Два остальных рукой махнули.
    Теперь им гибель неминучая.
    
    Вверху задвигались стропила,
    Как бы в ответ их маловерию,
    Над домом крышу расщепило
    Снарядом нашей артиллерии.
    
    Дом загорелся. B суматохе
    Метнулись к выходу два пленника,
    И вот они в чертополе
    Бегут задами по гуменнику.
    
    По ним стреляют из-за клети.
    Момент и не было товарища.
    И в поле выбегает третий
    И трет глаза рукою шарящей.
    
    Все день еще, и даль объята
    Пожаром солнца сумасшедшего.
    Но он дивится не закату,
    Закату удивляться нечего.
    
    Садится солнце в курослепе,
    И вот что, вот что не безделица:
    В деревню входят наши цепи,
    И пыль от перебежек стелется.
    
    Без памяти, забыв раненья,
    Руками на бегу работая,
    Бежит он на соединенье
    С победоносною пехотою.



    Разведчик (Павел Николаевич Шубин)

    Он оседал. Дыханье под усами
    В оскале рта рвалось, проклокотав…
    Он трое суток уходил лесами,
    Ищеек финских в доску измотав,
    
    И здесь — упал. На солнце — золотая
    Сосна стояла. Рядом. В трёх шагах.
    Горячим ртом морозный снег глотая,
    Он к ней подполз рывками, на локтях.
    
    К её коре сухой, по-лисьи рыжей,
    Щекой прижался, бледен, полужив.
    Потом он сел и на сугробе лыжи
    Перед собой крест-накрест положил
    
    И два тяжёлых диска автоматных
    На них пристроил. И закрыл глаза.
    И белый наст в зелёных зыбких пятнах
    Пополз сквозь тьму, в беспамятство скользя.
    
    Заснуть, заснуть… Ценою жизни целой
    Купить минуту сна!.. Но он поднял
    Замёрзшим пальцем веко и в прицеле
    Увидел в глубину пространство дня;
    
    И в нём — себя, бегущего лесами, —
    Нет, не от смерти, нет!.. Но если смерть, —
    Он вновь непримиримыми глазами
    До смерти будет ей в лицо смотреть…
    
    А там, в снегу, бежит, петляет лыжня,
    И ясный день так солнечен и тих,
    Что как-то вдруг непоправимо лишне
    Враги мелькнули в соснах золотых.
    
    О, у него терпения хватило,
    Он выждал их и подпустил в упор,
    И автомата яростная сила
    Вступила с целой полусотней в спор.
    
    Он не спешил. Отрывисто и скупо
    Свистел свинец его очередей.
    И падали в халатах белых трупы,
    Похожие на птиц и на людей.
    
    Его убили выстрелом в затылок.
    И ночь прошла. У раненой сосны
    Он так лежал, как будто видел сны,
    И ясная заря над ним всходила.
    
    Вкруг головы, сугробы прожигая,
    Горел в снегу кровавый ореол.
    Он вольный день встречал и, как орёл,
    Глядел на солнце. Прямо. Не мигая.
    



    Рассказ танкиста (Александр Трифонович Твардовский)

    Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку,
    И только не могу себе простить:
    Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
    А как зовут, забыл его спросить.
    
    Лет десяти-двенадцати. Бедовый,
    Из тех, что главарями у детей,
    Из тех, что в городишках прифронтовых
    Встречают нас как дорогих гостей.
    
    Машину обступают на стоянках,
    Таскать им воду вёдрами — не труд,
    Приносят мыло с полотенцем к танку
    И сливы недозрелые суют…
    
    Шёл бой за улицу. Огонь врага был страшен,
    Мы прорывались к площади вперёд.
    А он гвоздит — не выглянуть из башен, —
    И чёрт его поймёт, откуда бьёт.
    
    Тут угадай-ка, за каким домишкой
    Он примостился, — столько всяких дыр,
    И вдруг к машине подбежал парнишка:
    — Товарищ командир, товарищ командир!
    
    Я знаю, где их пушка. Я разведал…
    Я подползал, они вон там, в саду…
    — Да где же, где?.. — А дайте я поеду
    На танке с вами. Прямо приведу.
    
    Что ж, бой не ждёт. — Влезай сюда, дружище! —
    И вот мы катим к месту вчетвером.
    Стоит парнишка — мины, пули свищут,
    И только рубашонка пузырём.
    
    Подъехали. — Вот здесь. — И с разворота
    Заходим в тыл и полный газ даём.
    И эту пушку, заодно с расчётом,
    Мы вмяли в рыхлый, жирный чернозём.
    
    Я вытер пот. Душила гарь и копоть:
    От дома к дому шёл большой пожар.
    И, помню, я сказал: — Спасибо, хлопец! —
    И руку, как товарищу, пожал…
    
    Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку,
    И только не могу себе простить:
    Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
    Но как зовут, забыл его спросить.



    Русская земля (Илья Григорьевич Эренбург)

    Мяли танки теплые хлеба,
    И горела, как свеча, изба.
    Шли деревни. Не забыть вовек
    Визга умирающих телег,
    Как лежала девочка без ног,
    Как не стало на земле дорог.
    Но тогда на жадного врага
    Ополчились нивы и луга,
    Разъярился даже горицвет,
    Дерево и то стреляло вслед,
    Ночью партизанили кусты
    И взлетали, как щепа, мосты,
    Шли с погоста деды и отцы,
    Пули подавали мертвецы,
    И, косматые, как облака,
    Врукопашную пошли века.
    Шли солдаты бить и перебить,
    Как ходили прежде молотить.
    Смерть предстала им не в высоте,
    А в крестьянской древней простоте,
    Та, что пригорюнилась, как мать,
    Та, которой нам не миновать.
    Затвердело сердце у земли,
    А солдаты шли, и шли, и шли,
    Шла Урала темная руда,
    Шли, гремя, железные стада,
    Шел Смоленщины дремучий бор,
    Шел глухой, зазубренный топор,
    Шли пустые, тусклые поля,
    Шла большая русская земля.
    
    

    1941 или 1942


    Смелость (Борис Леонидович Пастернак)

    Безыменные герои
    Осажденных городов,
    Я вас в сердце сердца скрою,
    Ваша доблесть выше слов.
    
    В круглосуточном обстреле,
    Слыша смерти перекат,
    Вы векам в глаза смотрели
    С пригородных баррикад.
    
    Вы ложились на дороге
    И у взрытой колеи
    Спрашивали о подмоге
    И не слышно ль, где свои.
    
    А потом, жуя краюху,
    По истерзанным полям
    Шли вы, не теряя духа,
    К обгорелым флигелям.
    
    Вы брались рукой умелой
    Не для лести и хвалы,
    А с холодным знаньем дела
    За ружейные стволы.
    
    И не только жажда мщенья,
    Но спокойный глаз стрелка,
    Как картонные мишени,
    Пробивал врагу бока.
    
    Между тем слепое что-то,
    Опьяняя и кружа,
    Увлекало вас к пролету
    Из глухого блиндажа.
    
    Там в неистовстве наитья
    Пела буря с двух сторон.
    Ветер вам свистел в прикрытье:
    Ты от пуль заворожен.
    
    И тогда, чужие миру,
    Не причислены к живым,
    Вы являлись к командиру
    С предложеньем боевым.
    
    Вам казалось все пустое!
    Лучше, выиграв, уйти,
    Чем бесславно сгнить в застое
    Или скиснуть взаперти.
    
    Так рождался победитель:
    Вас над пропастью голов
    Подвиг уносил в обитель
    Громовержцев и орлов.



    Смерть сапера (Борис Леонидович Пастернак)

    Мы время по часам заметили
    И кверху поползли по склону.
    Bот и обрыв. Мы без свидетелей
    У края вражьей обороны.
    
    Вот там она, и там, и тут она
    Везде, везде, до самой кручи.
    Как паутиною опутана
    Вся проволкою колючей.
    
    Он наших мыслей не подслушивал
    И не заглядывал нам в душу.
    Он из конюшни вниз обрушивал
    Свой бешеный огонь по зуше.
    
    Прожекторы, как ножки циркуля,
    Лучом вонзались в коновязи.
    Прямые поподанья фыркали
    Фонтанами земли и грязи.
    
    Но чем обстрел дымил багровее,
    Тем равнодушнее к осколкам,
    В спокойсти и хладнокровии
    Работали мы тихомолком.
    
    Со мною были люди смелые.
    Я знал, что в проволочной чаще
    Проходы нужные проделаю
    Для битвы завтра предстоящей.
    
    Вдруг одного сапера ранило.
    Он отползал от вражьих линий,
    Привстал, и дух от боли заняло,
    И он упал в густой полыни.
    
    Он приходил в себя урывками,
    Осматривался на пригорке
    И щупал место под нашивками
    На почерневшей гимнастерке.
    
    И думал: глупость, оцарапали,
    И он отвалит от казани,
    К жене и детям вверх к сарапулю,
    И вновь и вновь терял сознанье.
    
    Все в жизни может быть издержано,
    Изведаны все положенья,
    Следы любви самоотверженной
    Не подлежат уничтоженью.
    
    Хоть землю грыз от боли раненый,
    Но стонами не выдал братьев,
    Врожденной стойкости крестьянина
    И в обмороке не утратив.
    
    Его живым успели вынести.
    Час продышал он через силу.
    Хотя за речкой почва глинистей,
    Там вырыли ему могилу.
    
    Когда, убитые потерею,
    К нему сошлись мы на прощанье,
    Заговорила артиллерия
    В две тысячи своих гортаней.
    
    В часах задвигались колесики.
    Проснулись рычаги и шкивы.
    К проделанной покойным просеке
    Шагнула армия прорыва.
    
    Сраженье хлынуло в пробоину
    И выкатилось на равнину,
    Как входит море в край застроенный,
    С разбега проломив плотину.
    
    Пехота шла вперед маршрутами,
    Как их располагал умерший.
    Поздней немногими минутами
    Противник дрогнул у завершья.
    
    Он оставлял снарядов штабели,
    Котлы дымящегося супа,
    Все, что обозные награбили,
    Палатки, ящики и трупы.
    
    Потом дорогою завещанной
    Прошло с победами все войско.
    Края расширившейся трещины
    У криворожья и пропойска.
    
    Мы оттого теперь у гомеля,
    Что на поляне в полнолунье
    Своей души не экономили
    B пластунском деле накануне.
    
    Жить и сгорать у всех в обычае,
    Но жизнь тогда лишь обессмертишь,
    Когда ей к свету и величию
    Своею жертвой путь прочертишь.



    Солдат (Зелёной ракетой) (Павел Николаевич Шубин)

    Зелёной ракетой 
    Мы начали ту 
    Атаку 
    На дьявольскую высоту. 
    
    Над сумрачной Лицей 
    Огонь закипел, 
    И ты распрямиться 
    Не смог, не успел. 
    
    Но взглядом неробким 
    Следил, неживой, 
    Как бился на сопке 
    Отряд штурмовой, 
    
    Как трижды катились 
    С вершины кривой, 
    Как трижды сходились 
    Опять в штыковой: 
    
    Удар и прыжок - 
    На вершок, 
               на аршины, 
    И рваный флажок 
    Заалел над вершиной. 
    
    В гранитной могиле, 
    Сухой и крутой, 
    Тебя мы зарыли 
    Под той высотой. 
    
    На той высоте 
    До небес взнесена 
    Во всей красоте 
    Вековая сосна. 
    
    Ей жить - охранять 
    Твой неначатый бой, 
    Иголки ронять, 
    Горевать над тобой. 
    
    А мне не избыть, 
    Не забыть до конца 
    Твою 
         не убитую 
    Ярость бойца. 
    
    В окопе холодном, 
    Безмолвный уже, 
    Ты всё на исходном 
    Лежишь рубеже. 
    
    И, сжатый в пружину, 
    Мгновенья, года 
    Готов - на вершину, 
    В атаку, туда, 
    
    Где в пламя рассвета, 
    Легка и грустна, 
    Зелёной ракетой 
    Взлетает сосна.

    1945


    Торжество смерти (Арсений Аркадьевич Голенищев-Кутузов)

      День целый бой не умолкает, -
      В дыму затмился солнца свет,
      Окрестность стонет и пылает,
      Холмы ревут, - победы нет!
      И пала ночь на поле брани;
      Дружины в мраке разошлись;
      Всё стихло - и в ночном тумане
      Стенанья к небу поднялись.
      Тогда, озарена луною,
      На боевом своем коне,
      Костей сверкая белизною,
      Явилась смерть! И в тишине,
      Внимая вопли и молитвы,
      Довольства гордого полна,
      Как полководец, место битвы
      Кругом объехала она;
      На холм поднявшись, оглянулась,
      Остановилась... улыбнулась...
      И над равниной боевой
      Пронесся голос роковой:
    
    "Кончена битва - я всех победила!
    Все предо мной вы склонились, бойцы.
    Жизнь вас поссорила - я помирила.
    Дружно вставайте на смотр, мертвецы!
    Маршем торжественным мимо пройдите, -
    Войско свое я хочу сосчитать.
    В землю потом свои кости сложите,
    Сладко от жизни в земле отдыхать.
    Годы незримо пройдут за годами,
    В людях исчезнет и память о вас -
    Я не забуду, и вечно над вами
    Пир буду править в полуночный час!
    
    Пляской тяжелою землю сырую
    Я притопчу, чтобы сень гробовую
    Кости покинуть вовек не могли,
    Чтоб никогда вам не встать из земли".

    <1875>


    Ты вернешься (Юлия Владимировна Друнина)

    Машенька, связистка, умирала
    На руках беспомощных моих.
    А в окопе пахло снегом талым,
    И налет артиллерийский стих.
    Из санроты не было повозки,
    Чью-то мать наш фельдшер величал.
    
    …О, погон измятые полоски
    На худых девчоночьих плечах!
    И лицо — родное, восковое,
    Под чалмой намокшего бинта!..
    
    Прошипел снаряд над головою,
    Черный столб взметнулся у куста…
    
    Девочка в шинели уходила
    От войны, от жизни, от меня.
    Снова рыть в безмолвии могилу,
    Комьями замерзшими звеня…
    
    Подожди меня немного, Маша!
    Мне ведь тоже уцелеть навряд…
    
    Поклялась тогда я дружбой нашей:
    Если только возвращусь назад,
    Если это совершится чудо,
    То до смерти, до последних дней,
    Стану я всегда, везде и всюду
    Болью строк напоминать о ней —
    Девочке, что тихо умирала
    На руках беспомощных моих.
    
    И запахнет фронтом — снегом талым,
    Кровью и пожарами мой стих.
    
    Только мы — однополчане павших,
    Их, безмолвных, воскресить вольны.
    Я не дам тебе исчезнуть, Маша, —
    Песней возвратишься ты с войны!



    "Я вижу красивых вихрастых парней" (Михаил Валентинович Кульчицкий)

    Я вижу красивых вихрастых парней,
    Что чехвостят казенных писак.
    Наверно, кормильцы окопных вшей
    Интендантов честили так.
    
    И стихи, что могли б прокламацией стать
    И свистеть, как свинец из винта,
    Превратятся в пропыленный инвентарь
    Орденов, что сукну не под стать.
    
    Золотая русская сторона!
    Коль снарядов окончится лязг,
    Мы вобьем в эти жерла свои ордена,
    Если в штабах теперь не до нас.



    "Я знаю, никакой моей вины" (Александр Трифонович Твардовский)

    Я знаю, никакой моей вины
    В том, что другие не пришли с войны,
    В то, что они - кто старше, кто моложе -
    Остались там, и не о том же речь,
    Что я их мог, но не сумел сберечь, -
    Речь не о том, но все же, все же, все же...



    "Я курила недолго, давно — на войне" (Юлия Владимировна Друнина)

    Я курила недолго, давно — на войне.
    (Мал кусочек той жизни, но дорог!)
    До сих пор почему-то вдруг слышится мне:
    «Друг, оставь «шестьдесят» или «сорок»!»
    
    И нельзя отказаться — даешь докурить.
    Улыбаясь, болтаешь с бойцами.
    И какая-то новая крепкая нить
    Возникала тогда меж сердцами.
    
    А за тем, кто дымит, уже жадно следят,
    Не сумеет и он отказаться,
    Если кто-нибудь скажет:
    «Будь другом, солдат!» —
    И оставит не «сорок», так «двадцать».
    
    Было что-то берущее за душу в том,
    Как делились махрой на привале.
    Так делились потом и последним бинтом,
    За товарища жизнь отдавали…
    
    И в житейских боях я смогла устоять,
    Хоть бывало и больно, и тяжко,
    Потому что со мною делились опять,
    Как на фронте, последней затяжкой.



    "Я столько раз видала рукопашный" (Юлия Владимировна Друнина)

    Я столько раз видала рукопашный,
    Раз наяву. И тысячу — во сне.
    Кто говорит, что на войне не страшно,
    Тот ничего не знает о войне.



    "Я убит подо Ржевом" (Александр Трифонович Твардовский)

    Я убит подо Ржевом,
    В безымянном болоте,
    В пятой роте,
                            На левом,
    При жестоком налете.
    
    Я не слышал разрыва
    И не видел той вспышки, -
    Точно в пропасть с обрыва -
    И ни дна, ни покрышки.
    
    И во всем этом мире
    До конца его дней -
    Ни петлички,
                          Ни лычки
    С гимнастерки моей.
    
    Я - где корни слепые
    Ищут корма во тьме;
    Я - где с облаком пыли
    Ходит рожь на холме.
    
    Я - где крик петушиный
    На заре по росе;
    Я - где ваши машины
    Воздух рвут на шоссе.
    
    Где - травинку к травинке -
    Речка травы прядет,
    Там, куда на поминки
    Даже мать не придет.
    
    Летом горького года
    Я убит. Для меня -
    Ни известий, ни сводок
    После этого дня.
    
    Подсчитайте, живые,
    Сколько сроку назад
    Был на фронте впервые
    Назван вдруг Сталинград.
    
    Фронт горел, не стихая,
    Как на теле рубец.
    Я убит и не знаю -
    Наш ли Ржев наконец?
    
    Удержались ли наши
    Там, на Среднем Дону?
    Этот месяц был страшен.
    Было все на кону.
    
    Неужели до осени
    Был за н и м уже Дон
    И хотя бы колесами
    К Волге вырвался о н?
    
    Нет, неправда! Задачи
    Той не выиграл враг.
    Нет же, нет! А иначе,
    Даже мертвому, - как?
    
    И у мертвых, безгласных,
    Есть отрада одна:
    Мы за родину пали,
    Но она -
                    Спасена.
    
    Наши очи померкли,
    Пламень сердца погас.
    На земле на проверке
    Выкликают не нас.
    
    Мы - что кочка, что камень,
    Даже глуше, темней.
    Наша вечная память -
    Кто завидует ей?
    
    Нашим прахом по праву
    Овладел чернозем.
    Наша вечная слава -
    Невеселый резон.
    
    Нам свои боевые
    Не носить ордена.
    Вам все это, живые.
    Нам - отрада одна,
    
    Что недаром боролись
    Мы за родину-мать.
    Пусть не слышен наш голос,
    Вы должны его знать.
    
    Вы должны были, братья,
    Устоять как стена,
    Ибо мертвых проклятье -
    Эта кара страшна.
    
    Это горькое право
    Нам навеки дано,
    И за нами оно -
    Это горькое право.
    
    Летом, в сорок втором,
    Я зарыт без могилы.
    Всем, что было потом,
    Смерть меня обделила.
    
    Всем, что, может, давно
    Всем привычно и ясно.
    Но да будет оно
    С нашей верой согласно.
    
    Братья, может быть, вы
    И не Дон потеряли
    И в тылу у Москвы
    За нее умирали.
    
    И в заволжской дали
    Спешно рыли окопы,
    И с боями дошли
    До предела Европы.
    
    Нам достаточно знать,
    Что была несомненно
    Там последняя пядь
    На дороге военной, -
    
    Та последняя пядь,
    Что уж если оставить,
    То шагнувшую вспять
    Ногу некуда ставить...
    
    И врага обратили
    Вы на запад, назад.
    Может быть, побратимы.
    И Смоленск уже взят?
    
    И врага вы громите
    На ином рубеже,
    Может быть, вы к границе
    Подступили уже?
    
    Может быть... Да исполнится
    Слово клятвы святой:
    Ведь Берлин, если помните,
    Назван был под Москвой.
    
    Братья, ныне поправшие
    Крепость вражьей земли,
    Если б мертвые, павшие
    Хоть бы плакать могли!
    
    Если б залпы победные
    Нас, немых и глухих,
    Нас, что вечности преданы,
    Воскрешали на миг.
    
    О, товарищи верные,
    Лишь тогда б на войне
    Ваше счастье безмерное
    Вы постигли вполне!
    
    В нем, том счастье, бесспорная
    Наша кровная часть,
    Наша, смертью оборванная,
    Вера, ненависть, страсть.
    
    Наше все! Не слукавили
    Мы в суровой борьбе,
    Все отдав, не оставили
    Ничего при себе.
    
    Все на вас перечислено
    Навсегда, не на срок.
    И живым не в упрек
    Этот голос наш мыслимый.
    
    Ибо в этой войне
    Мы различья не знали:
    Те, что живы, что пали, -
    Были мы наравне.
    
    И никто перед нами
    Из живых не в долгу,
    Кто из рук наших знамя
    Подхватил на бегу,
    
    Чтоб за дело святое,
    За советскую власть
    Так же, может быть, точно
    Шагом дальше упасть.
    
    Я убит подо Ржевом,
    Тот - еще под Москвой...
    Где-то, воины, где вы,
    Кто остался живой?!
    
    В городах миллионных,
    В селах, дома - в семье?
    В боевых гарнизонах
    На не нашей земле?
    
    Ах, своя ли, чужая,
    Вся в цветах иль в снегу...
    Я вам жить завещаю -
    Что я больше могу?
    
    Завещаю в той жизни
    Вам счастливыми быть
    И родимой отчизне
    С честью дальше служить.
    
    Горевать - горделиво,
    Не клонясь головой.
    Ликовать - не хвастливо
    В час победы самой.
    
    И беречь ее свято,
    Братья, - счастье свое, -
    В память воина-брата,
    Что погиб за нее.





    Всего стихотворений: 58



    Количество обращений к теме стихотворений: 4887







  • Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия