Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений


  • Список стихотворений про Великую Отечественную войну
  • Рейтинг стихотворений про Великую Отечественную войну


    Стихотворения русских поэтов про Великую Отечественную войну



    Август 1942 года (Ольга Фёдоровна Берггольц)

    Печаль войны все тяжелей, все глубже,
    все горестней в моем родном краю.
    Бывает, спросишь собственную душу:
    — Ну, как ты, что? —
    И слышишь:
    — Устаю…—
    Но не вини за горькое признанье
    души своей и не пугайся, нет.
    Она такое приняла страданье
    за этот год, что хватит на сто лет.
    И только вспомни, вспомни сорок первый:
    неудержимо двигался фашист,
    а разве — хоть на миг — ослабла вера
    не на словах, а в глубине души?
    Нет. Боль и стыд нежданных поражений
    твоя душа сполна перенесла
    и на путях печальных отступлений
    невиданную твердость обрела.
    …И вот — опять…
    О, сводки с юга, утром!
    Как будто бы клещами душу рвут.
    Почти с молитвой смотришь в репродуктор:
    — Скажи, что Грозного не отдадут!
    — Скажи, скажи, что снова стала нашей
    Кубань, Ростов и пламенный Донбасс.
    — Скажи, что англичане от Ламанша
    рванулись на Германию сейчас! —
    …Но как полынью горем сводки дышат.
    Встань и скажи себе, с трудом дыша:
    — Ты, может быть, еще не то услышишь,
    и все должна перенести душа.
    Ты устаешь? Ты вся в рубцах и ранах?
    Все так. Но вот сейчас, наедине,
    не людям — мне клянись, что не устанешь,
    пока твое Отечество в огне.
    Ты русская— дыханьем, кровью, думой.
    В тебе соединились не вчера
    мужицкое терпенье Аввакума
    и царская неистовость Петра…
    …Такая, отграненная упорством,
    твоя душа нужна твоей земле…
    Единоборство? — Пусть единоборство!
    Мужайся, стой, крепись и — одолей.



    Армейский сапожник (Александр Трифонович Твардовский)

    В лесу, возле кухни походной,
    Как будто забыв о войне,
    Армейский сапожник холодный
    Сидит за работой на пне.
    
    Сидит без ремня, без пилотки,
    Орудует в поте лица.
    В коленях — сапог на колодке,
    Другой — на ноге у бойца.
    И нянчит и лечит сапожник
    Сапог, что заляпан такой
    Немыслимой грязью дорожной,
    Окопной, болотной, лесной,-
    Не взять его, кажется, в руки,
    А доктору все нипочем,
    Катает согласно науке
    Да двигает лихо плечом.
    
    Да щурится важно и хмуро,
    Как знающий цену себе.
    И с лихостью важной окурок
    Висит у него на губе.
    
    Все точно, движенья по счету,
    Удар — где такой, где сякой.
    И смотрит боец за работой
    С одною разутой ногой.
    
    Он хочет, чтоб было получше
    Сработано, чтоб в аккурат.
    И скоро сапог он получит,
    И топай обратно, солдат.
    
    Кто знает,- казенной подковки,
    Подбитой по форме под низ,
    Достанет ему до Сычевки,
    А может, до старых границ.
    
    И может быть, думою сходной
    Он занят, а может — и нет.
    И пахнет от кухни походной,
    Как в мирное время, обед.
    
    И в сторону гулкой, недальней
    Пальбы — перелет, недолет —
    Неспешно и как бы похвально
    Кивает сапожник:
    — Дает?
    — Дает,- отзывается здраво
    Боец. И не смотрит. Война.
    Налево война и направо,
    Война поперек всей державы,
    Давно не в новинку она.
    
    У Волги, у рек и речушек,
    У горных приморских дорог,
    У северных хвойных опушек
    Теснится колесами пушек,
    Мильонами грязных сапог.
    Наломано столько железа,
    Напорчено столько земли
    И столько повалено леса,
    Как будто столетья прошли.
    А сколько разрушено крова,
    Погублено жизни самой.
    Иной — и живой и здоровый —
    Куда он вернется домой,
    Найдет ли окошко родное,
    Куда постучаться в ночи?
    Все — прахом, все — пеплом-золою,
    Сынишка сидит сиротою
    С немецкой гармошкой губною
    На чьей-то холодной печи.
    Поник журавель у колодца,
    И некому воду носить.
    И что еще встретить придется —
    Само не пройдет, не сотрется,-
    За все это надо спросить…
    Привстали, серьезные оба.
    — Кури.
    — Ну давай, закурю.
    — Великое дело, брат, обувь.
    — Молчи, я и то говорю.
    Беседа идет, не беседа,
    Стоят они, курят вдвоем.
    — Шагай, брат, теперь до победы.
    Не хватит — еще подобьем.
    — Спасибо.- И словно бы другу,
    Который его провожал,
    Товарищ товарищу руку
    Внезапно и крепко пожал.
    В час добрый. Что будет — то будет.
    Бывало! Не стать привыкать!..
    Родные великие люди,
    Россия, родимая мать.



    "Ах, война, что ж ты сделала, подлая" (Булат Шалвович Окуджава)

    Ах, война, что ж ты сделала, подлая:
    стали тихими наши дворы,
    наши мальчики головы подняли,
    повзрослели они до поры,
    на пороге едва помаячили
    и ушли за солдатом солдат…
    
    До свидания, мальчики! Мальчики,
    постарайтесь вернуться назад.
    
    Нет, не прячьтесь вы, будьте высокими,
    не жалейте ни пуль, ни гранат
    и себя не щадите вы… И все-таки
    постарайтесь вернуться назад.
    
    Ах, война, что ж ты, подлая, сделала:
    Вместо свадеб — разлуки и дым!
    Наши девочки платьица белые
    Раздарили сестренкам своим.
    Сапоги… Ну куда от них денешься?
    Да зеленые крылья погон…
    
    Вы наплюйте на сплетников, девочки!
    Мы сведем с ними счеты потом.
    Пусть болтают, что верить вам не во что,
    Что идете войной наугад…
    
    До свидания, девочки! Девочки,
    Постарайтесь вернуться назад!



    Баллада о десанте (Юлия Владимировна Друнина)

    Хочу, чтоб как можно спокойней и суше
    Рассказ мой о сверстницах был…
    Четырнадцать школьниц — певуний, болтушек —
    В глубокий забросили тыл.
    
    Когда они прыгали вниз с самолета
    В январском продрогшем Крыму,
    «Ой, мамочка!» — тоненько выдохнул кто-то
    В пустую свистящую тьму.
    
    Не смог побелевший пилот почему-то
    Сознанье вины превозмочь…
    А три парашюта, а три парашюта
    Совсем не раскрылись в ту ночь…
    
    Оставшихся ливня укрыла завеса,
    И несколько суток подряд
    В тревожной пустыне враждебного леса
    Они свой искали отряд.
    
    Случалось потом с партизанками всяко:
    Порою в крови и пыли
    Ползли на опухших коленях в атаку —
    От голода встать не могли.
    
    И я понимаю, что в эти минуты
    Могла партизанкам помочь
    Лишь память о девушках, чьи парашюты
    Совсем не раскрылись в ту ночь…
    
    Бессмысленной гибели нету на свете —
    Сквозь годы, сквозь тучи беды
    Поныне подругам, что выжили, светят
    Три тихо сгоревших звезды…



    Баллада о младшем брате (Ольга Фёдоровна Берггольц)

    Его ввели в германский штаб,
    и офицер кричал:
    — Где старший брат? Твой старший брат!
    Ты знаешь — отвечай!
    
    А он любил ловить щеглят,
    свистать и петь любил,
    и знал, что пленники молчат,—
    так брат его учил.
    
    Сгорел дотла родимый дом,
    в лесах с отрядом брат.
    — Живи,— сказал,— а мы придем,
    мы все вернем назад.
    
    Живи, щегленок, не скучай,
    пробьет победный срок…
    По этой тропочке таскай
    с картошкой котелок.
    
    В свинцовых пальцах палача
    безжалостны ножи.
    Его терзают и кричат:
    — Где старший брат? Скажи!
    
    Молчать — нет сил. Но говорить —
    нельзя… И что сказать?
    И гнев бессмертный озарил
    мальчишечьи глаза.
    — Да, я скажу, где старший брат.
    Он тут, и там, и здесь.
    Везде, где вас, врагов, громят,
    мой старший брат—везде.
    Да, у него огромный рост,
    рука его сильна.
    Он достает рукой до звезд
    и до морского дна.
    Он водит в небе самолет,
    на крыльях — по звезде,
    из корабельных пушек бьет
    и вражий танк гранатой рвет…
    Мой брат везде, везде.
    Его глаза горят во мгле
    всевидящим огнем.
    Когда идет он по земле,
    земля дрожит кругом.
    Мой старший брат меня любил.
    Он все возьмет назад…—
    …И штык фашист в него вонзил.
    И умер младший брат.
    И старший брат о том узнал.
    О, горя тишина!..
    — Прощай, щегленок, — он сказал,—
    ты постоял за нас!
    
    Но стисни зубы, брат Андрей,
    молчи, как он молчал.
    И вражьей крови не жалей,
    огня и стали не жалей,—
    отмщенье палачам!
    За брата младшего в упор
    рази врага сейчас,
    за младших братьев и сестер,
    не выдававших нас!

    Октябрь 1941


    Баллада о товарище (Александр Трифонович Твардовский)

    Вдоль развороченных дорог
    И разоренных сел
    Мы шли по звездам на восток,-
    Товарища я вел.
    
    Он отставал, он кровь терял,
    Он пулю нес в груди
    И всю дорогу повторял:
    — Ты брось меня. Иди…
    
    Наверно, если б ранен был
    И шел в степи чужой,
    Я точно так бы говорил
    И не кривил душой.
    
    А если б он тащил меня,
    Товарища-бойца,
    Он точно так же, как и я,
    Тащил бы до конца…
    
    Мы шли кустами, шли стерней:
    В канавке где-нибудь
    Ловили воду пятерней,
    Чтоб горло обмануть,
    
    О пище что же говорить,-
    Не главная беда.
    Но как хотелось нам курить!
    Курить — вот это да…
    
    Где разживалися огнем,
    Мы лист ольховый жгли,
    Как в детстве, где-нибудь в ночном,
    Когда коней пасли…
    
    Быть может, кто-нибудь иной
    Расскажет лучше нас,
    Как горько по земле родной
    Идти, в ночи таясь.
    
    Как трудно дух бойца беречь,
    Чуть что скрываясь в тень.
    Чужую, вражью слышать речь
    Близ русских деревень.
    
    Как зябко спать в сырой копне
    В осенний холод, в дождь,
    Спиной к спине — и все ж во сне
    Дрожать. Собачья дрожь.
    
    И каждый шорох, каждый хруст
    Тревожит твой привал…
    Да, я запомнил каждый куст,
    Что нам приют давал.
    
    Запомнил каждое крыльцо,
    Куда пришлось ступать,
    Запомнил женщин всех в лицо,
    Как собственную мать.
    
    Они делили с нами хлеб —
    Пшеничный ли, ржаной,-
    Они нас выводили в степь
    Тропинкой потайной.
    
    Им наша боль была больна,-
    Своя беда не в счет.
    Их было много, но одна…
    О ней и речь идет.
    
    — Остался б,- за руку брала
    Товарища она,-
    Пускай бы рана зажила,
    А то в ней смерть видна.
    
    Пойдешь да сляжешь на беду
    В пути перед зимой.
    Остался б лучше.- Нет, пойду,-
    Сказал товарищ мой.
    
    — А то побудь. У нас тут глушь,
    В тени мой бабий двор.
    Случись что, немцы,- муж и муж,
    И весь тут разговор.
    
    И хлеба в нынешнем году
    Мне не поесть самой,
    И сала хватит.- Нет, пойду,-
    Вздохнул товарищ мой.
    
    — Ну, что ж, иди…- И стала вдруг
    Искать ему белье,
    И с сердцем как-то все из рук
    Металось у нее.
    
    Гремя, на стол сковороду
    Подвинула с золой.
    Поели мы.- А все ж пойду,-
    Привстал товарищ мой.
    
    Она взглянула на него:
    — Прощайте,- говорит,-
    Да не подумайте чего…-
    Заплакала навзрыд.
    
    На подоконник локотком
    Так горько опершись,
    Она сидела босиком
    На лавке. Хоть вернись.
    
    Переступили мы порог,
    Но не забыть уж мне
    Ни тех босых сиротских ног,
    Ни локтя на окне.
    
    Нет, не казалася дурней
    От слез ее краса,
    Лишь губы детские полней
    Да искристей глаза.
    
    Да горячее кровь лица,
    Закрытого рукой.
    А как легко сходить с крыльца,
    Пусть скажет кто другой…
    
    Обоих жалко было мне,
    Но чем тут пособить?
    — Хотела долю на войне
    Молодка ухватить.
    
    Хотела в собственной избе
    Ее к рукам прибрать,
    Обмыть, одеть и при себе
    Держать — не потерять,
    
    И чуять рядом по ночам,-
    Такую вел я речь.
    А мой товарищ? Он молчал,
    Не поднимая плеч…
    
    Бывают всякие дела,-
    Ну, что ж, в конце концов
    Ведь нас не женщина ждала,
    Ждал фронт своих бойцов.
    
    Мы пробирались по кустам,
    Брели, ползли кой-как.
    И снег нас в поле не застал,
    И не заметил враг.
    
    И рану тяжкую в груди
    Осилил спутник мой.
    И все, что было позади,
    Занесено зимой.
    
    И вот теперь, по всем местам
    Печального пути,
    В обратный путь досталось нам
    С дивизией идти.
    
    Что ж, сердце, вволю постучи,-
    Настал и наш черед.
    Повозки, пушки, тягачи
    И танки — все вперед!
    
    Вперед — погода хороша,
    Какая б ни была!
    Вперед — дождалася душа
    Того, чего ждала!
    
    Вперед дорога — не назад,
    Вперед — веселый труд;
    Вперед — и плечи не болят,
    И сапоги не трут.
    
    И люди,- каждый молодцом,-
    Горят: скорее в бой.
    Нет, ты назад пройди бойцом,
    Вперед пойдет любой.
    
    Привал — приляг. Кто рядом — всяк
    Приятель и родня.
    Эй ты, земляк, тащи табак!
    — Тащу. Давай огня!
    
    Свояк, земляк, дружок, браток,
    И все добры, дружны.
    Но с кем шагал ты на восток,
    То друг иной цены…
    
    И хоть оставила война
    Следы свои на всем,
    И хоть земля оголена,
    Искажена огнем,-
    
    Но все ж знакомые места,
    Как будто край родной.
    — А где-то здесь деревня та?-
    Сказал товарищ мой.
    
    Я промолчал, и он умолк,
    Прервался разговор.
    А я б и сам добавить мог,
    Сказать:- А где тот двор…
    
    Где хата наша и крыльцо
    С ведерком на скамье?
    И мокрое от слез лицо,
    Что снилося и мне?..
    
    Дымком несет в рядах колонн
    От кухни полевой.
    И вот деревня с двух сторон
    Дороги боевой.
    
    Неполный ряд домов-калек,
    Покинутых с зимы.
    И там на ужин и ночлег
    Расположились мы.
    
    И два бойца вокруг глядят,
    Деревню узнают,
    Где много дней тому назад
    Нашли они приют.
    
    Где печь для них, как для родных,
    Топили в ночь тайком.
    Где, уважая отдых их,
    Ходили босиком.
    
    Где ждали их потом с мольбой
    И мукой день за днем…
    И печь с обрушенной трубой
    Теперь на месте том.
    
    Да сорванная, в стороне,
    Часть крыши. Бедный хлам.
    Да черная вода на дне
    Оплывших круглых ям.
    
    Стой! Это было здесь жилье,
    Людской отрадный дом.
    И здесь мы видели ее,
    Ту, что осталась в нем.
    
    И проводила, от лица
    Не отнимая рук,
    Тебя, защитника, бойца.
    Стой! Оглянись вокруг…
    
    Пусть в сердце боль тебе, как нож,
    По рукоять войдет.
    Стой и гляди! И ты пойдешь
    Еще быстрей вперед.
    
    Вперед, за каждый дом родной,
    За каждый добрый взгляд,
    Что повстречался нам с тобой,
    Когда мы шли назад.
    
    И за кусок, и за глоток,
    Что женщина дала,
    И за любовь ее, браток,
    Хоть без поры была.
    
    Вперед — за час прощальный тот,
    За память встречи той…
    — Вперед, и только, брат, вперед,
    Сказал товарищ мой…
    
    Он плакал горестно, солдат,
    О девушке своей,
    Ни муж, ни брат, ни кум, ни сват
    И не любовник ей.
    
    И я тогда подумал:- Пусть,
    Ведь мы свои, друзья.
    Ведь потому лишь сам держусь,
    Что плакать мне нельзя.
    
    А если б я,- случись так вдруг,-
    Не удержался здесь,
    То удержался б он, мой друг,
    На то и дружба есть…
    
    И, постояв еще вдвоем,
    Два друга, два бойца,
    Мы с ним пошли. И мы идем
    На Запад. До конца.



    Берлин 9 мая (Николай Семёнович Тихонов)

    Дома здесь двадцать лет назад
    В огне и грохоте кипели,
    И шли бойцы сквозь этот ад
    Неотразимо — к высшей цели.
    
    И вдруг над яростью атак,
    Последним, исступленным бредом —
    Не красный над рейхстагом флаг,
    А солнце красное Победы!
    
    Здесь был окончен долгий путь,
    Сюда пришли мы за расплатой —
    И Гитлер не посмел взглянуть
    В лицо советскому солдату…
    
    …И вновь покой на тихих лицах,
    Берлин встречать весну готов,
    Не пепел — теплый дождь струится
    На цвет сияющих садов.
    
    О мире люди говорят,
    Горит воспоминаний пламя,
    Пусть злобные глаза следят
    Из ночи западной за нами.
    
    И пусть в двадцатую весну
    Народы слышат наше слово:
    Здесь, где добили мы войну,
    Мы не дадим родиться новой!



    Большое лето (Александр Трифонович Твардовский)

    Большое лето фронтовое
    Текло по сторонам шоссе
    Густой, дремучею травою,
    Уставшей думать о косе.
    
    И у шлагбаумов контрольных
    Курились мирные дымки,
    На грядках силу брал свекольник,
    Солдатской слушаясь руки…
    
    Но каждый холмик придорожный
    И лес, недвижный в стороне,
    Безлюдьем, скрытностью тревожной
    Напоминали о войне…
    
    И тишина была до срока.
    А грянул срок — и началось!
    И по шоссе пошли потоком
    На запад тысячи колес.
    
    Пошли — и это означало,
    Что впереди, на фронте, вновь
    Земля уже дрожмя дрожала
    И пылью присыпала кровь…
    
    В страду вступило третье лето,
    И та смертельная страда,
    Своим огнем обняв полсвета,
    Грозилась вырваться сюда.
    
    Грозилась прянуть вглубь России,
    Заполонив ее поля…
    И силой встать навстречу силе
    Спешили небо и земля.
    
    Кустами, лесом, как попало,
    К дороге, ходок и тяжел,
    Пошел греметь металл стоялый,
    Огнем огонь давить пошел.
    
    Бензина, масел жаркий запах
    Повеял густо в глушь полей.
    Войска, войска пошли на запад,
    На дальний говор батарей…
    
    И тот, кто два горячих лета
    У фронтовых видал дорог,
    Он новым, нынешним приметам
    Душой порадоваться мог.
    
    Не тот был строй калужских, брянских,
    Сибирских воинов. Не тот
    Грузовиков заокеанских
    И русских танков добрый ход.
    
    Не тот в пути порядок чинный,
    И даже выправка не та
    У часового, что картинно
    Войска приветствовал с поста.
    
    И фронта вестница живая,
    Вмещая год в короткий час,
    Не тот дорога фронтовая
    Сегодня в тыл несла рассказ.
    
    Оттуда, с рубежей атаки,
    Где солнце застил смертный дым,
    Куда порой боец не всякий
    До места доползал живым;
    
    Откуда пыль и гарь на каске
    Провез парнишка впереди,
    Что руку в толстой перевязке
    Держал, как ляльку, на груди.
    
    Оттуда лица были строже,
    Но день иной и год иной,
    И возглас: «Немцы!»— не встревожил
    Большой дороги фронтовой.
    
    Они прошли неровной, сборной,
    Какой-то встрепанной толпой,
    Прошли с поспешностью покорной,
    Кто как, шагая вразнобой.
    
    Гуртом сбиваясь к середине,
    Они оттуда шли, с войны.
    Колени, локти были в глине
    И лица грязные бледны.
    
    И было все обыкновенно
    На той дороге фронтовой,
    И охранял колонну пленных
    Немногочисленный конвой.
    
    А кто-то воду пил из фляги
    И отдувался, молодец.
    А кто-то ждал, когда бумаги
    Проверит девушка-боец.
    
    А там танкист в открытом люке
    Стоял, могучее дитя,
    И вытирал тряпицей руки,
    Зубами белыми блестя.
    
    А кто-то, стоя на подножке
    Грузовика, что воду брал,
    Насчет того, как от бомбежки
    Он уцелел, для смеху врал…
    
    И третье лето фронтовое
    Текло по сторонам шоссе
    Глухою, пыльною травою,
    Забывшей думать о косе.
    



    В мае 1945 (Илья Григорьевич Эренбург)

    1
    
    Когда она пришла в наш город,
    Мы растерялись. Столько ждать,
    Ловить душою каждый шорох
    И этих залпов не узнать.
    И было столько муки прежней,
    Ночей и дней такой клубок,
    Что даже крохотный подснежник
    В то утро расцвести не смог.
    И только — видел я — ребенок
    В ладоши хлопал и кричал,
    Как будто он, невинный, понял,
    Какую гостью увидал.
    
    2
    
    О них когда-то горевал поэт:
    Они друг друга долго ожидали,
    А встретившись, друг друга не узнали
    На небесах, где горя больше нет.
    Но не в раю, на том земном просторе,
    Где шаг ступи — и горе, горе, горе,
    Я ждал ее, как можно ждать любя,
    Я знал ее, как можно знать себя,
    Я звал ее в крови, в грязи, в печали.
    И час настал — закончилась война.
    Я шел домой. Навстречу шла она.
    И мы друг друга не узнали.
    
    3
    
    Она была в линялой гимнастерке,
    И ноги были до крови натерты.
    Она пришла и постучалась в дом.
    Открыла мать. Был стол накрыт к обеду.
    «Твой сын служил со мной в полку одном,
    И я пришла. Меня зовут Победа».
    Был черный хлеб белее белых дней,
    И слезы были соли солоней.
    Все сто столиц кричали вдалеке,
    В ладоши хлопали и танцевали.
    И только в тихом русском городке
    Две женщины как мертвые молчали.
    



    "В поле, ручьями изрытом" (Александр Трифонович Твардовский)

    В поле, ручьями изрытом,
    И на чужой стороне
    Тем же родным, незабытым
    Пахнет земля по весне.
    
    Полой водой и нежданно —
    Самой простой, полевой
    Травкою той безымянной,
    Что и у нас под Москвой.
    
    И, доверяясь примете,
    Можно подумать, что нет
    Ни этих немцев на свете,
    Ни расстояний, ни лет.
    
    Можно сказать: неужели
    Правда, что где-то вдали
    Жены без нас постарели,
    Дети без нас подросли?..
    



    В Смоленске (Александр Трифонович Твардовский)

    I
    
    Два только года — или двести
    Жестоких нищих лет прошло,
    Но то, что есть на этом месте,—
    Ни город это, ни село.
    
    Пустырь угрюмый и безводный,
    Где у развалин ветер злой
    В глаза швыряется холодной
    Кирпичной пылью и золой;
    
    Где в бывшем центре иль в предместье
    Одна в ночи немолчна песнь:
    Гремит, бубнит, скребет по жести
    Войной оборванная жесть.
    
    И на проспекте иль проселке,
    Что меж руин пролег, кривой,
    Ручные беженцев двуколки
    Гремят по древней мостовой.
    
    Дымок из форточки подвала,
    Тропа к колодцу в Чертов ров…
    Два только года. Жизнь с начала —
    С огня, с воды, с охапки дров.
    
    II
    
    Какой-то немец в этом доме
    Сушил над печкою носки,
    Трубу железную в проломе
    Стены устроив мастерски.
    
    Уютом дельным жизнь-времянку
    Он оснастил, как только мог:
    Где гвоздь, где ящик, где жестянку
    Служить заставив некий срок.
    
    И в разоренном доме этом
    Определившись на постой,
    Он жил в тепле, и спал раздетым,
    И мылся летнею водой…
    
    Пускай не он сгубил мой город,
    Другой, что вместе убежал,—
    Мне жалко воздуха, которым
    Он год иль месяц здесь дышал.
    
    Мне жаль тепла, угла и крова,
    Дневного света жаль в дому,
    Всего, что, может быть, здорово
    Иль было радостно ему.
    
    Мне каждой жаль тропы и стежки,
    Где проходил он по земле,
    Заката, что при нем в окошке
    Играл вот так же на стекле.
    
    Мне жалко запаха лесного
    Дровец, наколотых в снегу,
    Всего, чего я вспомнить снова,
    Не вспомнив немца, не могу.
    
    Всего, что сердцу с детства свято,
    Что сердцу грезилось светло
    И что отныне, без возврата,
    Утратой на сердце легло.
    



    "В тот день, когда окончилась война" (Александр Трифонович Твардовский)

    В тот день, когда окончилась война
    И все стволы палили в счет салюта,
    В тот час на торжестве была одна
    Особая для наших душ минута.
    
    В конце пути, в далекой стороне,
    Под гром пальбы прощались мы впервые
    Со всеми, что погибли на войне,
    Как с мертвыми прощаются живые.
    
    До той поры в душевной глубине
    Мы не прощались так бесповоротно.
    Мы были с ними как бы наравне,
    И разделял нас только лист учетный.
    
    Мы с ними шли дорогою войны
    В едином братстве воинском до срока,
    Суровой славой их озарены,
    От их судьбы всегда неподалеку.
    
    И только здесь, в особый этот миг,
    Исполненный величья и печали,
    Мы отделялись навсегда от них:
    Нас эти залпы с ними разлучали.
    
    Внушала нам стволов ревущих сталь,
    Что нам уже не числиться в потерях.
    И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
    Заполненный товарищами берег.
    
    И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
    Как нас уносят этих залпов волны,
    Они рукой махнуть не смеют вслед,
    Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.
    
    Вот так, судьбой своею смущены,
    Прощались мы на празднике с друзьями.
    И с теми, что в последний день войны
    Еще в строю стояли вместе с нами;
    
    И с теми, что ее великий путь
    Пройти смогли едва наполовину;
    И с теми, чьи могилы где-нибудь
    Еще у Волги обтекали глиной;
    
    И с теми, что под самою Москвой
    В снегах глубоких заняли постели,
    В ее предместьях на передовой
    Зимою сорок первого;
                                           и с теми,
    
    Что, умирая, даже не могли
    Рассчитывать на святость их покоя
    Последнего, под холмиком земли,
    Насыпанном нечуждою рукою.
    
    Со всеми - пусть не равен их удел,-
    Кто перед смертью вышел в генералы,
    А кто в сержанты выйти не успел -
    Такой был срок ему отпущен малый.
    
    Со всеми, отошедшими от нас,
    Причастными одной великой сени
    Знамен, склоненных, как велит приказ, -
    Со всеми, до единого со всеми.
    
    Простились мы.
                              И смолкнул гул пальбы,
    И время шло. И с той поры над ними
    Березы, вербы, клены и дубы
    В который раз листву свою сменили.
    
    Но вновь и вновь появится листва,
    И наши дети вырастут и внуки,
    А гром пальбы в любые торжества
    Напомнит нам о той большой разлуке.
    
    И не за тем, что уговор храним,
    Что память полагается такая,
    И не за тем, нет, не за тем одним,
    Что ветры войн шумят не утихая.
    
    И нам уроки мужества даны
    В бессмертье тех, что стали горсткой пыли.
    Нет, даже если б жертвы той войны
    Последними на этом свете были, -
    
    Смогли б ли мы, оставив их вдали,
    Прожить без них в своем отдельном счастье,
    Глазами их не видеть их земли
    И слухом их не слышать мир отчасти?
    
    И, жизнь пройдя по выпавшей тропе,
    В конце концов у смертного порога,
    В себе самих не угадать себе
    Их одобренья или их упрека!
    
    Что ж, мы трава? Что ж, и они трава?
    Нет. Не избыть нам связи обоюдной.
    Не мертвых власть, а власть того родства,
    Что даже смерти стало неподсудно.
    
    К вам, павшие в той битве мировой
    За наше счастье на земле суровой,
    К вам, наравне с живыми, голос свой
    Я обращаю в каждой песне новой.
    
    Вам не услышать их и не прочесть.
    Строка в строку они лежат немыми.
    Но вы - мои, вы были с нами здесь,
    Вы слышали меня и знали имя.
    
    В безгласный край, в глухой покой земли,
    Откуда нет пришедших из разведки,
    Вы часть меня с собою унесли
    С листка армейской маленькой газетки.
    
    Я ваш, друзья, - и я у вас в долгу,
    Как у живых, - я так же вам обязан.
    И если я, по слабости, солгу,
    Вступлю в тот след, который мне заказан,
    
    Скажу слова, что нету веры в них,
    То, не успев их выдать повсеместно,
    Еще не зная отклика живых, -
    Я ваш укор услышу бессловесный.
    
    Суда живых - не меньше павших суд.
    И пусть в душе до дней моих скончанья
    Живет, гремит торжественный салют
    Победы и великого прощанья.



    Возмездие (Илья Григорьевич Эренбург)

    Она лежала у моста. Хотели немцы
    Ее унизить. Но была та нагота,
    Как древней статуи простое совершенство,
    Как целомудренной природы красота.
    Ее прикрыли, понесли. И мостик шаткий
    Как будто трепетал под ношей дорогой.
    Бойцы остановились, молча сняли шапки,
    И каждый понимал, что он теперь — другой.
    На Запад шел судья. Была зима как милость,
    Снега в огне и ненависти немота.
    Судьба Германии в тот мутный день решилась
    Над мертвой девушкой, у шаткого моста.



    "Грохочет тринадцатый день войны" (Эдуард Аркадьевич Асадов)

    Грохочет тринадцатый день войны.
    Ни ночью, ни днем передышки нету.
    Вздымаются взрывы, слепят ракеты,
    И нет ни секунды для тишины.
    
    Как бьются ребята - представить страшно!
    Кидаясь в двадцатый, тридцатый бой
    За каждую хату, тропинку, пашню,
    За каждый бугор, что до боли свой...
    
    И нету ни фронта уже, ни тыла,
    Стволов раскаленных не остудить!
    Окопы - могилы... и вновь могилы...
    Измучились вдрызг, на исходе силы,
    И все-таки мужества не сломить.
    
    О битвах мы пели не раз заранее,
    Звучали слова и в самом Кремле
    О том, что коль завтра война нагрянет,
    То вся наша мощь монолитом встанет
    И грозно пойдет по чужой земле.
    
    А как же действительно все случится?
    Об это - никто и нигде. Молчок!
    Но хлопцы в том могут ли усомнится?
    Они могут только бесстрашно биться,
    Сражаясь за каждый родной клочок!
    
    А вера звенит и в душе,и в теле,
    Что главные силы уже идут!
    И завтра, ну может, через неделю
    Всю сволочь фашистскую разметут.
    
    Грохочет тринадцатый день война
    И, лязгая, рвется все дальше, дальше...
    И тем она больше всего страшна,
    Что прет не чужой землей, а нашей.
    
    Не счесть ни смертей, ни числа атак,
    Усталость пудами сковала ноги...
    И, кажется, сделай еще хоть шаг,
    И замертво свалишся у дороги...
    
    Комвзвода пилоткою вытер лоб:
    - Дели сухари! Не дрейфить, люди!
    Неделя, не больше еще пройдет,
    И главная сила сюда прибудет.
    
    На лес, будто сажа, свалилась мгла...
    Ну где же победа и час расплаты?!
    У каждого кустика и ствола
    Уснули измученые солдаты...
    
    Эх, знать бы бесстрашным бойцам страны,
    Смертельно усталым солдатам взвода,
    Что ждать ни подмоги, ни тишины
    Не нужно. И что до конца войны
    Не дни, а четыре огромных года.



    Дом бойца (Александр Трифонович Твардовский)

    Столько было за спиною
    Городов, местечек, сел,
    Что в село свое родное
    Не заметил, как вошел.
    
    Не один вошел - со взводом,
    Не по улице прямой -
    Под огнем, по огородам
    Добирается домой...
    
    Кто подумал бы когда-то,
    Что достанется бойцу
    С заряженною гранатой
    К своему ползти крыльцу?
    
    А мечтал он, может статься,
    Подойти путем другим,
    У окошка постучаться
    Жданным гостем, дорогим.
    
    На крылечке том с усмешкой
    Притаиться, замереть.
    Вот жена впотьмах от спешки
    Дверь не может отпереть.
    
    Видно знает, знает, знает,
    Кто тут ждет за косяком...
    "Что ж ты, милая, родная,
    Выбегаешь босиком?.."
    
    И слова, и смех, и слезы -
    Все в одно сольется тут.
    И к губам, сухим с мороза,
    Губы теплые прильнут.
    
    Дети кинутся, обнимут...
    Младший здорово подрос...
    Нет, не так тебе, родимый,
    Заявиться довелось.
    
    Повернулись по-иному
    Все надежды, все дела.
    На войну ушел из дому,
    А война и в дом пришла.
    
    Смерть свистит над головами,
    Снег снарядами изрыт.
    И жена в холодной яме
    Где-нибудь с детьми сидит.
    
    И твоя родная хата,
    Где ты жил не первый год,
    Под огнем из автоматов
    В борозденках держит взвод.
    
    - До какого ж это срока, -
    Говорит боец друзьям, -
    Поворачиваться боком
    Да лежать, да мерзнуть нам?
    
    Это я здесь виноватый,
    Хата все-таки моя.
    А поэтому, ребята, -
    Говорит он, - дайте я...
    
    И к своей избе хозяин,
    По-хозяйски строг, суров,
    За сугробом подползает
    Вдоль плетня и клетки дров.
    
    И лежат, следят ребята:
    Вот он снег отгреб рукой,
    Вот привстал. В окно - граната,
    И гремит разрыв глухой...
    
    И неспешно, деловито
    Встал хозяин, вытер пот...
    Сизый дым в окне разбитом,
    И свободен путь вперед.
    
    Затянул ремень потуже,
    Отряхнулся над стеной,
    Заглянул в окно снаружи -
    И к своим: - Давай за мной...
    
    А когда селенье взяли,
    К командиру поскорей:
    - Так и так. Теперь нельзя ли
    Повидать жену, детей?..
    
    Лейтенант, его ровесник,
    Воду пьет из котелка.
    - Что ж, поскольку житель местный... -
    И мигнул ему слегка. -
    
    Но гляди, справляйся срочно,
    Тут походу не конец. -
    И с улыбкой: - Это точно, -
    Отвечал ему боец...



    "Есть перед боем час — всё выжидает" (Илья Григорьевич Эренбург)

    Есть перед боем час — всё выжидает:
    Винтовки, кочки, мокрая трава.
    И человек невольно вспоминает
    Разрозненные, темные слова.
    Хозяин жизни, он обводит взором
    Свой трижды восхитительный надел,
    Все, что вчера еще казалось вздором,
    Что второпях он будто проглядел.
    Как жизнь недожита! Добро какое!
    Пора идти. А может, не пора!..
    Еще цветут горячие левкои.
    Они цвели… Вчера… Позавчера…



    Застава (Борис Леонидович Пастернак)

    Садясь, как куры на насест,
    Зарей заглядывают тени
    Под вечереющий подъезд,
    На кухню, в коридор и сени.
    
    Приезжий видит у крыльца
    Велосипед и две винтовки
    И поправляет деревца
    В пучке воздушной маскировки.
    
    Он знает: этот мирный вид
    В обман вводящий пережиток.
    Его попутчиц ослепит
    Огонь восьми ночных зениток.
    
    Деревья окружат блиндаж.
    Войдут две женщины, робея,
    И спросят, наш или не наш,
    Ловя ворчанье из траншеи.
    
    Украдкой, ежась, как в мороз,
    Вернутся горожанки к дому
    И позабудут бомбовоз
    При зареве с аэродрома.
    
    Они увидят, как патруль,
    Меж тем как пламя кровель светит,
    Крестом трассирующих пуль
    Ночную нечисть в небе метит.
    



    Колыбельная (Илья Григорьевич Эренбург)

    Было много светлых комнат,
    А теперь темно,
    Потому что может бомба
    Залететь в окно.
    Но на крыше три зенитки
    И большой снаряд,
    А шары на тонкой нитке
    Выстроились в ряд.
    Спи, мой мальчик, спи, любимец.
    На дворе война.
    У войны один гостинец:
    Сон и тишина.
    По дороге ходят ирод,
    Немец и кощей,
    Хочет он могилы вырыть,
    Закопать детей.
    Немец вытянул ручища,
    Смотрит, как змея.
    Он твои игрушки ищет,
    Ищет он тебя,
    Хочет он у нас согреться,
    Душу взять твою,
    Хочет крикнуть по-немецки:
    «Я тебя убью».
    Если ночью все уснули,
    Твой отец не спит.
    У отца для немца пули,
    Он не проглядит,
    На посту стоит, не дышит —
    Ночи напролет.
    Он и писем нам не пишет
    Вот уж скоро год,
    Он стоит, не спит ночами
    За дитя свое,
    У него на сердце камень,
    А в руке ружье.
    Спи, мой мальчик, спи, любимец.
    На дворе война.
    У войны один гостинец:
    Сон и тишина.



    Комбат (Юлия Владимировна Друнина)

    Когда, забыв присягу, повернули
    В бою два автоматчика назад,
    Догнали их две маленькие пули —
    Всегда стрелял без промаха комбат.
    
    Упали парни, ткнувшись в землю грудью,
    А он, шатаясь, побежал вперед.
    За этих двух его лишь тот осудит,
    Кто никогда не шел на пулемет.
    
    Потом в землянке полкового штаба,
    Бумаги молча взяв у старшины,
    Писал комбат двум бедным русским бабам,
    Что… смертью храбрых пали их сыны.
    
    И сотни раз письмо читала людям
    В глухой деревне плачущая мать.
    За эту ложь комбата кто осудит?
    Никто его не смеет осуждать!



    Могила Неизвестного солдата (Эдуард Аркадьевич Асадов)

    Могила Неизвестного солдата!
    О, сколько их от Волги до Карпат!
    В дыму сражений вырытых когда-то
    Саперными лопатами солдат.
    
    Зеленый горький холмик у дороги,
    В котором навсегда погребены
    Мечты, надежды, думы и тревоги
    Безвестного защитника страны.
    
    Кто был в боях и знает край передний,
    Кто на войне товарища терял,
    Тот боль и ярость полностью познал,
    Когда копал "окоп" ему последний.
    
    За маршем - марш, за боем - новый бой!
    Когда же было строить обелиски?!
    Доска да карандашные огрызки,
    Ведь вот и все, что было под рукой!
    
    Последний "послужной листок" солдата:
    "Иван Фомин", и больше ничего.
    А чуть пониже две коротких даты
    Рождения и гибели его.
    
    Но две недели ливневых дождей,
    И остается только темно-серый
    Кусок промокшей, вздувшейся фанеры,
    И никакой фамилии на ней.
    
    За сотни верст сражаются ребяга.
    А здесь, от речки в двадцати шагах,
    Зеленый холмик в полевых цветах -
    Могила Неизвестного солдата...
    
    Но Родина не забывает павшего!
    Как мать не забывает никогда
    Ни павшего, ни без вести пропавшего,
    Того, кто жив для матери всегда!
    
    Да, мужеству забвенья не бывает.
    Вот почему погибшего в бою
    Старшины на поверке выкликают
    Как воина, стоящего в строю!
    
    И потому в знак памяти сердечной
    По всей стране от Волги до Карпат
    В живых цветах и день и ночь горят
    Лучи родной звезды пятиконечной.
    
    Лучи летят торжественно и свято,
    Чтоб встретиться в пожатии немом,
    Над прахом Неизвестного солдата,
    Что спит в земле перед седым Кремлем!
    
    И от лучей багровое, как знамя,
    Весенним днем фанфарами звеня,
    Как символ славы возгорелось пламя -
    Святое пламя вечного огня!



    Ночная тревога (Вероника Михайловна Тушнова)

    Знакомый, ненавистный визг…
    Как он в ночи тягуч и режущ!
    И значит — снова надо вниз,
    в неведенье бомбоубежищ.
    
    И снова поиски ключа,
    и дверь с задвижкою тугою,
    и снова тельце у плеча,
    обмякшее и дорогое.
    
    Как назло, лестница крута,-
    скользят по сбитым плитам ноги;
    и вот навстречу, на пороге —
    бормочущая темнота.
    
    Здесь времени потерян счет,
    пространство здесь неощутимо,
    как будто жизнь, не глядя, мимо
    своей дорогою течет.
    
    Горячий мрак, и бормотанье
    вполголоса. И только раз
    до корня вздрагивает зданье,
    и кто-то шепотом: «Не в нас».
    
    И вдруг неясно голубой
    квадрат в углу, на месте двери:
    «Тревога кончилась. Отбой!»
    Мы голосу не сразу верим.
    
    Но лестница выводит в сад,
    а сад омыт зеленым светом,
    и пахнет резедой и летом,
    как до войны, как год назад.
    
    Идут на дно аэростаты,
    покачиваясь в синеве.
    И шумно ссорятся ребята,
    ища осколки по примятой,
    белесой утренней траве.
    



    Павшим (Степан Петрович Щипачёв)

    Весь под ногами шар земной.
    Живу. Дышу. Пою.
    Но в памяти всегда со мной
    погибшие в бою.
    
    Пусть всех имен не назову,
    нет кровнее родни.
    Не потому ли я живу,
    что умерли они?
    
    Была б кощунственной моя
    тоскливая строка
    о том, что вот старею я,
    что, может, смерть близка.
    
    Я мог давно не жить уже:
    в бою, под свист и вой,
    мог пасть в соленом Сиваше
    иль где-то под Уфой.
    
    Но там упал ровесник мой.
    Когда б не он, как знать,
    вернулся ли бы я домой
    обнять старуху мать.
    
    Кулацкий выстрел, ослепив,
    жизнь погасил бы враз,
    но был не я убит в степи,
    где обелиск сейчас.
    
    На подвиг вновь звала страна.
    Солдатский путь далек.
    Изрыли бомбы дочерна
    обочины дорог.
    
    Я сам воочью смерть видал.
    Шел от воронок дым;
    горячим запахом металл
    запомнился живым.
    
    Но все ж у многих на войне
    был тяжелее путь,
    и Черняховскому — не мне —
    пробил осколок грудь.
    
    Не я — в крови, полуживой,
    растерзан и раздет,-
    молчал на пытках Кошевой
    в свои шестнадцать лет.
    
    Пусть всех имен не назову,
    нет кровнее родни.
    Не потому ли я живу,
    что умерли они?
    
    Чем им обязан — знаю я.
    И пусть не только стих,
    достойна будет жизнь моя
    солдатской смерти их.



    Памяти друга (Анна Андреевна Ахматова)

    И в День Победы, нежный и туманный,
    Когда заря, как зарево, красна,
    Вдовою у могилы безымянной
    Хлопочет запоздалая весна.
    Она с колен подняться не спешит,
    Дохнет на почку, и траву погладит,
    И бабочку с плеча на землю ссадит,
    И первый одуванчик распушит.

    1945


    Письмо с фронта (Эдуард Аркадьевич Асадов)

    Мама! Тебе эти строки пишу я,
    Тебе посылаю сыновний привет,
    Тебя вспоминаю, такую родную,
    Такую хорошую - слов даже нет!
    
    Читаешь письмо ты, а видишь мальчишку,
    Немного лентяя и вечно не в срок
    Бегущего утром с портфелем под мышкой,
    Свистя беззаботно, на первый урок.
    
    Грустила ты, если мне физик, бывало,
    Суровою двойкой дневник «украшал»,
    Гордилась, когда я под сводами зала
    Стихи свои с жаром ребятам читал.
    
    Мы были беспечными, глупыми были,
    Мы все, что имели, не очень ценили,
    А поняли, может, лишь тут, на войне:
    Приятели, книжки, московские споры -
    Все - сказка, все в дымке, как снежные горы...
    Пусть так, возвратимся - оценим вдвойне!
    
    Сейчас передышка. Сойдясь у опушки,
    Застыли орудья, как стадо слонов,
    И где-то по-мирному в гуще лесов,
    Как в детстве, мне слышится голос кукушки...
    
    За жизнь, за тебя, за родные края
    Иду я навстречу свинцовому ветру.
    И пусть между нами сейчас километры -
    Ты здесь, ты со мною, родная моя!
    
    В холодной ночи, под неласковым небом,
    Склонившись, мне тихую песню поешь
    И вместе со мною к далеким победам
    Солдатской дорогой незримо идешь.
    
    И чем бы в пути мне война ни грозила,
    Ты знай, я не сдамся, покуда дышу!
    Я знаю, что ты меня благословила,
    И утром, не дрогнув, я в бой ухожу!



    Победитель (Борис Леонидович Пастернак)

    Вы помните еще ту сухость в горле,
    Когда, бряцая голой силой зла,
    Навстречу нам горланили и перли
    И осень шагом испытаний шла?
    
    Но правота была такой оградой,
    Которой уступал любой доспех.
    Все воплотила участь Ленинграда.
    Стеной стоял он на глазах у всех.
    
    И вот пришло заветное мгновенье:
    Он разорвал осадное кольцо.
    И целый мир, столпившись в отдаленьи,
    B восторге смотрит на его лицо.
    
    Как он велик! Какой бессмертный жребий!
    Как входит в цепь легенд его звено!
    Все, что возможно на земле и небе,
    Им вынесено и совершено.
    



    Победителям (Анна Андреевна Ахматова)

    Сзади Нарвские были ворота,
    Впереди была только смерть...
    Так советская шла пехота
    Прямо в желтые жерла «Берт».
    Вот о вас и напишут книжки:
    «Жизнь свою за други своя»,
    Незатейливые парнишки —
    Ваньки, Васьки, Алешки, Гришки,—
    Внуки, братики, сыновья!

    29 февраля 1944, Ташкент


    Поклонись им по-русски (Юлия Владимировна Друнина)

    С ветхой крыши заброшенного сарая
    Прямо к звёздам мальчишка взлетает в «ракете»…
    Хорошо, что теперь в космонавтов играют,
    А в войну не играют соседские дети.
    
    Хорошо, что землянки зовут погребами,
    Что не зарево в небе — заря,
    И что девушки ходят теперь за грибами
    В партизанские лагеря.
    
    Хорошо… Но немые кричат обелиски.
    Не сочтёшь, не упомнишь солдатских могил.
    Поклонись же по-русски им — низко-низко,
    Тем, кто сердцем тебя заслонил.



    Помните! (Эдуард Аркадьевич Асадов)

    День Победы. И в огнях салюта
    Будто гром: - Запомните навек,
    Что в сраженьях каждую минуту,
    Да, буквально каждую минуту
    Погибало десять человек!
    
    Как понять и как осмыслить это:
    Десять крепких, бодрых, молодых,
    Полных веры, радости и света
    И живых, отчаянно живых!
    
    У любого где-то дом иль хата,
    Где-то сад, река, знакомый смех,
    Мать, жена... А если неженатый,
    То девчонка - лучшая из всех.
    
    На восьми фронтах моей отчизны
    Уносил войны водоворот
    Каждую минуту десять жизней,
    Значит, каждый час уже шестьсот!..
    
    И вот так четыре горьких года,
    День за днем - невероятный счет!
    Ради нашей чести и свободы
    Все сумел и одолел народ.
    
    Мир пришел как дождь, как чудеса,
    Яркой синью душу опаля...
    В вешний вечер, в птичьи голоса,
    Облаков вздымая паруса,
    Как корабль плывет моя Земля.
    
    И сейчас мне обратиться хочется
    К каждому, кто молод и горяч,
    Кто б ты ни был: летчик или врач.
    Педагог, студент или сверловщица...
    
    Да, прекрасно думать о судьбе
    Очень яркой, честной и красивой.
    Но всегда ли мы к самим себе
    Подлинно строги и справедливы?
    
    Ведь, кружась меж планов и идей,
    Мы нередко, честно говоря,
    Тратим время попросту зазря
    На десятки всяких мелочей.
    
    На тряпье, на пустенькие книжки,
    На раздоры, где не прав никто,
    На танцульки, выпивки, страстишки,
    Господи, да мало ли на что!
    
    И неплохо б каждому из нас,
    А ведь есть душа, наверно, в каждом,
    Вспомнить вдруг о чем-то очень важном,
    Самом нужном, может быть, сейчас.
    
    И, сметя все мелкое, пустое,
    Скинув скуку, черствость или лень,
    Вспомнить вдруг о том, какой ценою
    Куплен был наш каждый мирный день!
    
    И, судьбу замешивая круто,
    Чтоб любить, сражаться и мечтать,
    Чем была оплачена минута,
    Каждая-прекаждая минута,
    Смеем ли мы это забывать?!
    
    И, шагая за высокой новью,
    Помните о том, что всякий час
    Вечно смотрят с верой и любовью
    Вслед вам те, кто жил во имя вас!



    Преследование (Борис Леонидович Пастернак)

    Мы настигали неприятеля.
    Он отходил. И в те же числа,
    Что мы бегущих колошматили,
    Шли ливни и земля раскисла.
    
    Когда нежданно в коноплянике
    Показывались мы ватагой,
    Их танки скатывались в панике
    На дно размокшего оврага.
    
    Bезде встречали нас известия,
    Как, все растаптывая в мире,
    Командовали эти бестии,
    Насилуя и дебоширя.
    
    От боли каждый, как ужаленный,
    За ними устремлялся в гневе
    Через горящие развалины
    И падающие деревья.
    
    Деревья падали, и в хворосте
    Лесное пламя бесновалось.
    От этой сумасшедшей скорости
    Все в памяти перемешалось.
    
    Своих грехов им прятать не во что.
    И мы всегда припоминали
    Подобранную в поле девочку,
    Которой тешились канальи.
    
    За след руки на мертвом личике
    С кольцом на пальце безымянном
    Должны нам заплатить обидчики
    Сторицею и чистоганом.
    
    В неистовстве как бы молитвенном
    От трупа бедного ребенка
    Летели мы по рвам и рытвинам
    За душегубами вдогонку.
    
    Тянулись тучи с промежутками,
    И сами, грозные, как туча,
    Мы с чертовней и приабутками
    Давили гнезда их гадючьи.



    Разведчики (Борис Леонидович Пастернак)

    Синело небо. Было тихо.
    Трещали на лугу кузнечики.
    Нагнувшись, низкою гречихой
    К деревне двигались разведчики.
    
    Их было трое, откровенно
    Отчаянных до молодечества,
    Избавленных от пуль и плена
    Молитвами в глуби отечества.
    
    Деревня вражеским вертепом
    Царила надо всей равниною.
    Луга желтели курослепом,
    Ромашками и пастью львиною.
    
    Вдали был сад, деревьев купы,
    Толпились немцы белобрысые,
    И под окном стояли группой
    Вкруг стойки с канцелярской крысою.
    
    Всмотрясь и головы попрятав,
    Разведчики, недолго думая,
    Пошли садить из автоматов,
    Уверенные и угрюмые.
    
    Деревню пересуматошить
    Трудов не стоило особенных.
    Взвилась подстреленная лошадь,
    Мелькнули мертвые в колдобинах.
    
    И как взлетают арсеналы
    По мановенью рук подрывника,
    Огню разведки отвечала
    Bся огневая мощь противника.
    
    Огонь дал пищу для засечек
    На наших пунктах за равниною.
    За этой пищею разведчик
    И полз сюда, в гнездо осиное.
    
    . . . . . . . . . . . . . . .
    Давно шел бой. Он был так долог,
    Что пропадало чувство времени.
    Разрывы мин из шестистволок
    Забрасывали небо теменью.
    
    Наверно, вечер. Скоро ужин.
    В окопах дома щи с бараниной.
    А их короткий век отслужен:
    Они контужены и ранены.
    
    . . . . . . . . . . . . .
    Валили наземь басурмане,
    Зеленоглазые и карие.
    Поволокли, как на аркане,
    За палисадник в канцелярию.
    
    Фуражки, морды, папиросы
    И роем мухи, как к покойнику.
    Вдруг первый вызванный к допросу
    Шагнул к ближайшему разбойнику.
    
    Он дал ногой в подвздошье вору
    И, выхвативши автомат его,
    Очистил залпами контору
    От этого жулья проклятого.
    
    Как вдруг его сразила пуля.
    Их снова окружили кучею.
    Два остальных рукой махнули.
    Теперь им гибель неминучая.
    
    Вверху задвигались стропила,
    Как бы в ответ их маловерию,
    Над домом крышу расщепило
    Снарядом нашей артиллерии.
    
    Дом загорелся. B суматохе
    Метнулись к выходу два пленника,
    И вот они в чертополе
    Бегут задами по гуменнику.
    
    По ним стреляют из-за клети.
    Момент и не было товарища.
    И в поле выбегает третий
    И трет глаза рукою шарящей.
    
    Все день еще, и даль объята
    Пожаром солнца сумасшедшего.
    Но он дивится не закату,
    Закату удивляться нечего.
    
    Садится солнце в курослепе,
    И вот что, вот что не безделица:
    В деревню входят наши цепи,
    И пыль от перебежек стелется.
    
    Без памяти, забыв раненья,
    Руками на бегу работая,
    Бежит он на соединенье
    С победоносною пехотою.



    Рассказ танкиста (Александр Трифонович Твардовский)

    Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку,
    И только не могу себе простить:
    Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
    А как зовут, забыл его спросить.
    
    Лет десяти-двенадцати. Бедовый,
    Из тех, что главарями у детей,
    Из тех, что в городишках прифронтовых
    Встречают нас как дорогих гостей.
    
    Машину обступают на стоянках,
    Таскать им воду вёдрами — не труд,
    Приносят мыло с полотенцем к танку
    И сливы недозрелые суют…
    
    Шёл бой за улицу. Огонь врага был страшен,
    Мы прорывались к площади вперёд.
    А он гвоздит — не выглянуть из башен, —
    И чёрт его поймёт, откуда бьёт.
    
    Тут угадай-ка, за каким домишкой
    Он примостился, — столько всяких дыр,
    И вдруг к машине подбежал парнишка:
    — Товарищ командир, товарищ командир!
    
    Я знаю, где их пушка. Я разведал…
    Я подползал, они вон там, в саду…
    — Да где же, где?.. — А дайте я поеду
    На танке с вами. Прямо приведу.
    
    Что ж, бой не ждёт. — Влезай сюда, дружище! —
    И вот мы катим к месту вчетвером.
    Стоит парнишка — мины, пули свищут,
    И только рубашонка пузырём.
    
    Подъехали. — Вот здесь. — И с разворота
    Заходим в тыл и полный газ даём.
    И эту пушку, заодно с расчётом,
    Мы вмяли в рыхлый, жирный чернозём.
    
    Я вытер пот. Душила гарь и копоть:
    От дома к дому шёл большой пожар.
    И, помню, я сказал: — Спасибо, хлопец! —
    И руку, как товарищу, пожал…
    
    Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку,
    И только не могу себе простить:
    Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
    Но как зовут, забыл его спросить.



    Русская земля (Илья Григорьевич Эренбург)

    Мяли танки теплые хлеба,
    И горела, как свеча, изба.
    Шли деревни. Не забыть вовек
    Визга умирающих телег,
    Как лежала девочка без ног,
    Как не стало на земле дорог.
    Но тогда на жадного врага
    Ополчились нивы и луга,
    Разъярился даже горицвет,
    Дерево и то стреляло вслед,
    Ночью партизанили кусты
    И взлетали, как щепа, мосты,
    Шли с погоста деды и отцы,
    Пули подавали мертвецы,
    И, косматые, как облака,
    Врукопашную пошли века.
    Шли солдаты бить и перебить,
    Как ходили прежде молотить.
    Смерть предстала им не в высоте,
    А в крестьянской древней простоте,
    Та, что пригорюнилась, как мать,
    Та, которой нам не миновать.
    Затвердело сердце у земли,
    А солдаты шли, и шли, и шли,
    Шла Урала темная руда,
    Шли, гремя, железные стада,
    Шел Смоленщины дремучий бор,
    Шел глухой, зазубренный топор,
    Шли пустые, тусклые поля,
    Шла большая русская земля.
    
    

    1941 или 1942


    Смелость (Борис Леонидович Пастернак)

    Безыменные герои
    Осажденных городов,
    Я вас в сердце сердца скрою,
    Ваша доблесть выше слов.
    
    В круглосуточном обстреле,
    Слыша смерти перекат,
    Вы векам в глаза смотрели
    С пригородных баррикад.
    
    Вы ложились на дороге
    И у взрытой колеи
    Спрашивали о подмоге
    И не слышно ль, где свои.
    
    А потом, жуя краюху,
    По истерзанным полям
    Шли вы, не теряя духа,
    К обгорелым флигелям.
    
    Вы брались рукой умелой
    Не для лести и хвалы,
    А с холодным знаньем дела
    За ружейные стволы.
    
    И не только жажда мщенья,
    Но спокойный глаз стрелка,
    Как картонные мишени,
    Пробивал врагу бока.
    
    Между тем слепое что-то,
    Опьяняя и кружа,
    Увлекало вас к пролету
    Из глухого блиндажа.
    
    Там в неистовстве наитья
    Пела буря с двух сторон.
    Ветер вам свистел в прикрытье:
    Ты от пуль заворожен.
    
    И тогда, чужие миру,
    Не причислены к живым,
    Вы являлись к командиру
    С предложеньем боевым.
    
    Вам казалось все пустое!
    Лучше, выиграв, уйти,
    Чем бесславно сгнить в застое
    Или скиснуть взаперти.
    
    Так рождался победитель:
    Вас над пропастью голов
    Подвиг уносил в обитель
    Громовержцев и орлов.



    Смерть сапера (Борис Леонидович Пастернак)

    Мы время по часам заметили
    И кверху поползли по склону.
    Bот и обрыв. Мы без свидетелей
    У края вражьей обороны.
    
    Вот там она, и там, и тут она
    Везде, везде, до самой кручи.
    Как паутиною опутана
    Вся проволкою колючей.
    
    Он наших мыслей не подслушивал
    И не заглядывал нам в душу.
    Он из конюшни вниз обрушивал
    Свой бешеный огонь по зуше.
    
    Прожекторы, как ножки циркуля,
    Лучом вонзались в коновязи.
    Прямые поподанья фыркали
    Фонтанами земли и грязи.
    
    Но чем обстрел дымил багровее,
    Тем равнодушнее к осколкам,
    В спокойсти и хладнокровии
    Работали мы тихомолком.
    
    Со мною были люди смелые.
    Я знал, что в проволочной чаще
    Проходы нужные проделаю
    Для битвы завтра предстоящей.
    
    Вдруг одного сапера ранило.
    Он отползал от вражьих линий,
    Привстал, и дух от боли заняло,
    И он упал в густой полыни.
    
    Он приходил в себя урывками,
    Осматривался на пригорке
    И щупал место под нашивками
    На почерневшей гимнастерке.
    
    И думал: глупость, оцарапали,
    И он отвалит от казани,
    К жене и детям вверх к сарапулю,
    И вновь и вновь терял сознанье.
    
    Все в жизни может быть издержано,
    Изведаны все положенья,
    Следы любви самоотверженной
    Не подлежат уничтоженью.
    
    Хоть землю грыз от боли раненый,
    Но стонами не выдал братьев,
    Врожденной стойкости крестьянина
    И в обмороке не утратив.
    
    Его живым успели вынести.
    Час продышал он через силу.
    Хотя за речкой почва глинистей,
    Там вырыли ему могилу.
    
    Когда, убитые потерею,
    К нему сошлись мы на прощанье,
    Заговорила артиллерия
    В две тысячи своих гортаней.
    
    В часах задвигались колесики.
    Проснулись рычаги и шкивы.
    К проделанной покойным просеке
    Шагнула армия прорыва.
    
    Сраженье хлынуло в пробоину
    И выкатилось на равнину,
    Как входит море в край застроенный,
    С разбега проломив плотину.
    
    Пехота шла вперед маршрутами,
    Как их располагал умерший.
    Поздней немногими минутами
    Противник дрогнул у завершья.
    
    Он оставлял снарядов штабели,
    Котлы дымящегося супа,
    Все, что обозные награбили,
    Палатки, ящики и трупы.
    
    Потом дорогою завещанной
    Прошло с победами все войско.
    Края расширившейся трещины
    У криворожья и пропойска.
    
    Мы оттого теперь у гомеля,
    Что на поляне в полнолунье
    Своей души не экономили
    B пластунском деле накануне.
    
    Жить и сгорать у всех в обычае,
    Но жизнь тогда лишь обессмертишь,
    Когда ей к свету и величию
    Своею жертвой путь прочертишь.



    Солдат (Зелёной ракетой) (Павел Николаевич Шубин)

    Зелёной ракетой 
    Мы начали ту 
    Атаку 
    На дьявольскую высоту. 
    
    Над сумрачной Лицей 
    Огонь закипел, 
    И ты распрямиться 
    Не смог, не успел. 
    
    Но взглядом неробким 
    Следил, неживой, 
    Как бился на сопке 
    Отряд штурмовой, 
    
    Как трижды катились 
    С вершины кривой, 
    Как трижды сходились 
    Опять в штыковой: 
    
    Удар и прыжок - 
    На вершок, 
               на аршины, 
    И рваный флажок 
    Заалел над вершиной. 
    
    В гранитной могиле, 
    Сухой и крутой, 
    Тебя мы зарыли 
    Под той высотой. 
    
    На той высоте 
    До небес взнесена 
    Во всей красоте 
    Вековая сосна. 
    
    Ей жить - охранять 
    Твой неначатый бой, 
    Иголки ронять, 
    Горевать над тобой. 
    
    А мне не избыть, 
    Не забыть до конца 
    Твою 
         не убитую 
    Ярость бойца. 
    
    В окопе холодном, 
    Безмолвный уже, 
    Ты всё на исходном 
    Лежишь рубеже. 
    
    И, сжатый в пружину, 
    Мгновенья, года 
    Готов - на вершину, 
    В атаку, туда, 
    
    Где в пламя рассвета, 
    Легка и грустна, 
    Зелёной ракетой 
    Взлетает сосна.

    1945


    Ты вернешься (Юлия Владимировна Друнина)

    Машенька, связистка, умирала
    На руках беспомощных моих.
    А в окопе пахло снегом талым,
    И налет артиллерийский стих.
    Из санроты не было повозки,
    Чью-то мать наш фельдшер величал.
    
    …О, погон измятые полоски
    На худых девчоночьих плечах!
    И лицо — родное, восковое,
    Под чалмой намокшего бинта!..
    
    Прошипел снаряд над головою,
    Черный столб взметнулся у куста…
    
    Девочка в шинели уходила
    От войны, от жизни, от меня.
    Снова рыть в безмолвии могилу,
    Комьями замерзшими звеня…
    
    Подожди меня немного, Маша!
    Мне ведь тоже уцелеть навряд…
    
    Поклялась тогда я дружбой нашей:
    Если только возвращусь назад,
    Если это совершится чудо,
    То до смерти, до последних дней,
    Стану я всегда, везде и всюду
    Болью строк напоминать о ней —
    Девочке, что тихо умирала
    На руках беспомощных моих.
    
    И запахнет фронтом — снегом талым,
    Кровью и пожарами мой стих.
    
    Только мы — однополчане павших,
    Их, безмолвных, воскресить вольны.
    Я не дам тебе исчезнуть, Маша, —
    Песней возвратишься ты с войны!



    Убей (Илья Григорьевич Эренбург)

    Как кровь в виске твоем стучит,
    Как год в крови, как счет обид,
    Как горем пьян и без вина,
    И как большая тишина,
    Что после пуль и после мин,
    И в сто пудов, на миг один,
    Как эта жизнь — не ешь, не пей
    И не дыши — одно: убей!
    За сжатый рот твоей жены,
    За то, что годы сожжены,
    За то, что нет ни сна, ни стен,
    За плач детей, за крик сирен,
    За то, что даже образа
    Свои проплакали глаза,
    За горе оскорбленных пчел,
    За то, что он к тебе пришел,
    За то, что ты — не ешь, не пей,
    Как кровь в виске — одно: убей!



    "Я знаю, никакой моей вины" (Александр Трифонович Твардовский)

    Я знаю, никакой моей вины
    В том, что другие не пришли с войны,
    В то, что они - кто старше, кто моложе -
    Остались там, и не о том же речь,
    Что я их мог, но не сумел сберечь, -
    Речь не о том, но все же, все же, все же...



    "Я курила недолго, давно — на войне" (Юлия Владимировна Друнина)

    Я курила недолго, давно — на войне.
    (Мал кусочек той жизни, но дорог!)
    До сих пор почему-то вдруг слышится мне:
    «Друг, оставь «шестьдесят» или «сорок»!»
    
    И нельзя отказаться — даешь докурить.
    Улыбаясь, болтаешь с бойцами.
    И какая-то новая крепкая нить
    Возникала тогда меж сердцами.
    
    А за тем, кто дымит, уже жадно следят,
    Не сумеет и он отказаться,
    Если кто-нибудь скажет:
    «Будь другом, солдат!» —
    И оставит не «сорок», так «двадцать».
    
    Было что-то берущее за душу в том,
    Как делились махрой на привале.
    Так делились потом и последним бинтом,
    За товарища жизнь отдавали…
    
    И в житейских боях я смогла устоять,
    Хоть бывало и больно, и тяжко,
    Потому что со мною делились опять,
    Как на фронте, последней затяжкой.



    "Я столько раз видала рукопашный" (Юлия Владимировна Друнина)

    Я столько раз видала рукопашный,
    Раз наяву. И тысячу — во сне.
    Кто говорит, что на войне не страшно,
    Тот ничего не знает о войне.



    "Я убит подо Ржевом" (Александр Трифонович Твардовский)

    Я убит подо Ржевом,
    В безымянном болоте,
    В пятой роте,
                            На левом,
    При жестоком налете.
    
    Я не слышал разрыва
    И не видел той вспышки, -
    Точно в пропасть с обрыва -
    И ни дна, ни покрышки.
    
    И во всем этом мире
    До конца его дней -
    Ни петлички,
                          Ни лычки
    С гимнастерки моей.
    
    Я - где корни слепые
    Ищут корма во тьме;
    Я - где с облаком пыли
    Ходит рожь на холме.
    
    Я - где крик петушиный
    На заре по росе;
    Я - где ваши машины
    Воздух рвут на шоссе.
    
    Где - травинку к травинке -
    Речка травы прядет,
    Там, куда на поминки
    Даже мать не придет.
    
    Летом горького года
    Я убит. Для меня -
    Ни известий, ни сводок
    После этого дня.
    
    Подсчитайте, живые,
    Сколько сроку назад
    Был на фронте впервые
    Назван вдруг Сталинград.
    
    Фронт горел, не стихая,
    Как на теле рубец.
    Я убит и не знаю -
    Наш ли Ржев наконец?
    
    Удержались ли наши
    Там, на Среднем Дону?
    Этот месяц был страшен.
    Было все на кону.
    
    Неужели до осени
    Был за н и м уже Дон
    И хотя бы колесами
    К Волге вырвался о н?
    
    Нет, неправда! Задачи
    Той не выиграл враг.
    Нет же, нет! А иначе,
    Даже мертвому, - как?
    
    И у мертвых, безгласных,
    Есть отрада одна:
    Мы за родину пали,
    Но она -
                    Спасена.
    
    Наши очи померкли,
    Пламень сердца погас.
    На земле на проверке
    Выкликают не нас.
    
    Мы - что кочка, что камень,
    Даже глуше, темней.
    Наша вечная память -
    Кто завидует ей?
    
    Нашим прахом по праву
    Овладел чернозем.
    Наша вечная слава -
    Невеселый резон.
    
    Нам свои боевые
    Не носить ордена.
    Вам все это, живые.
    Нам - отрада одна,
    
    Что недаром боролись
    Мы за родину-мать.
    Пусть не слышен наш голос,
    Вы должны его знать.
    
    Вы должны были, братья,
    Устоять как стена,
    Ибо мертвых проклятье -
    Эта кара страшна.
    
    Это горькое право
    Нам навеки дано,
    И за нами оно -
    Это горькое право.
    
    Летом, в сорок втором,
    Я зарыт без могилы.
    Всем, что было потом,
    Смерть меня обделила.
    
    Всем, что, может, давно
    Всем привычно и ясно.
    Но да будет оно
    С нашей верой согласно.
    
    Братья, может быть, вы
    И не Дон потеряли
    И в тылу у Москвы
    За нее умирали.
    
    И в заволжской дали
    Спешно рыли окопы,
    И с боями дошли
    До предела Европы.
    
    Нам достаточно знать,
    Что была несомненно
    Там последняя пядь
    На дороге военной, -
    
    Та последняя пядь,
    Что уж если оставить,
    То шагнувшую вспять
    Ногу некуда ставить...
    
    И врага обратили
    Вы на запад, назад.
    Может быть, побратимы.
    И Смоленск уже взят?
    
    И врага вы громите
    На ином рубеже,
    Может быть, вы к границе
    Подступили уже?
    
    Может быть... Да исполнится
    Слово клятвы святой:
    Ведь Берлин, если помните,
    Назван был под Москвой.
    
    Братья, ныне поправшие
    Крепость вражьей земли,
    Если б мертвые, павшие
    Хоть бы плакать могли!
    
    Если б залпы победные
    Нас, немых и глухих,
    Нас, что вечности преданы,
    Воскрешали на миг.
    
    О, товарищи верные,
    Лишь тогда б на войне
    Ваше счастье безмерное
    Вы постигли вполне!
    
    В нем, том счастье, бесспорная
    Наша кровная часть,
    Наша, смертью оборванная,
    Вера, ненависть, страсть.
    
    Наше все! Не слукавили
    Мы в суровой борьбе,
    Все отдав, не оставили
    Ничего при себе.
    
    Все на вас перечислено
    Навсегда, не на срок.
    И живым не в упрек
    Этот голос наш мыслимый.
    
    Ибо в этой войне
    Мы различья не знали:
    Те, что живы, что пали, -
    Были мы наравне.
    
    И никто перед нами
    Из живых не в долгу,
    Кто из рук наших знамя
    Подхватил на бегу,
    
    Чтоб за дело святое,
    За советскую власть
    Так же, может быть, точно
    Шагом дальше упасть.
    
    Я убит подо Ржевом,
    Тот - еще под Москвой...
    Где-то, воины, где вы,
    Кто остался живой?!
    
    В городах миллионных,
    В селах, дома - в семье?
    В боевых гарнизонах
    На не нашей земле?
    
    Ах, своя ли, чужая,
    Вся в цветах иль в снегу...
    Я вам жить завещаю -
    Что я больше могу?
    
    Завещаю в той жизни
    Вам счастливыми быть
    И родимой отчизне
    С честью дальше служить.
    
    Горевать - горделиво,
    Не клонясь головой.
    Ликовать - не хвастливо
    В час победы самой.
    
    И беречь ее свято,
    Братья, - счастье свое, -
    В память воина-брата,
    Что погиб за нее.





    Всего стихотворений: 41



    Количество обращений к теме стихотворений: 510







  • Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия